Сведения об авторе
На главную страницу

Содержание


Последние годы на Дальнем Востоке

Кузнечик

В августе 1934 года в нашей части отмечался День Авиации. Приехали гости из соседней части с женами и детьми. Главными в программе праздника были показательные полеты наших летчиков, прыжки с парашютами, а в заключение - катание гостей на самолетах У-2.
Утром всех гостей и хозяев повезли за села на аэродром, который представлял собой большое ровное поле, поросшее низкой зеленой травой. Вдали стояли самолеты.
Нас высадили у края аэродрома и мы расположились на траве в ожидании начала полетов. Праздник начался. Мы с интересом смотрели, как самолеты поднимались в воздух, летали над аэродромом, делали фигуры высшего пилотажа. Но больше всех нам понравились парашютисты. Маленькими черными точками они отрывались от самолета и падали вниз, а мы, с замиранием сердца, ждали, скорее бы раскрылся парашют.
И вот, от черной точки отделялось белое облачко, оно превращалось в большой зонтик и парашютист, только что летящий стремительно вниз, как будто бы повисал на этом спасательном белом цветке и, медленно снижаясь, благополучно опускался на землю.
Выступление парашютистов закончилось и началось катание гостей на самолетах. Мы с Тамочкой, зная, что катанием руководил наш папа, не сомневались, что уж мы-то покатаемся обязательно. Увидев невдалеке папу, мы подбежали к нему, но он велел нам пока играть здесь, объяснив, что в первую очередь летать на самолетах будут гости.
Мы снова отправились на опушку, где довольно весело провели время, гоняясь за огромными кузнечиками. Они перелетали при нашем приближении с места на место, распрямив большие бледно-зеленые крылья. Нам удалось поймать одного крупного кузнечика величиною с мою ладонь. Удержать его в руках было трудно, он с силой вытаскивал ножки, зажатые у меня в пальцах, и мы посадили его в мою панамку, крепко закрыв всевозможные щелочки.
Увлеченные охотой на кузнечиков, мы не заметили, как солнце стало клониться к западу и катание на самолетах закончилось.
Мы с Тамочкой были расстроены тем, что очередь до нас так и не дошла. Папа, поймав наши вопросительные взгляды, улыбнулся и сказал, что чтобы мы не сердились, так как гостей оказалось много, а мы - свои, как-нибудь в другой раз полетим.
А мы и не думали сердиться, понимая, что если папа не мог этого сделать, значит нельзя было. Но другого раза так и не случилось и впервые я поднялась в воздух на пассажирском самолете спустя много лет...
Зато кузнечик, пойманный нами на аэродроме, долго жил у нас в ящичке, наполненном душистой травой, привык к нам и, как нам казалось, узнавал нас. Он должен был сыграть роль первого живого экспоната в нашем домашнем зоопарке, о котором я давно мечтала. Но этой мечте не суждено было случиться, так как кузнечик неожиданно погиб при трагических обстоятельствах.
Кормили мы его насекомыми, из которых его лакомым блюдом были мухи. Я подходила к ящику и снимала закрывающую его марлю. Кузнечик выползал на край ящика и позволял взять себя в руки. Мне казалось, что он был так же рад нашей встрече. Одной рукой я держала его сверху за задние ноги, другой подносила муху. Он обхватывал ее передними четырьмя ножками и мощными челюстями, двигавшимися из стороны в сторону, откусывал у мухи голову, тут же ронял ее на пол и ждал новой.
Однажды при кормежке я отвлеклась, заговорив с кем-то, и кузнечик, съев муху, и не дождавшись новой, неожиданно укусил меня за палец.
Укус такого маленького насекомого конечно не причинил мне сильной боли, но я отчего-то испугалась и с криком отдернула палец, на котором осталась висеть голова несчастного кузнечика.
Увидев его без головы, я еще больше испугалась и закричала еще громче. На крик выбежали мама с Тамарой. Они стали спрашивать, что случилось, а я молча с ужасом смотрела и на крупную голову бедного кузнечика с удивительными бирюзовыми глазами, и на его беспомощное тельце.
Так на этом закончился мой несостоявшийся зоопарк.

Наш клуб

В нашем селе был маленький клуб, вернее кинозал и свой радиоузел. Заведовал клубом красноармеец Саша Ветров, веселый остроумный городской паренек, которого служба в Красной Армии привела в маленькое Уссурийское село. Стройный и симпатичный Саша был активным участником красноармейской самодеятельности и любимцем сельских девчат. Обычно он вел радиопередачу, сообщая красноармейцам, командирам и семьям военнослужащих объявления, новости и подбирал концерты в грамзаписи. Не обходилось и без его остроумных шуток, за которые ему часто попадало от командования.
Однажды, во время трансляции радиоузла, после деловых сообщений прозвучал веселый голос Саши Ветрова:
- А сейчас, уважаемые радиослушатели, передаем концерт. Шура Соколова станцует матросский танец "Яблочко".
Раздались задорные звуки баяна и в такт веселому танцу вдруг тяжело затопали красноармейские сапоги.
Уважаемые радиослушатели долго потешались, представив неповоротливую Шуру Соколову, исполняющую матросскую пляску. А изобретательный Ветров на сей раз получил строгое наказание и был временно отстранен от должности диктора радиоузла.
Мы с Тамочкой любили ходить в клуб, где часто показывали кинофильмы: "Чапаев", "Дочь партизана" с участием Гули Королевой, фильмы о Гражданской войне и коллективизации. Маленький зал был полон народу, в проходе стоял киноаппарат и мы видели, как киномеханик крутил ручку аппарата и менял кассеты, включая свет в зале перед каждой новой частью. Но это нам не мешало и зрители громко подбадривали героев, когда им приходилось трудно, топали ногами и кричали, когда конница неслась на врага.
Однажды мы с Тамочкой опоздали к началу фильма и когда пришли к клубу, дверь оказалась уже закрытой. Картина была интересной и мы решили подождать, когда перед новой частью откроют дверь.
Было уже начало осени, уже совсем стемнело, фонарей тогда на улице не было, а в хатах свет давно погас. Только луна освещала дорогу. По небу быстро плыли тучи. Они набегали на луну и она то исчезала, то вновь появлялась, освещая призрачным светом спящее село.
Было прохладно и чтобы не замерзнуть, да и не скучать в ожидании, мы начали игру. Тамара научила меня скороговорке. Проговаривая ее, мы четко шагали в такт то в одну, то в другую сторону мимо клуба:
На свете все быть может,
Все то, что может быть,
Но быть того не может,
Чего не может быть!
Мы увлеклись игрой слов и, взявшись за руки, дружно маршировали под чеканные строки. Луна все ныряла между облаков и нам казалось, что мы идем сквозь бурю и волны по очень важному заданию.
Не помню сколько раз мы прошагали мимо клуба в четком строю, только, вдруг, двери клуба раскрылись и все стали выходить на улицу. Удивленные мы спросили у зрителя, почему они уходят из кино и услышали в ответ: "Кино окончилось". Нам ничего не оставалось делать, как тоже зашагать к дому.

Осень и зима в Ляличах

Кончилось лето. Стояла удивительно теплая, тихая пора осени - бабье лето. С полей было уже все убрано и только черно-белые сороки, отливая на солнце темной зеленью оперенья, с неумолчной трескотней перелетали с места на место.
Всюду в воздухе летали тонкие паутинки. Случайно взглянув на солнце, я ахнула - оно все было как бы в кружеве паутины, спирально закрученной в его неярких лучах. Это миллионы крошечных путешественников, почти невидимых глазу паучков, перелетали из своих родимых гнезд на новые места. Теплый воздух и ветерок разносил их по белу свету.
Вокруг села ярким золотом горели сопки, убранные в осенний наряд. Крестьяне везли с полей последние дары щедрого лета, а на порогах хат женщины лущили фасоль выбивали огромные круги подсолнечника, убирали огромные большие ярко-оранжевые, с причудливо расписанными узорами "гарбузы" - тыквы. Шумными стайками перелетали вездесущие воробьи.
Мама работал бухгалтером в небольшой конторе и мы, забегая к ней днем, видели по дороге одну и ту же картину: убранные огороды с торчащими сухими будыльями подсолнухов, да кучи ботвы, оставленной подсушиться на солнышке - и она зимой пойдет в ход, годная на растопку больших русских печей.
Тамара уезжала во Владивосток учиться в старших классах, а меня записали в школу, в третий класс. И уже собирали нас на перекличку, и ходили мы в поле, наблюдать осенние перемены в природе и труде людей. На обратном пути, когда мы возвращались с поля, на краю села у меня под ногами что-то зафуркало как заведенный самолет и, прямо на меня из травы, вылетела крупная пестрая курица. Все так же фырча, она поднялась в воздух, чуть не столкнувшись со мной, полетела низко над землей и исчезла в высокой траве. От неожиданности я отпрянула в сторону и спросила у шедшей со мной девочки:
- Что это с курицей?
- А это не курица, а самка фазана, их много здесь, на огородах.
Так я познакомилась с курочкой фазана, а петуха увидела позже, у Архарова, который принес с охоты фазана. Он сделал чучело головы фазана и подарил его мне вместе с красивыми перьями хвоста и крыльев.
Вскоре начались занятия в школе. Ярких эпизодов из школьной жизни я не запомнила, да их, вероятно, и не было. Учительница Евдокия Ивановна, после нашей любимой Лидии Васильевны, мне не понравилась, она была груба с ребятами и не вызывала у меня симпатии.
Запомнила я высокую красивую кудрявую девочку - Екатерину Великую, дочь летчика из нашей части. Она одна была отличницей в классе. Я училась хорошо, но Катя была недосягаемой. Особенно хорошо у нее получалось чистописание. Ее буквы не отличались от прописей в учебнике, а тетради были чистые, аккуратные, с ленточками и картинками на промокашках. Я очень старалась писать также красиво, как Катя и радовалась, когда учительница меня хвалила. Так, благодаря Кате, у меня выработался красивый правильный почерк, который пригодился мне впоследствии.
Наступила зима. Училась я во вторую смену. Школа была маленькая, деревянная. В ней было всего две комнаты и четыре группы учащихся, с первого по четвертый класс.
Однажды, возвращаясь из школы, я была уже недалеко от дома, как вдруг увидела, что к колодцу, мимо которого я проходила, скачут на водопой три лошади. Далеко за ними, с ведром идет конюх. Я попятилась назад, чтобы избежать встречи с ними, и оказалась на большой наледи, образовавшейся от слива воды из колодца в деревянное корыто. Ноги у меня заскользили и, чтобы не упасть, я остановилась и со страхом смотрела на приближающихся коней. Кони были молоды и веселы.
Первый жеребчик подскакал ко мне и начал со мной играть, подпрыгивая и поднимаясь на дыбы. Я едва успевала отступить в сторону, чтобы отстраниться от копыт, с грохотом опускающихся на лед рядом со мной. Не знаю, сколько бы еще продолжалось эта игра, если бы не подошел конюх и, замахнувшись на шалуна, не отогнал его от меня. А я еле-еле скатилась с наледи и бросилась со всех ног к дому.
Это была третья, довольно неприятная встреча с лошадьми. С тех пор я долго боялась их и не думала, что мне когда-нибудь придется не только близко встретиться, но и подружиться с конем. Но это произошло несколько лет спустя, когда шла война и мне доверили настоящего боевого коня.

Поездка во Владивосток

Еще осенью 1934 года Тамара вместе с папой уехала во Владивосток, где поступила в 8-й класс и осталась жить в интернате для детей военнослужащих.
Однажды мы собрались навестить сестру. Поезд наш шел поздно ночью. С вечера мы приехали на вокзал. Зал ожидания был переполнен. Свободных мест не было, все проходы были заставлены вещами и заняты людьми. Поздно вечером мы пошли в ресторан, где заказали скромный ужин. Народу в ресторане было немного, и мы остались сидеть за столиком. Папа время от времени заказывал чай. Мне очень хотелось спать, все тело покалывало, глаза слипались. Папа положил между своим и маминым стульями наш дорожный чемодан, расстелил на нем свою шинель и уложил меня. Подошел официант и стал что-то говорить папе. Папа ответил ему негромко, но лицо у него было строгим.
Официант ушел и скоро вернулся с каким-то полным мужчиной. Они что-то говорили, показывали на меня, ноя уже смутно это видела и скоро заснула. Несколько раз приводили они разных лиц, но папа не разбудил меня идти на поезд. Скромный и дисциплинированный, папа был очень решительным и настойчивым, когда дело касалось здоровья и удобства нас, детей.
Во Владивосток мы приехали днем. С вокзала мы поехали на Ленинскую, где находился интернат. Город, расположенный на горе над бухтой Золотой Рог, был очень живописен.
Днем мы пошли с Тамарой к морю. Оно навсегда запечатлелось в моей душе, теплое, ни с чем не сравнимое, наполненное своеобразной морской жизнью, в окружении богатой природы Приморского края. Но ближе с красотой и богатством Приморья я познакомилась в летнем пионерском лагере на 19-ом километре от Владивостока, о чем речь будет впереди.

Переезд в город Никольск-Уссурийск

В середине лета 1935 года мы переехали в Никольск-Уссурийск и жили там до апреля 1938 года. Это было время народного энтузиазма строителей нового советского общества, время расцвета авиации, освоения Севера и Северного морского пути.
Мы - дети, с интересом следили за событиями в нашей стране: за героическим рейдом челюскинцев, их спасением отважными летчиками, за отважным рейдом Первой полярной станции Северный Полюс - смелыми полярниками-папанинцами.
У многих ребят нашего поколения дома были "Красные уголки", где над столиком для занятий, прямо на стене, мы наклеивали портреты вождей и любимых героев и вырезки из газет с сообщениями о подвигах наших моряков, летчиков, о спасении челюскинцев, о встрече четверки папанинцев в Москве.
Уже в это время я начинала писать свои первые стихотворения, посвященные этим событиям, и, в частности, героям-папанинцам. В памяти сохранились некоторые строки из них:
...На большой полярной льдине четверо стоят,
Алый флаг над головою высоко поднят.
Этой ночью в темном море видели огни,
Этой ночью теплоходы двигались во льды.
Скорой встрече теплоходов им не миновать
И папанинцы палатки стали разбирать.
По стране огромной нашей радость разлилась
И папанинцам навстречу песня понеслась! ...
В это время мы все восхищались смелостью летчика Валерия Чкалова, Беспосадочный перелет его в Северную Америку через Северный полюс - завоевал наши сердца. Мы играли в папанинцев, в Чкалова, Байдукова, Белякова.
В Кремле получали ордена простые труженики - Мария Демченко, первая трактористка Паша Ангелина. На всю страну прогремели имена сестер Дуси и Маруси Виноградовых. В моем "Красном уголке" я вырезала из газеты и наклеила фотографию узбекской девочки Мамлакат Наханговой - сборщицы хлопка, награжденной за труд.
Мы, школьники, очень любили Красную Армию. В школах головными уборами для пионеров и старших школьников были военные пилотки со звездочками из яркого сукна разных цветов (по роду войск). В нашей школе были голубые - цвет летчиков. Мы с гордостью носили эти пилотки. И даже потом, когда я вернулась в свой родной Воронеж, я продолжала носить свою пилотку.
Большим уважением и любовью пользовалась не только у нас, школьников, но и у всего населения, Особая Краснознаменная Дальневосточная Армия (ОКДВА). В первую осень нашей жизни в Никольск-Уссурийске ОКДВА принимала участие в больших маневрах. Так назывались тогда военные учения. Помню великую радость, наполнившую город: "Краснознаменная Дальневосточная Армия возвращается с маневров"!
Эта весть всполошила город. Все стали готовиться к встрече. Мы шили и вышивали красивые сумочки для подарков и любовно подбирали их. Помню, что я вышла красивый, на мой взгляд, кисет (тогда солдатам выдавали махорку). Положила туда всякую нужную для солдата мелочь: одеколон, носовые платки и подворотнички, маленькие карманные шахматы и домино, конфеты и другое.
С нетерпением все ждали прибытия Красной Армии. С утра улицы города, по которым должна была пройти Красная Армия, были заполнены людьми, все были с большими букетами красивых цветов. Оркестры всего города вышли на встречу.
И вот оживление в длинной веренице людей, лентой протянувшейся вдоль всего пути. Раздались звуки оркестра "По долинам и по взгорьям" и мы увидели вдалеке приближение войска. Впереди рот и батальонов шли командиры. Уставшие, запыленные, в выцветших гимнастерках, в полном походном обмундировании шли мужественные, подтянутые, в четком строю красноармейцы.
Возгласы, люди бросились к своим воинам, обнимали их, обсыпали цветами, дарили многочисленные подарки, среди которых я видела гитары с яркими бантами, мандолины, гармошки, баян.
Такой близости народа к своей Армии, такой радушной встречи своих защитников в мирное время, я никогда ни раньше, ни после, не видела. Весь день гремела в городе музыка, а вечером отдохнувшие красноармейцы приняли участие во всенародном гулянии на всех площадях, а порой и на улицах, под звуки духовых оркестров были танцы.
Приехав в город, мы временно разместились на квартире в доме, где жил папин племянник - Вениамин Павлович. Это с ним, командиром танкового эшелона, мы повстречались в пути на Дальний Восток.
Дядя Виня, как мы с Тамочкой звали его, сам предложил нам поселиться с ним, пока мы подыщем себе квартиру. Жил он со своей женой Полиной в небольшой комнатке, снимая ее у хозяина. Они очень тепло приняли нас, стараясь создать нам наибольшие удобства и уют.
Хозяева дома, по фамилии Чабан, были очень гостеприимными людьми из украинских переселенцев Столыпинских времен, выселенных с Украины на новые земли Сибири и Дальнего Востока. Семья состояла из отца, рабочего завода, матери-домохозяйки и троих детей, младшие из которых Валя и Леня были нашими одногодками. Чабаны отдали в наше распоряжение большую комнату - "зал" - всю уставленную, как оранжерея, огромными цветами. Сами хозяева расположились в двух маленьких комнатах.
Мы с Тамочкой быстро подружились с Валей и Леней и жили очень весело. У Чабанов был просторный двор и огород, в котором была целая галерея георгинов. Позже мы узнали, что георгины были любимыми цветами горожан и к концу лета все палисадники и огороды пылали и переливались от многообразия этих прекрасных цветов.
В доме у Чабанов был идеальный порядок. Их культом были цветы, за которыми тщательно и с любовью ухаживали дети. Полы мылись по субботам горячей водой с песком, старательно и умело. Мыли полы дети. Широкие белые некрашеные доски после мытья светились особым белым матовым цветом, застилались пестрыми ткаными половиками и придавали всему дому парадный и торжественный вид.
В выходные дни мы, вместе с дядей Виней, тетей Полиной, Валей и Леней ходили за город на рыбалку. Никольск-Уссурийск, так же как и Ляличи, был окружен со всех сторон невысокими остроконечными сопками. Недалеко за городом протекала речка Суйфун. Мы очень хорошо проводили дни отдыха на природе. Нам рассказывали, что недалеко от города, в сопках, есть минеральный источник типа "нарзан". И как-то, вместе с семьями папиных сослуживцев, мы ездили туда на машине, хорошо провели день и привезли бутылки со вкусной минеральной водой.
На огороде у Чабанов стоял новый курятник - небольшой дощатый домик, в который собирались перевести кур. В него, нагнувшись, мы все четверо заходили и удобно там размещались. Этот домик нам отдали во временное пользование. Мы выбелили его, поставили маленькие скамеечки и стол-табуретку, на крошечное окошко сшили занавески и играли в нем днем, читали книги, обедали.
Так первое лето жизни в городе, принесло нам новые радости и новых друзей.
Но скоро папа нашел для нас квартиру и мы "переехали" от Чабанов, вернее перешли, так как ехали только наши сундуки и чемоданы. Квартира была всего через несколько дворов от Чабанов и мы по-прежнему продолжали встречаться с новыми друзьями.
Хозяйка наша, Ирина Сазоновна, жила с мужем и сыном в доме, состоявшем из двух комнат и просторной кухни. Во дворе были две большие собаки - немецкие овчарки - Джон и Роберт. Джон был старый, воспитанный, ходил по двору свободно. Он не трогал никого из живущих в доме, но входящих в дом не выпускал, встав в грозной позе у дверей, до команды хозяев. Роберт был еще молодой, не обученный пес, большую часть времени он был привязан, так как без предупреждения бросался на людей и в порыве гнева мог тяпнуть и хозяйку, неосторожно подошедшую к нему в эту минуту. Когда Роберт привык к нам, его чаще стали спускать с привязи, предупредив нас, чтобы мы ходили по двору степенно и ни в коем случае не бежали, - бегущих он не переносит.
Однажды я забыла это предупреждение, за что и поплатилась. Как-то в выходной день мы собрались на рыбалку. К окну прибежал Леня и стал меня звать, чтобы показать червей, которых он накопал для рыбалки. Я, забыв о предупреждении Ирины Сазоновны, бросилась из комнаты во двор, но не успела добежать до ворот, как Роберт, мирно игравший с сыном хозяйки "в камушек", кинулся за мной, с рычанием налетел и покусал. Рыбалку пришлось отменить, я, намазанная йодом, лежала на кровати, а Роберта наказали, привязав в углу двора. Однако "раны" мои скоро зажили и этот инцидент не помешал нам с Робертом остаться друзьями.
Однажды в калитку к нам вошел нищий старик. Вид его вызвал у Роберта бурю негодования и я, боясь что он сорвется с цепи и покусает дедушку, просила того подождать за калиткой, пока я вынесу ему чего-нибудь. Но старик не испугался собаки, спросил "как звать собачку" и сказал, что собак не надо бояться, тогда они не тронут. "Вот, смотри!" - с этими словами, ласково повторяя: "Роберт, Роберт" - он смело подошел к собаке, погладил ее по голове и пнул ногой камень, в который обычно Роберт любил играть.
Забыв о своей неприязни к пришедшему, Роберт кинулся за камнем, принес его в зубах и положил к ногам деда, ожидая продолжения игры. Дед еще раз бросил камень и сказал, обращаясь ко мне: "А отходить надо осторожно, потихоньку, вот так..." И он медленно начал отступать задом, все также ласково разговаривая с собакой. Когда старик отступил на несколько шагов, Роберт, как бы опомнившись, рванулся с цепи, залаял, но уже было поздно.
Этот урок я запомнила на всю жизнь и много раз проверяла его на практике. И он ни разу не подвел меня. Я подходила к собакам, привязанным на цепь, лающим на меня и всегда они сразу успокаивались и позволяли себя погладить. Но отходить надо было с величайшей осторожностью. Это не раз спасало меня от неожиданно нападавших на меня собак. Я останавливалась. Протягивала навстречу собаке руки, расслабившись, - тут нужно показать собаке, что не боишься ее, - миролюбиво разговаривала с ней до тех пор, пока она, остановившись в удивлении, не уходила, потеряв ко мне интерес или, с кипевшей еще злобой, засовывала мою руку в пасть, жевала ее не прокусывая, до тех пор, пока хозяева, опомнившись, не прибегали, чтобы привязать свою собачку. Я при этом ласково смотрела в глаза собаке, жевавшей мою руку, и нежно, растягивая слова, говорила: "Соба-ачка, не надо меня жева-ать, хозя-айка, привяжите свою соба-ачку, а то она меня съе-ест, пока вы будете в остолбенении стоять на ме-есте..."
Велика народная мудрость! Надо уметь воспользоваться этой мудростью и опытом, собранным по крупицам в нелегкой борьбе с житейскими невзгодами, и беречь их, передавая из поколения в поколение.

Пионерлагерь на 19-ом километре

В августе мы с Тамочкой поехали в пионерский лагерь от нашей воинской части, находившийся на 19-м километре от Владивостока. Мама поступила туда на работу бухгалтером и ей дали для меня путевку. Тамара стала работать там пионервожатой.
Еще в городе нам сшили пионерскую форму: белый полотняный костюм, состоявший из рубашки с длинным рукавом, на запонках с пионерской эмблемой и короткой юбочкой-клеш. Я уже была пионеркой и мама купила мне пионерский галстук с пионерским зажимом. На всех торжественных линейках и сборах мы были в белоснежной форме.
Пионерский лагерь располагался на берегу Японского моря. От моря территория лагеря отделялась железной дорогой. К ней мы спускались из леса и, перейдя ее, террасой ниже выходили на широкую полосу пляжа - чистого золотистого песка. С другой стороны лагерь своими воротами выходил на шоссе, вдоль которого тянулись нескончаемые леса.
Я уже говорила, что в Приморском крае причудливо смешала южные, субтропические и северные таежные растения. На побережье Японского моря это смешение было еще заметнее и среди растений, и среди животных. Среди березы, ольхи, ясеня встречались пробковый дуб, маньчжурский орех, сосна и лиственница. Лианы дикого винограда, встречающиеся в глубине лесов, так густо обвивали гигантские стволы, что создавалось впечатление джунглей.
Мир животных уссурийских лесов был также богат и разнообразен. В тайге водились медведи, из которых наиболее частым был черный гималайский медведь или белогрудка. Можно было встретиться с оленем-изюбрем, кабаном, рысью, белкой, бурундуком. Были в тайге тигры, росомахи. Правда нам не встречались тигры и кабаны, живущие в тайге, но на территории лагеря мы видели бурундуков, белок, зайцев и других мелких животных. А пробковые деревья росли на территории нашего лагеря.
Ярким и разнообразным был мир птиц и насекомых. Все они отличались яркостью окраски, а насекомые - большими размерами. Здесь я встретилась с загадочным синим махаоном и другими огромными бабочками, о которых я расскажу подробнее.

Встреча с чудом

Первая встреча с синей бабочкой произошла, когда мы вместе с мамой пошли купаться в море. Купаясь, мы вдруг заметили приближавшуюся к нам, летящую над самой поверхностью моря, синюю птицу. Она странно взмахивала крыльями, а когда подлетела ближе, мы увидели у нее тонкий, раздвоенный как у ласточки, хвостик. И тут только поняли, что это не птица, а огромная синяя бабочка. Она также быстро исчезла, как и появилась. Потом мы часто видели этих чудо-бабочек. Они появлялись днем и часто пролетали над морем, почти касаясь поверхности воды. Ребята брызгали на них водой и часто, отяжелев от воды, те падали в море. Так я увидела ближе это синее чудо. Темно-синие крылья с зеленым отливом имели внизу изящные хвостики. Размах крыльев достигал 10-11 см. Некоторые мальчишки имели уже таких бабочек и я уговорила их отдать бабочку в мою коллекцию. К концу сезона у меня были три синих бабочки и две огромные ночные - сатурнии. С дальневосточными сатурниями я скоро познакомилась в лагере. Ночью эти бабочки, до 13 см в размахе крыльев, слетались к нашим домикам и кружились в хороводе вокруг лампочек, горящих на террасах. Мы спали и не видели их, но мне рассказывала Тамара.
И вот, однажды, по моей просьбе, Тамочка разбудила меня и я увидела чудо: в неярком свете ночных лампочек летали, порхали невиданные создания размером с птичек. С тех пор я загорелась мечтой увидеть этих бабочек ближе, разглядеть. Мечта скоро сбылась и в моей коллекции появилось две крупные бабочки-сатурнии.
Бабочки имели прямые округленные крылья темно-песочного цвета. На верхних крыльях, в верхнем углу было по одному "слюдяному" кругу, размером в копеечную монету, обрамленному темно-розовой "бархатной" каймой. Такая же кайма обрамляла крылья сверху. Тельце толстое, как у ночных бабочек, было густо покрыто волосами песочного цвета, а усики были сложно устроены и напоминали птичье перо.
В лагере я собрала много красивых бабочек и жуков и дома сделала большую коллекцию насекомых Приморского края.
Видела я и других необычных крупных бабочек, немного меньших по размеру, чем синие- черных, с крупными белыми горошинами на крыльях. Эти бабочки жили на верхушках высоких деревьев, мы видели их мелькающие на солнце элегантные крылья. Но вниз они спускались редко и поэтому ни у кого из лагерных коллекционеров не было такой бабочки. Этих черно-белых бабочек я не видела ни в одной книге о насекомых, как и точного портрета синей красавицы, хотя название ее я узнала: "Хвостоносец Маака".

Жизнь в лагере

Наш лагерь был не совсем обычный. В центре его была огромная клумба-звезда, покрытая ковром портулака. В ее середине находилась высокая мачта для подъема пионерского флага и трибуна. Вокруг клумбы на круговой дорожке каждое утро, по сигналу горна, строились отряды на линейку. Здесь пионеры отчитывались за прошедший день и получали задание на новый.
Вокруг центральной клумбы находилось десять круглых домиков, по числу отрядов. В каждом домике жили мальчики или девочки из двух отрядов, вместе с вожатым. Вожатой нашего отряда была Тамара.
Утром по сигналу горна мы бежали на зарядку, она проводилась под баян. Затем умывались и шли на линейку. Даже не шли, а тащились и ждали, пока не соберутся все отряды. Разбить эту тягучку решила Тамара. Она заговорчески пошептала нам, что мы будем приходить на линейку самыми первыми. "Давайте, - говорила она - как только услышим горн, прибегать на линейку самыми первыми!"
Мы с радостью подхватили эту игру и так старались со всех ног бежать на линейку, что некоторые ребята забывали даже одеться. Скоро нашему примеру последовали другие отряды, так что потом , чтобы опередить их, приходилось немного раньше вставать, чтобы умыться до зарядки и не тратить на это дорогие минуты. Скоро наш отряд стал не только в этом первым.
Ребята, живущие в 80-х годах, может быть во всех наших делах и играх, о которых мне хочется рассказать, не увидят ничего особенного, даже, может быть, теперь в пионерских лагерях много делается лучше и интереснее. Но тогда, в 30-е годы, когда пионерская жизнь в лагерях только начиналась, не было еще методик, разработок, как все это проводить и организовать, все наши дела и развлечения были новы, необычны и вызывали у ребят, не знавших до этого, что такое жизнь в лагерях, радость коллективной жизни, пионерский задор, желание участвовать во всех играх и делах.
После завтрака отряды расходились по разным уголкам лагеря, а точнее леса, со своими вожатыми и занимались разучиванием новых песен, танцев, пьесок. Часто мы занимались уборкой территории, учились вышивать, шить, плести из веточек, делать из коры и шишек разные поделки, рисовали, читали книги.
Любили утренние купания в море. Всем лагерем в походном порядке выходили мы к железнодорожному полотну и, перебежав его, спускались по шуршащему склону к морю. Пахло солеными водорослями, морскими звездами. Солнце уже нагрело песок и, позагорав и повалявшись в нем, мы бежали к морю и окунались в прохладные, прозрачные до самого дна зеленоватые волны, смеясь и обдавая друг друга крепкими солеными брызгами. Возвращались в лагерь усталые, голодные, но довольные.
Вкусно пообедав шли по своим домикам на послеобеденный сон. А после полдника начиналось любимое наше время. Часто нас собирали в круг звуки баяна. Стоя вокруг музыканта, мы самозабвенно пели наши любимые песни. Это были песни Дунаевского, и других советских композиторов: "Легко на сердце от песни веселой", "Веселый ветер", "Песенка капитана", "Эх, хорошо в стране советской жить". Любили мы песню, в которой были такие слова:
Много славных девчат в коллективе,
А ведь можно влюбиться в одну,
Можно быть комсомольцем ретивым
И весною вздыхать на луну...
Также любимыми песнями были "Лейся песня на просторе", "По долинам и по взгорьям" и много других. Пели мы до звезд, пока дежурные на кухне, потеряв терпение, зазывали нас на ужин.
Время после ужина было тоже всеми любимое. В это время проходили выступления художественной самодеятельности, затейные вечера, интересные сборы отрядов с кострами, выдумками, мечтой.
Иногда, после полдника, мы, младшие, собирались на спевку, а старшие ребята начинали свою бесконечную игру в "неуловимого", которым был наш молодой и веселый начальник лагеря Александр Иванович Хмельницкий. Эту игру он сам выдумал и продолжалась она весь лагерный сезон. В ней участвовали только старшие мальчишки.
Начиналась она с того, что вдруг неожиданно перед ребятами появлялся "неуловимый" и все они, бросив свое занятие, начинали погоню. Игра продолжалась до горна, зовущего ребят на ужин. За всю лагерную смену ребята так и не сумели его поймать. Собравшись на ужин, они рассказывали необыкновенные приключения, которые случались с ними во время погони. Думаю, что они немного преувеличивали подвиги "неуловимого", а начальник лагеря в это время появлялся неожиданно в столовой, тихо подходил к рассказчикам уже чистый, аккуратный, успевший переодеться и причесаться.
Ребята рассказывали, как окружив Александра Ивановича, они чуть не поймали его, но он сумел забежать в один из отрядных домиков. Когда ребята, следом за ним, вбежали в домик, то там никого не было. Только больной пионер лежал в постели, накрытый с головой простыней, а около него на стуле лежала аккуратно сложенная по форме одежда. И лишь открытое окно да смятая занавеска указывала на исчезновение "неуловимого". Однако ребята, выскочившие следом за ним в окно, не нашли его следов и только после ужина узнали от дежурного по палате, что "больным" был сам Александр Иванович, успевший в считанные секунды раздеться, аккуратно сложить вещи и замаскироваться простыней и раскрытым окном.
В другой раз мальчишки бежали за Александром Ивановичем по шоссе. Они уже догоняли его, но крутой поворот дороги скрыл его, а выбежав из-за поворота увидели впереди бегущего начальника лагеря. Все с новыми силами бросились в вдогонку, на бегу обогнав рыбака в плаще, сапогах и кепке, возвращавшегося с рыбалки. Когда ребята догнали Александра Ивановича и всей гурьбой набросились на него, то оказалось, что это был рыбак, а в его плаще, сапогах и кепке шел им навстречу сам Александр Иванович.
Отпустив рыбака ребята помчались назад за Хмельницким, но на повороте нашли только плащ, сапоги и удочку, а сам начальник лагеря встретил неудачливых пинкертонов у ворот лагеря, но по правилам игры ловить его было уже нельзя. Много проделок и шуток сыграл с ребятами наш веселый начальник.
Однажды во время погони он был окружен в лесу и залез на высокое дерево. Радостные ребята полезли за ним. Деревья росли здесь так густо, что кроны их переплетались и скоро он исчез в густых ветвях. Когда же ребята поднялись к кроне, Александра Ивановича там не было. В это время услышали шум. Это он спрыгнул с соседнего дерева и скрылся в сторону лагеря.

Остров Коврижка

Очень мы любили прогулки на катере к острову Коврижка. Часто в хорошую погоду нас возили туда не катере. Этот островок находился в море, в нескольких километрах от берега и имел форму "коврижки", то есть круглой буханки хлеба. Это был скалистый остров с узкой береговой полосой, покрытый чистым морским песком и обкатанной галькой у самой воды. На скалах не было никакой растительности, они были приютом для птиц. Скалы почти отвесно поднимались вверх, а местами даже нависали над берегом, подточенные мощными ударами штормовых волн и были неприступны.
Мелководье у скал в изобилии населяли многочисленные животные и растительные организмы, что привлекало сюда не только птиц, но в хорошую погоду и детвору.
Дождавшись своей очереди, мы садились на катер и уплывали в открытое море. Неизменным нашим спутником была песня. Плывет, разрезая волны, легкий катерок, пенится за кормой зеленая морская волна и несется над водным простором, подхваченная звонкими ребячьими голосами, песня:
Лейся песня на просторе,
Не грусти, не плач жена.
Штурмовать далеко море
Посылает нас страна.
И еще мы пели:
Севастополь город южный
И стоит он в стороне
Это город водолазов
Счастье их на дне.
И казалось нам, что мы смелые моряки, плывем по бурному морю навстречу опасностям и подвигам.
Но вот все ближе очертания Коврижки, остров встречает нас криками птиц и легким плеском волн, с шуршанием набегающих на берег. Мы высаживаемся на остров.
Коврижка небольшой остров, но все же и не такой маленький, нам запрещено было заходить за его скалы, чтобы не терять из виду отряд. С нами обычно ездил врач. Смотря по погоде, он разрешал нам купаться или только принимать солнечные ванны.
Как только мы покидаем катер, сразу же разбредаемся по берегу в поисках ракушек, морских звезд, рачков-отшельников и других чудес моря. Катер уплывает и мы остаемся на необитаемом острове - тридцать смелых моряков и наш капитан - вожатый. В нашем распоряжении целых два часа! Сколько интересных находок , открытий сделаем мы, пока придет за нами катер, чтоб увести нас на большую землю.
У скал под водой можно было увидеть много интересного: причудливые листья морских водорослей, больших темно-бурых крабов и маленьких рачков-отшельников, спрятавшихся в мелкие витые раковины. Множество морских звезд самых разных размеров было на мелководье -с наперсток величиной и до полуметра в диаметре. Это были обычные морские звезды, каких было много у берегов бухты Золотой Рог, с пятью тонкими лучами, розовато-оранжевого цвета. Поверхность их шероховатая, а с нижней стороны лучи покрыты присосками, с помощью которых они, почти незаметно изгибаясь, ползали по дну, медленно вращая морскую звезду.
И только здесь, на острове Коврижка, встречались во множестве морские звезды другого вида? По величине они были с ладонь, с лучами короткими и тупыми, Верхняя поверхность тела их была гладкая, матовая, темно-зеленого цвета. В центре звезды, как бы набрызганный кистью, ярко-красный узор. Снизу звезда ярко-оранжевая, напоминала гусиные лапы. Звезд и других животных мы находили в мелководье у острова, а также массу ракушек, среди которых были любимые нами "веера" или "морские гребешки", размером достигающих блюдце, - серых, белых, коричневых и розовых оттенков.
Однажды, в пасмурную погоду, когда мы бродили по колено в воде, не снимая рубашек, я увидела в колеблющейся воде что-то необычное, ярко-розовое. Нагнувшись, я вся окунулась в воду, за что получила нахлобучку от врача, но зато стала обладательницей невиданной величины раковины, размером с мой кулак. Причудливо изогнутая, розовая внутри и нежно-палевая снаружи, она имела несколько скрученных отростков, отходящих во все стороны от раструба раковины. Ребята обступили меня и наперебой просили дать им подержать морское чудо.
Но больше всего мне хотелось зайти за запретную черту, обогнуть остров и увидеть его с невидимой нам стороны, а может быть совершить "кругосветное путешествие" вокруг Коврижки. Но нас обычно возили на остров по одному отряду и трудно было скрыться незамеченным за скалу.
Свою тайну я открыла двум подружкам и мы решили совершить это путешествие втроем. И вот случай настал.
В тот день на море был штиль, но небо было затянуто белой пеленой и купаться после полдника нам не разрешили. Пообещали младшие отряды отвезти на Коврижку, а старших повести в лес.
Тамара в этот день с нами не работала, была другая вожатая. Высадились мы как всегда, на стороне острова, обращенной к берегу. Ребята разбрелись и занялись каждый своим делом. Я с подругами Таней и Любой собирала ракушки. Достигнув границы - скалы, выступающей в море в западной части острова, оглянулись, не смотрит ли кто в нашу сторону, и скрылись за скалой.
Сразу стихли ребячьи голоса и только легкий шум волн нарушал тишину. Птицы, спугнутые криками ребят, улетели в море и остров показался нам еще более пустынным и загадочным. Скалы поднимались почти отвесно в небо, а береговая песочная полоса постепенно сужалась. Мы примолкли и продолжали свой путь на запад, откуда в хорошую погоду светило нам в это время ласковое летнее солнце.
Первой остановилась Таня. Большие серые глаза ее стали еще больше. Со страхом глядя на меня, она сказала нерешительно: "Я больше не хочу идти". Посовещавшись с Любой, мы решили отпустить Таню с условием, что вернувшись к отряду она никому не скажет о нашей затее.
Таня быстро кивнула головой и почти побежала назад. А мы, проводив ее взглядом, снова пошли вперед. По пути я говорила Любе, что уже немного осталось и скоро мы обойдем весь остров. Но она не отвечала мне и мы все дальше отделялись от наших товарищей.
Скоро береговая линия стала такой узкой, что нам приходилось с большой осторожностью идти под самыми скалами, чтобы не наступить на осколок скалы или камни, которые громоздились здесь в беспорядке, покрывая узкую полосу берега и уходя в воду.
Стало прохладно, сырость проникала, казалось, во все поры тела. Я старалась не останавливаться, не оглядываясь на шедшую по моим следам Любу. Но вдруг она остановила меня. Впереди не было берега. Скалы доходили до самой воды и, ступая в воды прибоя, которые сильнее плескались здесь о скалистый берег, мы должны были держаться за них, чтобы не оступиться и не упасть в море.
Люба тихо сказала: "давай вернемся!" Но я стала уверять ее, что мы прошли уже большую часть пути и теперь скорее придем к нашему берегу, чем если бы мы повернули назад. Но я видела, что у подруги не было желания продолжать это путешествие, и я отпустила ее, взяв с нее слово, что она никому не скажет обо мне.
Скоро ее шаги по воде стихли и я, не оглядываясь назад, пошла вперед, хотя щемящее чувство одиночества сразу охватило меня. Идти было все труднее. Волны сильнее били о скалы, а вода достигала колен, а скоро я шла уже по пояс в шевелящейся воде, набегающая волна поднималась почти до груди, с шумом налетала на скалы и волна отходила, а море как бы на миг отпускало меня, чтобы подняться выше, стараясь оторвать меня от скалы.
Я загадала: если волна достигнет моего подбородка, тогда я сразу поверну назад. Скалы стали скользкими, а с них без конца падали дождем какие-то мелкие серые комочки. Приглядевшись, я увидела, что черные стены покрыты мириадами мокриц. Эти отвратительные существа со множеством мелких ножек шлепались при моем приближении в воду и со всех сторон плыли ко мне, касаясь моих голых ног. Чувство омерзения охватило меня, я закричала не своим голосом, отдернула руку и, потеряв равновесие, упала в воду. Тут только я вспомнила, что не умею плавать.
Инстинкт самосохранения заставил меня вынырнуть на поверхность, встать на ноги и, поборов чувство брезгливости, вновь уцепиться руками за спасительную скалу. Стараясь не смотреть на шлепающих по воде и плывущих ко мне со всех сторон мокриц, я стала продолжать свое кругосветное путешествие.
Не знаю, сколько еще времени я шла, держась за скалы, волны уже доставали мне до подбородка, а иногда захлестывали лицо, но вдруг я почувствовала под рукой сухой камень, а под ногами - песок. Еще несколько метров и море стало выпускать меня из своих объятий. Я уже не чувствовала холода от промокшей одежды и скоро под ногами зашуршал песок, а береговая полоса постепенно расширялась, пока не превратилась в огромный пляж.
Я завернула за выступавшую скалу и вдруг сердце мое, уже испытавшее напряжение, сжалось, я похолодела - берег был пуст. В голове замелькали невеселые картины: катер увез ребят в лагерь, а так как я сказала девочкам не говорить о моем путешествии, то они промолчали и меня не хватятся до утра. Я представила себе ночь на необитаемом острове, вспомнила страшные рассказы об огромных осьминогах, живущих в Японском море, и другие подобные картины лезли мне в голову. Машинально я продолжала идти по берегу, и дойдя до следующей скалы, выступавшей впереди своих собратьев, медленно стала обходить ее, как вдруг до меня долетели сразу множество детских голосов.
Я бросилась вперед, цепляясь за камни, и увидела берег, усыпанный детьми. Подружки мои первыми увидели меня и с радостью бросились ко мне. Мое более чем часовое отсутствие не было замечено. И только мой вид привел в возмущение нашу вожатую. Но эту бурю я встретила бесстрашно, изобразив на лице удрученно-послушный вид, пошла в сопровождении моих подруг к подошедшему катеру. А в душе я ликовала! - "кругосветное путешествие" состоялось!

Пионерский костер

Пионерский костер, заканчивающий нашу смену, остался навсегда как самое яркое впечатление детства. К костру мы тщательно готовились. Был подготовлен большой концерт художественной самодеятельности силами всех отрядов.
В лесу, на самом краю обрыва к железной дороге, на фоне моря стояла летняя эстрада. С моря она была окружена полукольцом колонн, соединенных в своей верхней части. У эстрады на скамейках и прямо на траве расселись ребята. Сквозь листву высоких деревьев кое-где сверкали, особенно крупные летней ночью, звезды. Огромная луна освещала эту картину, ее свет почти не затмевали легкие фонари эстрады. Рядом сверкало под луной море. В стороне от эстрады, посреди большой поляны был приготовлен костер, сложенный из бревен, покрытых дровами и хворостом.
После ужина сюда собрался весь лагерь. Тепло южной ночи сливалось с морской прохладой. Празднично одетые в белые костюмы сидели притихшие ребята.
Концерт открывал конферанс - Почтальон. Он читал смешные письма, в которых с юмором рассказывалось о трудностях работы почтальона. Этими стихами я начала свое выступление в художественной самодеятельности, в роли чтеца и продолжала его в течение всей жизни.
Пока шел концерт, ребята то притихшие слушали чтецов и певцов, то весело аплодировали танцорам, то дружно смеялись веселым сценкам и шуткам своих товарищей.
Но вот концерт окончен и все разместились на поляне вокруг костра. Теплые слова приветствия начальника лагеря, песня "Взвейтесь кострами" и фейерверком вспыхивает костер! Музыка, смех, крики сливаются в радостный счастливый гул ребячьих голосов. "Костер" объявлен до утра!
И вот все танцуют вокруг костра "бешенную польку". Так весело, что мы с Тамочкой скачем в смешном веселом танце, хохоча и подпрыгивая, чуть не залезаем в костер. Чьи-то руки оттаскивают нас от груды углей, а мы, смеясь, мчимся дальше по кругу и радостно кружится голова и захватывает дух!
И вот, уже собравшись у догорающего костра, все вместе дружно поем:
Эх, хорошо в стране советской жить!
Эх, хорошо страной любимым быть!
Эх, хорошо стране полезным быть!
Красный галстук с радостью носить!
Уже светлеет небо, а нас никто не гонит спать. И, побродив еще немного, мы медленно идем в спальни - досыпать счастливую ночь, чтобы не проспать новый счастливый день.

Зима в Никольск-Уссурийске

1-го сентября я пошла в новую школу. Городская школа была большой и уютной. В первый день учебы ученики пришли в школу с букетами огромных георгинов и школа была буквально засыпана цветами. Уроки в школе мне нравились, ребята были хорошие и я быстро вошла в новый коллектив. На переменах, также как и в липецкой школе, ребята водили хороводы, пели песни и играли в игры. Многие песни и игры были одинаковыми. В теплое время играли на улице, а с наступлением холодов перешли играть в просторные школьные коридоры.
Во дворе школы жил ручной медвежонок. Это был гималайский медведь или "белогрудка", черного цвета с белым, похожим на летящую птицу, треугольником на груди. На перемене мы обступали его и он охотно играл с мальчишками. Дальнейшая судьба его мне неизвестна, но, очевидно, такая же, как у всех диких зверей, попавших к людям: клетка зверинца или, в лучшем случае, цирк.
Однажды к нам в школу под вечер пригласили старейшего жителя города, который рассказал нам об истории Никольск-Уссурийска. Это был седой худощавый старик, возрастом 104 года. Он сидел на сцене и тихим голосом рассказывал нам историю своей жизни и нашего города. Притихший зал ловил каждое слово старика. К сожалению, я не могу повторить рассказ старожила, но кое-что запечатлелось в моей памяти.
Около ста лет назад по царской воле и указу Столыпина многих малоземельных крестьян-украинцев сгоняли со своих земель, пообещав им вольные плодородные и богатые земли Сибири и Дальнего Востока. Поселяне одной из областей Украины, собравшись несколькими семьями, на подводах, со своим скарбом, с детьми и скотом выехали с родины и поехали на восток, в неизвестные края. Ехали они на быках в сколоченных кибитках и добирались до места четыре года. Некоторые старики не выдержали тяжелой дороги и умерли в пути. Наконец местные власти разрешили им остановиться в округе и переселенцы выбрали удобную долину у реки Уссури, окруженную со всех сторон невысокими сопками. Ночевали прямо в поле, сдвинув в круг телеги и согнав в середину скот. Ночью пришел из тайги тигр и задрал корову. Утром мужчины спилили и привезли из тайги деревья и огородили лагерь частоколом Ночью снова приходили тигры - утром на частоколе увидели клочья рыжей шерсти. Стали спать с кострами и выставлять сторожей с ружьями. Быстро срубили несколько изб, в которых все разместились, стали сеять рожь, растить скот. Через несколько лет здесь выросло село. Стали придумывать ему название, и старики, по обычаю, решили, что надо обратиться к царю с просьбой назвать село. Поехали в город к начальству и оно послало их в Петербург к царю Николаю. Царь велел назвать село Никольск-Уссурийск.
Но недолго я училась в новой школе. Зимой я опять заболела, много пропустила. С мамой мы ежедневно ходили за город в физиокабинет госпиталя, где я принимала ультрафиолетовое облучение. А в феврале врачи, написав очень длинный и непонятный диагноз, дали мне путевку в детский санаторий РККА, в город Евпаторию, где я пробыла до мая. Об этой поездке в санаторий и о втором моем посещении Евпатории мне хочется сказать особо.
Папа провожал нас с мамой во Владивосток, где посадил на поезд "Владивосток-Москва", с массой наказов. Ехали мы в поезде 10 дней. Я опять не отходила от окна. Но на этот раз за окном была зима, все одето белой пеленой. Угрюмые, засыпанные снегом леса, бескрайние белые равнины, горы. Особенно красивым зимой мне показался Урал, его остроконечные елочки были очень нарядны и я без конца выбирала из них самую красивую.
Но вот пересадка в Москве, шумная сутолока на вокзале и мы снова в поезде, который везет нас на юг в милую Евпаторию.

Санаторий РККА

В санатории РККА я находилась с февраля по май 1936 года. Приехала я с Дальнего Востока, где была суровая зима, а Симферополь встретил нас сухим перроном и по-весеннему ярким солнцем. На мою черно-белую шубу прохожие смотрели с улыбкой.
В санаторий мы приехали утром. Сдав меня сотрудникам в белых халатах, мама, попрощавшись со мной, ушла. Вместе с другими девочками, приехавшими со мной одновременно, я прошла в небольшой одноэтажный павильон, где нас остригли под машинку, вымыли в душе и одели на нас одинаковые синие байковые комбинезончики с короткими штанишками. Затем нас привели на веранду, где стояло несколько кроватей, застеленных светлым бельем с красивыми одеялами.
Что удивило меня - много света и воздуха. Казалось, что при таком их изобилии нельзя уснуть. Но едва мы успели пообедать (запомнился мне тоже необычный суп гороховый с белыми сухариками и вкусный компот), как сейчас же заснули и спали, пока нас не разбудили мерить температуру.
В этом павильоне мы находились в карантине несколько дней. Скоро нас перевели в наши постоянные корпуса (которые тоже назывались павильонами) и я попала вместе со старшей девочкой Анфисой в один павильон, который сотрудники называли Вавилонской башней. Это было единственное в то время в санатории двухэтажное здание с башней, которая поднималась над крышей корпуса еще на один этаж. В этой башне было 3 комнаты, по одной на этаже. В них мы занимались в разных кружках. Причем можно было не записываться и постоянно ходить в один кружок, а посещать любой из них ежедневно по желанию. Внизу, на первом этаже башни, находился живой уголок, в котором кроме аквариумов с золотыми рыбками, были черепахи, живущие в террариуме. Я очень любила этот уголок и часто приходила сюда покормить животных и полюбоваться на них.
В комнате второго этажа занимались разными поделками из ракушек, которые во множестве находили мы на нашем пляже. Здесь же ребята занимались раскрашиванием большого панно на тему сказки о Золотой рыбки.
На третьем этаже башни была фотолаборатория, где учили фотографировать, проявлять и печатать фотографии. Я позанималась немного и здесь, научилась быстро, но большого интереса этот процесс у меня не вызвал, и я бросила ходить в фотокружок.
На втором этаже меня заинтересовала работа с поделками из ракушек и я научилась делать красивые коробочки, обклеенные ракушками с красивыми цветами из раковин, не раскрашенных в аляповатые цвета, часто продававшихся на базаре, а украшенные естественными цветами морских обитателей. Нравилась мне и работать над панно, но на роль художника у меня не дошла очередь.
Нас с Анфисой поместили на второй этаж, в младший отряд. В палатах было по 6-8 человек. На первом этаже у нас бала столовая и спортивный зал, где мы занимались утренней зарядкой и собирались на утреннюю и вечернюю линейки. В начале эти линейки проходили долго, прослушивалось много отчетов и наставлений, но после того, как во время этого ритуала потеряла сознание девочка, линейки стали короткими и большую часть необходимой работы воспитатели проводили с нами в середине дня и сидя.
Никогда мне не забыть моих двух воспитательниц. Это были прекрасные педагоги и замечательные люди. Очень много из того, что они успели мне дать за три месяца моего пребывания в санатории, пригодилось мне в моей будущей воспитательной работе.
К сожалению, фамилий их я не знала. Одну из них звали Елизавета Викторовна. По внешности она была похожа на гречанку, смуглая, с густыми черными волосами и длинным, чуть с горбинкой, носом. Она была немолода, лет за сорок.
В столовой, где обедали сразу две группы, наши воспитательницы завели порядок: мы не должны были разговаривать. А чтобы была идеальная тишина, они рассказывали нам интересные рассказы. Было еще одно условие: чистые тарелки. Зачарованные этими рассказами, мы не замечали, как съедали все содержимое наших тарелок, а так как во время раздачи добавки рассказ прерывался, мы спешили взять и добавку, лишь бы услышать продолжение рассказа.
Елизавета Викторовна рассказывала нам исторические книги и приключения, связанные с древними племенами, суевериями. Я очень долго помнила во всех подробностях и не раз пересказывала своим друзьям ее рассказ "Сулеймановы горы". Елизавета Викторовна была строгая и, вместе с тем, очень добрая ко всем детям и мы платили ей за это любовью и послушанием.
Вторую воспитательницу звали Елена Николаевна. Она была моложе, со светлыми чуть вьющимися, коротко стрижеными волосами. Она была веселая и тоже рассказывала нам интересные книги, но иного содержания. Помню, много дней рассказывала историю беспризорника Марка, его встречу с добрым воспитателем детского дома. От нее мы слышали рассказы Конан-Дойла и другие.
С нами она разучила и поставила пьесу-сказку "Маленький Мук". Все костюмы воспитательницы шили сами из марли и раскрашивали причудливыми узорами. На спектакль они принесли свои украшения, чтобы костюмы были более красочными. Сами же делали декорацию и занавес для "сцены", расположенной в физкультурном зале. Помню этот спектакль. Все его роли я знала наизусть и дома рассказывала весь спектакль в лицах своим подругам. Мне дали роль Сказочника, одета я была в яркий "восточный" халат Елизаветы Викторовны, с огромной брошью, с белой бородой, в колпаке со звездами и с совой на плече. Перед каждым действием сказочник говорил свой монолог, предваряя действие.
Перед началом спектакля слегка раздвинулся занавес, показался тонкий серп месяца и его отсвет на воде. Сказочник таинственным голосом начал сказку:
Вышел месяц молодой,
Наклонился над водой
И в прохладные струи
Опустил рога свои.
И поплыли вдоль реки (послышалась музыка)
Золотые огоньки.
Плыли, плыли, вниз и вниз
И до сказки добрались...
Открылся занавес, виден замок.
Видишь замок над рекой?
В замке, думаешь, покой?
Нет! И вечером, и днем,
Даже ночью ссоры в нем.
Королева и король
До того кричат порой,
Что у них на три часа
Пропадают голоса!
Тс-с, вы слышите? - кричат!
Тс-с, вы слышите? - стучат!
Флейта громче залилась...
Это сказка началась!
А какая радость была у нас - артистов спектакля, наверное, больше чем у зрителей. И в своей будущей работе с детьми (и в школе и в санатории) я много раз разучивала с ребятами и ставила отрывки из сказок, а чаще сами пьесы-сказки (сказки и отрывки из сказок Пушкина, сказки Маршака "Кошкин дом", "12 месяцев", отрывки из пьес Носова, Михалкова "Сомбреро" и др.).
Из окон второго этажа нашего павильона было видно море. Особенно хорошо его было видно с третьего этажа "Вавилонской башни". Я очень любила море и любовалась им в тихую и солнечную погоду. Но когда на море начиналась буря, когда серые огромные волны с белой пеной рядами или одна за другой с яростью выбрасывались на берег, меня охватывало беспокойство, как во время грозы в саду. Тяжелой волной накатывалась на сердце тоска и я скорее уходила от окна, стараясь не видеть разыгравшейся стихии.
Но вот шторм прекращался, волнение утихало и море успокаивалось. Светило яркое, не по-зимнему, солнце, мы высыпали в парк побегать среди вечнозеленых кустов туи, подышать свежим морским воздухом.
Парк санатория тогда был очень молод. Я не помню деревьев на его территории, но между разбросанными по парку павильонами рядами тянулись кусты молодой туи, не выше нас ростом. Несмотря на то, что был еще февраль, снега не было, и мы, одетые в маленькие аккуратные курточки, в разноцветные шерстяные шапочки, бегали по аллеям, играли в разные игры.
После сна, пока еще не пришли воспитатели, нас на прогулку выводила медсестра. Она не позволяла нам бегать и, сидя на скамейке, зорко следила за нами. Чтобы не скучать, мы начинали игру в "комара". Главным действующим лицом этой игры был огромный комар, пойманный в зелени куста. Водящий, с комаром в руке, старался дотронуться до кого-нибудь комаром, и тогда бедный пленник переходил из рук в руки и игра продолжалась. Но очень скоро комар переставал нас забавлять, так как на аллее появлялась любимая воспитательница и мы, не обращая больше внимания на запрет сестры, мчались ей навстречу, чтобы узнать, чем займемся сегодня и что интересного она нам расскажет.
Недалеко от нашего павильона стоял настоящий самолет У-2. Когда нам разрешали, мы играли около него и по очереди залезали в кабину летчика.
В санатории был свой маленький живой уголок, но в нем находились его большие обитатели. Это был двугорбый верблюд, по прозвищу Зинка, и два ослика. У Зинки была длинная нежная белая шерсть. Когда ее выводили гулять, то иногда ребятам разрешали посидеть у нее на спине между выпуклых горбов. При этом она так гордо поднимала голову, поворачивала шею и прикрывала глаза, как будто не хотела ни с кем разговаривать. Но мы-то знали, что Зинка добрая и любили ее.
Приближалась весна. Уже в марте часто были теплые солнечные дни, а в апреле стало совсем тепло и мы гуляли уже раздетые.
На праздник 1-го Мая мы готовили большой утренник, а вскоре нас обрадовали известием, что старшие отряды (наш павильон) будут участвовать в Первомайском параде.
Первого мая день выдался теплый, солнечный. Нам выдали праздничную форму: маркизетовые костюмчики. Но оказалось, что старшие отряды будут одеты в костюмы моряков (наш отряд) и в костюмы народов СССР (старший отряд).
После завтрака мы одели морские костюмы - белые рубашки с гюйсами, брюки и бескозырки, стали строиться в колонну. Впереди колонны шла Зинка, за ней, в шелковом халате и тюбетейке ехал на ослике Эдик - сын нашего летчика из Никольск-Уссурийска, по бокам него, на двух осликах, в таких же ярких костюмах, ехали еще два мальчик. За ними шли несколько рядов ребят в костюмах народов нашей страны, а за ними шла колонна моряков.
Во время остановки нас сфотографировали и я, стоящая в середине колонны, подпрыгнула, так как была меньше других ростом и была не видна, и на фотографии так и вышла одна моя круглая рожица в бескозырке над головами других ребят.
Привезла я из санатория и другие фотографии: в костюме сказочника, с совой на плече и с подругами под туей, и у самолета. Но все они не сохранились - сгорели во время войны в нашем доме в Воронеже.
Через много лет судьба привела меня в санаторий РККА, который стал называться санаторием Министерства обороны, в качестве воспитателя. Войдя впервые на его территорию через аллею огромных пирамидальных тополей, ведущую к воротам, я вдруг остановилась, и в памяти всплыла эта самая аллея, по которой мы с мамой шли в 1936 году в санаторий. Тогда эти тополя были гораздо меньше ростом и тоньше в объеме. Но я через много лет узнала их. А на территории шумел огромный парк, туи превратились в громадные пышные пирамиды, много красивых деревьев и кустарников заполнили его. Вместо одноэтажных павильонов стоят громадные красавцы-корпуса и только не видно среди них "Вавилонской башни", что возвышалась тогда среди своих скромных собратьев.
Никто из сотрудников не знал Елены Николаевны. Но Елизавету Викторовну вспомнили. Да, она много лет работала воспитателем, ушла на пенсию и умерла совсем недавно, когда я уже жила в Евпатории.
Три месяца в 1936 году пробыла я в чудном санатории. Надо сказать, что моей болезнью заинтересовались врачи и часто вызывали меня, слушали, выстукивали, спорили о чем-то, потом отпускали отдохнуть и снова вызывали. О чем были споры, мне осталось неизвестным. Помню только, что как ни интересовались врачи моей болезнью с чудным диагнозом "бронхоаденит, лимфоденит, перебронхит" - меня ничем не лечили, то есть не давали никаких лекарств, не делали процедур (кроме ЛФК), и только свежий морской воздух, строгий режим и правильное питание были моими добрыми лекарями.
Через три месяца, когда папа приехал за нами, он не узнал меня. На него с разбега прыгнул стриженый, с короткими вьющимися волосами полный мальчик, и папа в недоумении стал искать у мамы защиту: "Сима, что это за мальчик?"
И действительно, узнать меня было трудно. За три месяца я поправилась на 5 килограмм, волосы мои, трижды остриженные под машинку, из прямых "под солому" вдруг полезли крутыми кудряшками, а костюм добавил сходство с мальчиком.
Санаторий сильно укрепил меня, закалил. Но окончательно болезнь еще не была сломлена и повторный рецидив был через год.
Мама работала все три месяца в санатории "Красный партизан", в районе курзала и раз в десять дней ей разрешалось навещать меня. И это было хорошо. Десять дней я с интересом занималась общими делами с отрядом, не скучала и только перед приходом мамы начинала ее ждать, скучать. А когда приходила мама, плакала, вспоминая обиды и щелчки, нанесенные мне в ее отсутствие и ранее не замеченные. Мама уходила расстроенная, а я опять играла, занималась всякими делами. Теперь в санатории не так. Хотя и пишется, что посещение родителей в определенные дни, не чаще, чем раз в неделю, многие мамы приходят гораздо чаще, а некоторые большую часть времени проводят в санатории, постоянно находясь на глазах у своего дитяти и всего отряда, отвлекают детей, перекармливают ребенка, а главное, этот "маменькин сынок" или дочка уже не хотят принимать ни в чем участия, избегают общих игр, не посещают интересные мероприятия и вообще становятся пассивным балластом отряда.
В первых числах мая я распрощалась с дорогим мне санаторием, с любимыми воспитателями, с врачами, сестрами, добрыми нянями, подружками, с которыми обещали мы писать друг другу. Мы уехали вместе с папой, взяв с собой Эдика, в Воронеж, проведать родных, а оттуда - в Москву и далее - десятидневным путем - во Владивосток.

Снова в Никольск-Уссурийске

Летом 1936 года я снова поехала в лагерь на 19-й километр, где также очень хорошо провела время. Огорчило меня лишь одно: врачи не разрешили мне купаться в море. Лето стояло жаркое, вода в море очень теплая и мне очень хотелось вместе с ребятами барахтаться в воде. Но скоро мне разрешили купание очень короткое - одну минуту, но и этому я была очень рада. Искупавшись и выйдя из воды я бродила по берегу, наблюдая за ребятами, резвящимися в море.
Прошло веселое лето. Мы снова в городе. Приближалось время учебы. Прошлый учебный год я из-за болезни мне почти не пришлось учиться и родители решили, что мне лучше будет повторить занятия в четвертом классе.
К началу учебного года нам дали квартиру в новом четырехэтажном доме и я перешла в новую школу.
Ростом я не выделялась от своих одноклассников и ребята приняли меня как свою одногодку. Однако новый класс не был таким дисциплинированным и спаянным, как в школе на ленинской. Но и тут у меня скоро появились друзья.
Здесь было несколько знакомых ребят из лагеря на 19-м километре. Это была Клара Лаздынь и ее брат Карл, который учился в 6-м классе. Скоро я подружилась еще с девочкой Олей Архангельской, ее папа служил вместе с моим в штабе Примгруппы, и с Наташей, жившей в соседнем подъезде нашего дома.
Был в этой школе у меня знакомый мальчик - Илюша Фридман, приемный сын дяди Вини. У дяди Вини с тетей Полиной своих детей не было, и они решили усыновить ребенка сестры Полины, семья которой жила в Одессе. Это была многодетная еврейская семья, средства были небольшие и родители Илюши, зная добрый характер Вениамина Павловича, решили отдать им на воспитание своего Илюшу, которому в то время было лет десять.
Приемный сын приехал к названным родителям один, к тому времени он был довольно самостоятельный. Илюша хорошо относился к дяде Вине и тете Полине, как он их называл, не возражал против усыновления. Но начав учиться в школе, показал себя неусердным к занятиям, и, мягко выражаясь, шаловливым. После того, как во время перемены, бегая с товарищами по школе, он разбил окно и были вызваны родители, я, придя к дяде Вине застала Илюшу, сидящему за письмом домой. Закончив письмо, он дал мне его проверить ошибки. Письмо было следующего содержания: после описания хорошей жизни в семье у тети Полин, добрых отзывов об Вениамине Павловиче, Илюша сообщал о своих успехах в школе: "В школе меня все уважают. Я учусь очень хорошо, все учителя хвалят и повесили мой портрет на доске почета. Учителей я слушаюсь и мне они не делают замечаний. Остаюсь ваш любящий сын Илья".
Когда я с удивлением спросила у Илюши, зачем он так написал, ведь это неправда, - он философски заметил: "Мне ничего не стоит, а им в радость".
Прожил Илюша у своих новых родителей, кажется, три года. И все же его одесская душа не вынесла благовоспитанного плена и он сбежал от добрых приемных родителей к своей бедной маме в Одессу.

У шефов в гостях

Я уже говорила, что Красная Армия была в большом почете у всего населения и, тем более, у школьников. С ней нас связывали дружеские узы. Обычно над школами шефствовали различные воинские части. Шефами нашей школы были кавалеристы. Однажды на праздник шефы пригласили нас в гости. К этому дню мы старательно готовились. Подготовили самодеятельность, делали красноармейцам подарки.. Я тоже шила, вышивала, готовила веселые сюрпризы и необходимые для красноармейца вещи. Все это сложила в красиво вышитую сумочку и пришла в назначенный день в школу с подарком. Учительница сказала нам, что все подарки мы должны отнести в кабинет директора. Мне очень хотелось самой отдать в руки красноармейца свой подарок, но я сделала как велели. И вот утром к школе подъехала машина - оборудованный для людей грузовик, и нас повезли за город в воинскую часть. Красноармейцы и командиры тепло встретили своих подшефных. Нас водили по расположению части, показывали нам казарму, где спали красноармейцы и мы были удивлены порядку в ней. Вся территория части была аккуратно подметена и посыпана песком, бордюры дорожек и плаца - побелены, все блестело и сверкало на солнце.
Нам показали кавалерийских коней, ухоженных и лоснящихся, красивых. Мы присутствовали на конных занятиях. После знакомства с территорией и хозяйством части, нас повели в столовую и мы сели за длинные столы, чередуясь - школьник и кавалерист. Наступил торжественный момент. Перед входом в столовую меня отозвала вожатая и дала мне записку с приветствием, которое я должна была сказать своим шефам. Все ребята в это время, пока я заучивала слова, побежали в машину за подарками и стали заходить в столовую со свертками в руках. Я сказала своей вожатой, что еще не взяла свой подарок, но она ответила, что сама мне его принесет. Все шумно расселись за столами. К нам обратился командир части, потом выступала наша директриса и затем дали слово мне. В это время пионервожатая сунула мне незаметно тоненький сверток в газете.
Я сказала свои слова на память, все заулыбались и захлопали. После этого школьникам разрешили вручить кавалеристам свои подарки, которые, по словам директрисы, мы с любовью приготовили своим шефам. Красноармеец справа повернулся ко мне, я увидела его улыбающееся лицо и вся помертвев от неизвестности, протянула ему "свой подарок". Что-то говоря мне он развернул бумагу и ... краска стыда залила мое лицо: в руках красноармейца была старая потрепанная тонкая книжка, на ее темной обложке приклеился кусок газеты, который он не смог оторвать. Увидев мое смущение, кавалерист стал хвалить книгу, сказав, что он очень любит читать и рад подарку. А я еле досидела до конца обеда и, едва начали выходить из-за столов, убежала подальше от всех, чтоб никто не видел моих слез. Не помню, была ли самодеятельность. Домой я пришла очень расстроенная и только маме рассказала о случившемся.
Так, неумелой организацией хорошего дела, был для меня омрачен праздник. Шефы наши не раз приходили к нам в школу, наша дружба продолжалась.

Новая квартира

В новой квартире у нас было очень уютно. В те годы все жили гораздо скромней, чем сейчас. Не было роскошной мебели и дорогих "стенок", не было богатых ковров, тем более не украшал квартиру хрусталь. Но зато в разных квартирах было по-разному, квартиры, как и дома, имели свое лицо. А хозяева много души вкладывали, чтобы создать домашний уют.
Наша квартира была из двух комнат. Была еще и третья, она долга пустовала, а потом в нее вселили женщину, военную, которая редко бывала дома, питалась в столовой, так что мы были почти полными хозяевами квартиры. В квартире были большие коридоры, кухня, впервые у нас была ванная и горячая вода. Но в кухне стояла обычная дровяная плита, а еще мы пользовались примусом. Так как свою мебель мы оставили в еще Липецке, то здесь нам пришлось покупать почти все и даже тумбочки под цветы. Папа с мамой купили в магазине много красивых цветов в плошках, среди которых были вьющиеся лианы и розовая гортензия. Мама развесила красивые занавески на окна и двери. Была куплена кушетка, на нее мама сшила парусиновый цветной чехол и вышила подушечки. Особенно любила я две: на одной, одетой в парусиновую наволочку, была вышита изящная плетеная корзиночка с сиренью. Многочисленные цветы сирени были искусно вышиты петельным швом, а листья - гладью. На второй был смешной рисунок: три кота во фраках поют по нотам, а перед ними стоят их цилиндры. Мамиными вышивками любовались все, кто к нам приходил.
В первой комнате, где стояла моя кровать (Тамочка, приезжая из Владивостока, спала на кушетке), были стол, покрытый белой скатертью, на котором я делала уроки, этажерка с книгами. В спальне стояли две кровати, гардероб, шкаф с книгами, столик с маминой швейной машиной, наш неизменный сундук. У стены над кроватью - вышитый по сукну мамин ковер. У меня над кроватью вместо ковра висела плюшевая скатерть, которая когда-то покрывала круглый, красного дерева стол, над кушеткой висел большой цыганский платок. Дополняли обстановку две тумбочки для цветов и стулья. Вот и все наше имущество.
Особенно хочется рассказать о папином письменном столе. Папа был очень аккуратным человеком. Все его вещи, которыми он лично пользовался, служили ему очень долго. Особо любимым был его письменный стол. Сколько помню я себя, на столе стояли на одних и тех же местах одни и те же вещи. Мы без нужды никогда не трогали их, а если брали с разрешения, то после игры ставили на место.
По бокам письменного стола стояли два артиллерийских снаряда, вернее пустые гильзы от них, времен Гражданской войны. Эти гильзы, очень тяжелые, гладкие и блестящие стального цвета, имели вверху медную окантовку. Вверху в гильзы вмонтированы электрические лампочки, которые зажигались, когда папа работал за столом, или мы вечером делали уроки. Справа на столе стоял стакан с ручками и остро отточенными карандашами, сделанный из нижней половины такой же гильзы. Посередине - чернильный прибор с массивными чернильницами, закрытыми никелированными крышками, большая металлическая линейка, которая могла развинчиваться, тяжелая пепельница и пресс-папье. В центре стоял бюст Ленина. В ящиках стола очень аккуратно лежали папины бумаги. В Воронеже и Липецке это был большой письменный стол, покрытый зеленым сукном. В Никольск-Уссурийске его заменил небольшой светлый стол, но порядок оставался всегда тот же.
У нас всегда было чисто и уютно. Папа сам натирал паркетные полы, а я щеткой поддерживала их блеск. Двери и окна строителями не были покрашены, но сияли первобытной своей белизной. Эти некрашеные двери сыграли большую роль в моей жизни, почему мне и запомнилась эта деталь.
В этой квартире мы прожили с конца лета 1936 года по апрель 1938 года. С ней связано много теплых и дорогих мне воспоминаний. Здесь случилось и самое страшное и непонятное - мы остались без папы.
Но мои воспоминания возвращаются к тому времени, когда у нас было все благополучно, мы по-прежнему жили дружно и весело.

Новые увлечения, болезнь, кризис, прилет папы

Если раньше у нас был небольшой круг друзей и игры ограничивались домом, садом и двориком, то на новой квартире у меня появилось много друзей - из школы и со двора - нас объединяли два больших четырехэтажных дома. Дома стояли под углом друг к другу, находясь на разных улицах, вернее это был один дом, занимающий два квартала. Огромный общий двор еще не был приведен в порядок, на нем оставались вырытые котлованы и огромные горы земли и строительного материала. Детвора собиралась здесь и играла в разные новые игры: строителей, геологов, полярников. Особенно много ребят собирала игра в казаки-разбойники. Не вижу в ней особого смысла, помню только, что мы разбивались на две партии. Одна - разбойники - уходила и пряталась во дворе, по подъездам, а вторая - казаки - искала их. Ватага разбойников носилась как угорелая по всему кварталу, забиралась на чердаки и в подвалы, бегала по улице вокруг всего дома до тех пор, пока, умаявшись, соглашались на "ничью", долго потом обсуждая похождения.
Ребята среди нас были в большинстве хорошие, дружные, но попадались и такие, которые хотели быть лидерами, но не отличались порядочностью. Помню рослую девочку, приехавшую в наш город из Одессы. Собрав нас в кучу, она рассказывала о своих друзьях и играх, бравировала ухарством, некрасивыми выходками. Она быстро завоевала авторитет среди дворовых ребят и стала командовать ими, увлекая в массовые игры, не имеющие ни спортивного, ни эстетического смысла. Нам эти игры перестали нравиться и скоро я со своими подругами отошла от них, мы стали играть в свою любимую игру в геологов, лазая по горам и оставленными строителями лестницам и вышкам. Я в ту пору, да и позже, мечтала стать геологом, увлекала своей мечтой подруг. В свои игры мы брали Циклона, он с удовольствием носился с нами, изображая то собаку геологов, то пограничную собаку.
Наступила зима, дни стали короче. Больше времени надо было уделять урокам, а в оставшееся свободное время мы ходили на лыжах, катались с гор на окраине города.
Поздней осенью я простудилась и сильно заболела. Врачи признали крупозное воспаление легких. Папы дома не было, он вылетел в командировку в Хабаровск. Мама принимала все меры по лечению, но мое состояние с каждым днем резко ухудшалось, поднялась высокая температура, начался бред.
На другое утро мама, чуждая всяких суеверий и предрассудков, доведенная до отчаяния моей болезнью, вдруг вспомнила, как бабушка рассказывала о том, что в трудную минуту надо позвать близкого родного, находящегося далеко, от тебя, в трубу. Мама встала на стул около печки, открыла вьюшку и стала звать папу. Я слышала, как она, нагнувшись к отверстию в стене, несколько раз позвала: "Гриша! Гриша!" Вечером мне стало совсем плохо, а ночью прилетел папа.
Он рассказал, что ему оставалось еще два дня до конца командировки, но вдруг он сильно заволновался по дому, даже разболелось сердце. Он поручил закончить дело своему товарищу, а сам отправился на аэродром и через несколько часов был дома. Вызванный врач сказал, что моя болезнь достигла высшей стадии и ночью должен быть кризис, решающий судьбу больного.
Я помню эту страшную ночь. У меня был сильный жар, время от времени я забывалась, вздрагивала от страшных видений, открывала глаза и видела перед собой всякие ужасы. Папа и мама были все время со мной, старались облегчить мое состояние. Мама то и дело прикладывала к голове холодный компресс, но мокрая ткань быстро высыхала. Хотелось пить, было холодно и страшно. Потом я, наверное, уснула.
Когда я проснулась, в комнате никого не было. Мне вдруг стало так жутко, что холодный пот выступил. Стало ясно, что сейчас я умру. Надо было обязательно узнать - умру я, или нет, надо было у кого-то спросить, но рядом никого не было. Было очень тяжело, а от одного слова "умру" или "не умру", "да" или "нет", - сразу стало бы легче, можно было бы или жить, или перестать бороться и отдохнуть. Я привстала на постели и стала спрашивать у вещей - умру я или нет?
Наши большие круглые стенные часы очень громко и весело что-то тараторили. Я спросила у них: "Да или нет?". И они, кривляясь и смеясь, звонко выговаривали: "Да - нет! Да - нет!" Тогда я решила прочесть на корешках книг в шкафу: "Да" или "Нет". Но книги были далеко и буквы на корешках сливались. Я уже кричала, обращаясь ко всем: "Да?!", "Нет?!" Хохлушечка на коврике вертела в разные стороны головой и нельзя было понять, что она кивает - да или нет.
Тут мой взгляд упал на белую неокрашенную дверь, я стала у нее спрашивать. И вдруг увидала крупные буквы, написанные небрежно на двери простым карандашом: "НЕТ".
Я приподнялась на постели - буквы не пропадали. И я изо всех сил, которые еще были во мне, закричала: "Папа, мама, я не умру!" Они вбежали в комнату и бросились ко мне. Я плакала и повторяла: "Мамочка, папочка, я не умру". - "Конечно, не умрешь!" - ласково говорили мне они. Под их тихие голоса я уснула и проспала почти сутки. Приходивший днем врач не велел меня будить, сказав, что кризис прошел, я буду поправляться.
Когда я совсем выздоровела, я осмотрела все двери. На них, очевидно, плотницкой рукой, размашистом почерком было написано "нет". Позже, когда я однажды зашла к своей подруге Наташе, я увидела, что у них на всех дверях было написано "да". Что означали эти слова - мне не известно. Но я уверена, что мне это слово спасло жизнь.

Дом культуры. Встреча нового 1937 года

В Никольск-Уссурийске был детский клуб нашей части. В нем было много различных кружков. Из-за частых болезней я не могла заниматься в кружках, но часто ходила туда с подругами на художественные фильмы и вечера. Самым интересным занятием в клубе был детский джаз. В нем участвовали школьники с 4-го по 10-й класс.
Джазы в то время входили в моду, уже гремел джаз Леонида Утесова, и это увлечение ребят тепло встречали зрители. В джазе у большинства ребят музыкальными инструментами были "трубы", напоминающие пионерские горны и фанфары, на которых не было клапанов, и ребята голосом воспроизводили мелодию (звук, похожий на игру на гребешках). У некоторых "музыкантов" были ударные инструменты и другие, несложные, наподобие ксилофонов. Помню я и солистов, двух девочек-сестер. Одна высокая, красивая, с копной каштановых волос, другая - тоненькая брюнетка, с вьющимися волосами. Они красиво пели вдвоем, запевали песни, а весь джаз сопровождал их аккомпанементом или подпевал им.
Тогда на экранах наших кинотеатров шла немецкая картина "Петер". Очень модной была песенка Петера. На одном из концертов джаза ребята исполняли эту песню. Слова были переделаны на наш лад. Запевала песню четвероклассница, хорошенькая толстушка Рина. Она выходила с огромным букетом цветов и пела только одно слово: "Ха-рашо". Пела с придыханием, произнося букву "Ха" как немецкое "аш", - "Ха-ра-шо!" - джаз отвечал ей: "Жить нам весело и легко!" и т.д.
Мы все были очарованы джазом, нам очень нравились его солисты - девочки и мальчики. Джаз выступал зимой в клубе, а летом 1937 года в полном составе выезжал в пионерский лагерь на 19-м километре, где ребята отдыхали и выступали в своем лагере и для гостей.
Особенно интересным и большим событием в нашей жизни была встреча нового 1937 года в клубе. В те времена не было таких массовых игр и развлечений на праздники, в частности встречи Нового Года. Елки вообще несколько лет были запрещены, и это был, наверное, первый Новый Год, когда вновь загорелись разноцветными огнями елки в клубах и школах, поэтому он так и запомнился.
Организатором и автором этого новогоднего бала-маскарада был все тот же наш директор клуба Александр Иванович Хмельницкий. Сейчас, может быть, эти праздники где-то проводятся еще интереснее и с большими выдумками, но тогда этот вечер нас ослепил, перенес в какое-то счастливое небытие, в волшебный миг сказки. Но начну все по порядку.
Задолго но Нового Года все дети военнослужащих нашей части получили пригласительные билеты на бал-маскарад, в которых указывалось, что вход на бал будет только в карнавальных костюмах. Мы с мамой долго думали, какой костюм и из чего мне сделать, но тут одна знакомая сказала, что у нее есть костюм Арлекино как раз на мой рост. Костюм был примерен и одобрен. Это был наполовину оранжевы, наполовину черный костюм клоуна с пышным черным воротником, манжетами на руках и ногах и маленькой черно-оранжевой шапочкой. Приведя костюм в порядок, я с нетерпением стала ждать этого дня. На каникулы приехала из Владивостока Тамара и мама сшила нам обеим черные шелковые маски. На вечер сестра одела шерстяное бежевое платье с парадным белым воротником.
Наконец наступил этот радостный день. Мама с папой в этот вечер шли в ДКА и проводили нас до клуба. В фойе я переоделась, а дальше начался волшебный мир, куда пускали только детей. Дверь из фойе в клуб была задрапирована бархатным занавесом, внизу занавес открывал огромную бочку, обитую таким же алым бархатом, и которая представляла из себя туннель, через который участники могли попасть на карнавал. Около бочки крутились зазывалы, они приглашали гостей и сами, показывая пример, на четвереньках пролезали через бочку, увлекая за собой смеющуюся детвору.
Преодолев это препятствие мы попали в просторное фойе клуба. Здесь снова нас встретили ряженые, приглашавшие пройти по клубу, посмотреть все залы и комнаты. Вслед за веселой толпой мы пошли по длинному ряду комнат. Все они были увешаны гирляндами. Одна комната представляла собой парикмахерскую. Вдоль стен стояли "зеркала", около них столики с бутафорскими принадлежностями: огромные ножницы, бритвы, флаконы с одеколоном. Перед каждым столиком стояло кресло. Веселая надпись приглашала сесть в кресло к знаменитому мастеру. И только мастеров не было. Кто-то из ребят посмелее сел в кресло и протянул руку к ножницам. Едва он до них дотронулся, как полотно, закрывавшее зеркало, спало и все увидели смешной портрет "мастера", очень сердитого и очень лохматого. Скоро в каждом зеркале появился свой "мастер", а ребята со смехом двинулись дальше. В некоторых комнатах были аттракционы, выполнив который можно было получить маленький приз. В других комнатах была выставка детских работ и поделок.
Три последние комнаты были оформлены в стиле сказок. В одной из них, в полумраке, с таинственной зеленоватой подсветкой, стоял заснеженный лес, фигурки зайцев, лисиц и других животных различались под кустами и в сугробах. В следующей комнате, тоже одетой в зимний наряд, стояла мельница. Ее крылья, украшенные маленькими разноцветными лампочками, медленно кружились, зеленые, красные, голубые блики мелькали по комнате, освещая то ветку ели с сидящей на ней совой, то логово волка. В последней комнате, среди густого леса, бурелома стояла избушка на курьих ножках. Окошечко ее было освещено красноватым светом, а окружающий ее лес светился голубым. В домике сидела настоящая баба-Яга, не по сказке добрая. Она усаживала ребят на пеньки и весь вечер рассказывала желающим сказки. Одни ребята уходили, другие приходили, а она все рассказывала. Эта комната называлась "волшебной" и перед входом висела надпись: "Тише, сказка!"
Выйдя потихоньку из сказочной комнаты и минуя какой-то полуосвещенный коридор, мы попали в огромный зал, где до самого потолка стояла громадная сверкающая елка. По краям зала вверху проходила галерея. В течение вечера мы еще обнаружили за залом комнату-лабиринт, в котором можно было долго бродить, ища выход. Итак, мы прошли по клубу, ознакомились со всеми комнатами, закоулками. Полюбовались на выставку детских работ, успели забежать в буфет, чтобы выпить стакан вкусного ситро и съесть пирожное. И вот уже радио, установленное во всех комнатах клуба, звуками фанфар возвестило о начале новогоднего карнавала.
И началось веселое незабываемое представление, в котором участниками, зрителями, исполнителями были все мы. Появились традиционные Снегурочка и Дед Мороз, началась новогодняя сказка, перемежающаяся с веселыми танцами, плясками вокруг елки. Время от времени голос нашего веселого директора сообщал по радио "последние новости" или "прогноз погоды", и долго еще все повторяли остроумные выдумки Хмельницкого, шутки, высмеивающие нерадивых учеников или ребят, не занимающихся спортом.
Но вот началась встреча Нового Года. В фильме "веселые ребята" была песенка "Часов" (... черная стрелка проходит циферблат ...). Под эту музыку вышел старый 1936 год - огромный голубой месяц, сделанный из картона, танцующий на тоненьких ножках. Он прошел с песенкой через зал, а следом за ним вышел такой же - красный, с цифрой 1937. На этот мотив "месяцы", а, вернее, годы спели свою песню о прошедшем трудовом и наступающем Новом годе. Новый год сопровождали смешные черненькие стрелки - девочки, в танцевальном ритме кружившиеся по залу. По радио зазвучали кремлевские куранты, раздались двенадцать ударов часов, возвестив о наступившем новом годе.
Потух верхний свет, загорелись бенгальские огни, зазвучал вальс и вокруг сверкающей цветными огоньками елки закружились пары, начался новогодний бал.
Маски кружились, танцевали и пели, Дед Мороз и Снегурочка танцевали вместе со всеми. Мы с сестрой танцевали без отдыха, было так радостно и весело, что дух захватывало. Но вот сказочный бал окончен. В фойе нас ждали родители Усталые и счастливые мы расходились по домам.

Книги А.С.Пушкина. Наши соседи

10 февраля 1937 года отмечали столетие со дня смерти А.С.Пушкина. Мама подарила мне книгу Пушкина. Это были избранные произведения, а книга - внушительных размеров, 30 сантиметров высоты, толстая, со множеством хороших иллюстраций. Я с увлечением начала читать. Мне и раньше приходилось читать его стихи и сказки, но теперь я с благоговением открывала драгоценную книгу и уходила в поэтический мир звуков чудных творений поэта. Это было начало моей страсти к чтению. Мама работала теперь вечерами, папы вообще долго не возвращался со службы и я оставалась одна, садилась за стол, покрытый белой скатертью, комната освещалась нежным светом от абажура, и я забывала обо всем.
Читала я все подряд, начиная со стихов и поэм. Читала не спеша, наслаждаясь музыкой стихов, мне этого чтения хватило до весны.
В квартире вместе с нами жила Вера Сергеевна, уже не молодая, всегда подтянутая с темными волосами, собранными сзади в аккуратную прическу, черными пронзительными глазами и несколько одутловатым лицом. Служила она в штабе, с нами была вежлива, но не проявляла большого внимания, была малообщительной. Скоро к ней стал приходить молодой человек, тоже военный, светло русый, с приятным выразительным лицом. Он был веселый, быстро познакомился со всей нашей семьей и скоро стал нашим другом. Часто он приходил с работы раньше Веры Сергеевны и, спросив разрешения, заходил к нам и садился с книгой к столу, не нарушая моего чтения. Иногда мы с ним играли в шашки, шахматы, "рич-рач" и даже в костяные игрушки. С ним было просто и весело. Как-то он пересказал мне рассказ Джека Лондона о том, как по северной тундре шли два человека - мужчина и женщина. У них кончился запас продовольствия, с каждым днем им труднее было идти, не было огня, а надо было пройти эту белую тундру и добраться до жилья. У женщины первой кончились силы и она просила бросить ее, но мужчина вез ее из последних сил. И вот настал день, когда она остановила его и сказала, что умирает, а ему надо обязательно дойти. "Когда я умру, - сказала она, - возьми у меня на груди сверток". К вечеру женщина умерла. Мужчина выполнил ее наказ, развернул лоскут материи и увидел, что в нем была вся пища. Какую она получала в эти дни.
Рассказ глубоко потряс меня, мне захотелось прочесть Джека Лондона. Я долго думала о женщине, спасшей друга ценой своей жизни.
Пришла с работы Вера Сергеевна, и Алексей Васильевич, пожелав мне спокойной ночи, ушел. Мне всегда было немного грустно, когда он уходил, и было неприятно. Что он, такой молодой и веселый, ходит к этой суровой женщине, которую я почему-то не очень любила. Вскоре они поженились, а мы уехали с Дальнего Востока. Через много лет мама встретилась с ними в Москве и они подарили ей свою фотографию с сыновьями. Вера Сергеевна так и осталась военной. Алексей Васильевич был на фронте, полковник в отставке.

День рождения. 26 мая 1937 года

В нашей семье не было принято справлять дни рождения. Но этот мой день рождения - 26 мая 1937 года - родители мои решили отметить. Мне в этот день исполнилось 13 лет.
Мама сказала мне, что я могу позвать своих подруг. Вместе с мамой мы придумали какие сделаем угощения, затем я тщательно продумала развлекательную программу: игры, аттракционы (например срезание ножницами с завязанными глазами висящих на продольной нитке конфет и маленьких сувениров). Гости собрались днем, каждый принес маленький подарок: несколько хороших книг, небольшой бархатный клоун, маленькая игрушка-собачка и другие. Так как раньше я не получала от подруг подарков, то каждому из них была очень рада. Выпив чаю с вкусным "наполеоном" и другими сладостями, мы долго играли, пели декламировали и разошлись уже вечером, очень довольные проведенным временем. Счастливая засыпала я в этот день, не зная о том, что это был первый и последний мой День Рождения, справленный мне в детстве, что эта хорошая радостная жизнь скоро кончится так ужасно и непонятно.

Смутное время. Арест папы. Отъезд с Дальнего Востока

В то лето я снова ездила на 19-й километр в пионерский лагерь, а Тамара осталась во Владивостоке, поступать в Университет восточных языков.
После окончания лагерной смены я возвратилась в город, а скоро приехала и Тамара, уже студентка. В начале сентября мы распрощались с Тамочкой, она уехала на учебу, а я снова пошла в школу.
Еще зимой 1937 года начали ходить какие-то слухи, что где-то появились враги народа. То в новой партии выпущенных тетрадей, с рисунками к сказкам Пушкина, вдруг обнаруживались какие-то таинственные вражеские знаки, и все тетради у учеников изымались; то где-то выявлялись "враги народа", которых арестовывали. Часто мы стали слышать имена этих людей и среди них были широко известные всем: Бубнов, Якир, Тухачевский, Блюхер...
Было неспокойно и в нашем городе. Осенью 1937 года, когда мы начали учиться, начались аресты среди военных.
В нашем классе училась девочка Оля Архангельская, ее отец был военным. Когда однажды я пришла к ней домой, то оказалось, что она живет на окраине города вдвоем с мамой, в частном доме на квартире. Под большим секретом Оля сказала мне, что ее папу недавно арестовали и им пришлось уйти с квартиры. Девочки из нашего класса говорили мне, чтобы я не ходила к Оле и не дружила с ней, так как их мамы запретили им это. Я рассказала про Олю маме, но она мне сказала, чтобы я дружила с Олей, не бросала ее.
Приближался день Красной Армии 1938 года. Папу пригласили на торжественный вечер, на который они собирались пойти вместе с мамой. К этому дню мама впервые надела новое нарядное платье из темно синего крепдешина, отрезом которого ее премировали на работе. Сшила она его себе сама. Папа заказал себе новый китель и брюки навыпуск, впервые вместо галифе.
Незадолго до этого папа рассказал маме сон, который его очень расстроил. Ему приснилось, что его наградили медалью. На ней надпись: "Храброму командиру" (как на золотых часах, полученных от Буденного). На обратной стороне была надпись на старо-славянском, в которой были слова: "...живот свой положивши..." Так писали раньше о тех, кто погиб на поле брани. Мама посмеялась над его сном, но отец был в этот день грустный.
На торжественном вечере в доме Красной Армии отцу, вместе с группой командиров, прослуживших в армии 20 лет, вручили медаль "ХХ лет РККА".
Я не спала еще, когда они вернулись с торжественного вечера радостные. Но ложась спать, папа сказал: "Вот первая сторона медали, теперь надо ждать вторую".
В это время начались аресты в штабе Приморской группы, где папа служил. Он приходил с работы поздно, очень усталый. Почти каждый день он рассказывал маме, кого еще арестовали. Мама спрашивала у него: "За что их арестовывают? Что, они враги народа?" Папа отвечал: "Не знаю, что-то непонятно".
В нашем большом доме, заселенном семьями военнослужащих, быстро расходились вести об аресте. К семьям, где были "враги народа", боялись ходить. Страх ходил из квартиры в квартиру.
Над нами, на втором этаже, жил Фроловский - командующий воздушными силами Приморской группы. В петлицах у него были ромбы - высшие знаки отличия. Мы были знакомы с ним. Как-то его жена, уезжая на курорт, просила нашу маму "принять его в семью", в том смысле, чтоб он обедал у нас, так как страдал язвой желудка. Мама не смогла отказать ей и этот симпатичный, интеллигентный человек, около месяца посещал наш дом. Я узнала, что он, как и папа, участник гражданской войны и недавно возвратился из Испании, где сражался на стороне испанских республиканцев против фашистов. Заинтересовавшись моими книгами, он случайно увидел альбом с моими стихами и, с моего разрешения, прочел его. Фроловский похвалил стихи и, написав мне в альбом несколько добрых слов, расписался. Папа знал его по штабу как грамотного командира, патриота, преданного Родине.
И вот пришла весть об аресте Фроловского как врага народа. Папа с мамой долго не спали, тихо разговаривая. С каждым днем папа становился мрачнее. Каждую ночь арестовывали все новых и новых людей. Однажды папа сказал маме: "Сима, если со мной что-нибудь случиться, ты должна знать, что делать". "Что ты, Гриша, разве ты за собой что-нибудь знаешь?" - на что папа ей отвечал: "Мы с тобой прожили жизнь вместе, разве ты меня мало знаешь? Но если таких людей, как Фроловский, арестовывают, то я не знаю, что может быть..." Он рассказал маме, как она должна вести себя - вещт, по возможности - продать, оставшееся бросить и уезжать в Воронеж к своим родителям. Этот его наказ очень нам пригодился.
В марте 1938 года поздно вечером папу вызвали нарочным к командующему. Я уже спала. Папа одел новый китель с медалью и, уходя, сказал маме: "Давай на всякий случай попрощаемся". "Римму разбудить?" - спросила мама. "Не надо, пусть спит". В эту ночь папа не вернулся.
Ночью к дому подъехала машина и к нам пришли с обыском. Перевернули все вещи, вынули из гардероба и сундука, разбросали книги с этажерки. Изъяли папино оружие - саблю, револьвер был при нем, бинокль и все книги, в которых были статьи о нем и его товарищах, времен гражданской войны. Это было оскорбительно и страшно. Оставшуюся часть ночи мы с мамой не спали, плакали.
Утром мама пошла в штаб, чтобы узнать, где папа. Потом ей разрешили кое-что передать ему из личных вещей. Среди них мама передала ему подушечку с дивана. Скоро мы получили от папы коротенькую записку, с напоминанием сделать так, как он сказал. В записке был маленький стишок:
В тюрьме на подушке у папы
Сохранился домашний уют.
Три котенка, три шляпы,
И котята по нотам поют.
Мама пробовала было хлопотать об освобождении отца, но один из сотрудников, знающих отца, сказал ей, чтобы мы немедленно, сегодня или завтра, уезжали из Никольск-Уссурийска, так как уже арестовывают жен, которые хлопочут за своих мужей.
Мама вызвала из Владивостока телеграммой Тамару и мы стали собираться в дорогу. Незнакомые люди приходили к нам в дом и за бесценок покупали наши вещи. Но всего мы не смогли продать и много вещей так и осталось в квартире, кое-что мы отдавали знакомым )Ирине Сазоновне, Чабанам и другим). С собой мы взяли только два чемодана, да сумочки с едой, что могли донести.
Тамара уехала накануне во Владивосток, чтобы закончить курс университета. А мы с мамой должны были утром уехать поездом. Все эти дни к нам никто из соседей не приходил, кроме Олечки Архангельской, которая была со мной все дни.
Рано утром, около шести часов, в дверь постучались. Я открыла - у двери стояла Клара Лаздынь. Она сунула мне в руки корзиночку с подарками в дорогу, обняла меня и заплакала. Клара сказала, что это от нее и Карла. Мы попрощались с подругой.
Совсем не помню, на чем мы уезжали с мамой на вокзал, автобусов тогда не было. С тяжелым сердцем мы покидали город, оставив папу в неизвестности о его судьбе, со смутным чувством страха, отчаяния, безысходности горя и непоправимости случившегося.
О судьбе отца мы долго ничего не знали, и только через два года, живя в Воронеже у родных, мы получили от него нелегальную весточку, присланную с освободившемся неполитическим заключенным.
Это было большое письмо, написанное мелким отцовским подчерком, тонко отточенным карандашом на двух больших листах папиросной бумаги. В нем он писал жалобу в Москву, подробно описывая несправедливость обвинения и все те ужасы, которые ему пришлось пережить вместе со всеми арестованными военнослужащими штаба Приморской группы, которые были, якобы, "врагами народа". Он писал о том, что были сфабрикованы ложные обвинения, какие применялись методы допроса и как их судили "тройки" - незаконный суд. Отец писал, как его заставляли стоять на ногах семнадцать суток и грозили уничтожить дочерей, если он не подпишет ложное обвинение. Потом осужденных, уцелевших от расстрела, отправили на судах по морям Тихого океана в Магадан. Далее отец описывал, в каких чудовищных условиях содержались осужденные на пароходе. Всю долгую дорогу от Владивостока до порта назначения им не давали не только есть, но и пить. В трюмы так много посадили народа, что нары не выдержали и рухнули на лежащих внизу людей. Не хватало воздуха. Многие не доехали до места и умерли по дороге.
В лагере политические заключенные содержались вместе с уголовниками, которые творили произвол. Тех, кто по слабости не мог работать, охранники заставляли бежать и спускали на них собак, оформляя на них документы, как убитых при попытке к бегству. Не многие из политических пережили этот лагерь.
Письмо мама через надежных людей переправила в Москву и передала в Верховный суд. Оттуда нам сообщили, что дело разбирается. Но началась война и на вторичный запрос маме ответили, что дело приостановлено в связи с начавшейся войной.
После войны Тамара поехала в Москву, чтобы хлопотать о реабилитации отца посмертно. Она разыскала в библиотеке имени Ленина книгу Суворова "Тактика в примерах", откуда она выписала и нотариально заверила материал об участии отца в гражданской войне, в частности как командира разведвзвода Красной Армии, о его участии в боях против генерала Мамонтова. Эти документы она отнесла в Главное управление НКВД для реабилитации отца, но там узнала, что Кубанёв Григорий Иванович был полностью реабилитирован и освобожден в 1943 году.
Тогда, в ноябре 1943 года, когда мы жили в эвакуации в Борисоглебске, наш папа вернулся из ссылки. Но он был отпущен по "актированию", то есть списан по акту, как умирающий. А на самом деле он уже тогда был реабилитирован и должен был быть освобожден, но ему об этом никто не сказал.
Папа успел рассказать мне все, прожил с нами месяц и умер от сердечной астмы. (декомпенсированный порок сердца). Он так и не узнал о том, что был реабилитирован и полностью считался невиновным. Находясь в тяжелом состоянии, он все порывался написать просьбу Сталину послать его на фронт, чтобы своей смертью на войне "смыть пятно с семьи", пятно, которого никогда не было в его чистой и честной жизни.
Наш отец до последних дней был предан советской власти, никогда не обижался на нее, считая, что это ужасное дело - арест и уничтожение миллионов лучших представителей советского народа - и было само - страшным вредительством.
Много лет спустя, уже после войны, в 1963 году маме дали квартиру как семье реабилитированного. Но отец так и умер, не зная, что он оправдан.
После нашего отъезда с Дальнего Востока Тамара продолжала учиться на первом курсе университета. Там, на комсомольских собраниях голосовали за исключение из комсомола детей "врагов народа". Появившиеся в печати слова Сталина "дети за родителей не отвечают" - спасли сестру от страшного оскорбления. Но, не смотря на эти слова, на самом деле всю дальнейшую жизнь, вплоть до последних десятилетий, мы чувствовали на себе этот ярлык. Детей "врагов народа" не принимали в партию. Тамара вступила в партию на фронте, скрыв об отце. Потом еще были у нее неприятности, связанные с этим.
А мне много раз рекомендовали вступить в партию, но когда говорила, что отец был в 1938 году репрессирован, но уже давно реабилитирован, за этим сразу наступало... молчание.
Прошло много лет с того страшного времени, но мы с сестрой , как и другие семьи, пострадавшие в период культа, никогда не простим Сталину, его помощнику - Берии и другим, этого страшного истребления лучших людей страны. Этому нет оправдания.
Вернувшись в Воронеж, мы увидели, что и здесь неспокойно. Волне арестов прокатилась по всей стране. 37-й и 38-й годы были самыми страшными для всего народа. По улицам вечерами, а потом даже днем, можно было видеть черные закрытые машины НКВД, прозванные в народе "черным вороном", люди со страхом следили, у какого дома остановится она на этот раз. Арестовывали не только военных, но и людей самых разных мирных профессий. Волна террора захлестнула страну.

Возвращение на родину

Встреча с родными

В апреле 1938 года мы вернулись на родину - в Воронеж. Родные нас встретили очень радушно. С глубокой печалью слушали они мамин рассказ о пережитом нами, тревожились за судьбу отца. Родные жили в это время в нашей воронежской квартире, так как папе, как военнослужащему, разрешалось оставить за собой, при переезде на новое назначение свою квартиру. Мы стали жить вместе с дедушкой, бабушкой, Зоей и Борей в большой комнате, в спальне жила тетя Шура с мужем дядей Васей. К приезду Тамары бабушка обменяла нашу комнату на другую, больших размеров, в соседнем доме нашего двора и мы разместились более удобно. Новая квартира состояла из одной большой комнаты, перегороженной на две половины. В меньшей комнате с одним окном помещались бабушка с дедушкой и Боря. В большей, выходившей двумя окнами на улицу, жила Зоя. От нее ширмой была отгорожена еще темная комната, в которой стояли две кровати и жили мы с мамой и Тамара.
Жили мы хоть в тесноте, но в мире, все у нас было общим и никаких раздоров на материальной основе не было.
Мама поступила на работу бухгалтером в пищевую артель. Жили в те годы скудно, почти все продукты, кроме молока (которое разносили по домам молочницы, женщины из ближайших деревень) покупали на базаре. Туда часто с бабушкой ходила я и помню, как тщательно искала она продукты подешевле, как старалась купить на нашу семью маленький кусочек мяса, чтобы накормить всех. Хотя и раньше мы жили скромно, а теперь еще больше привыкли экономить, никогда ничего не требовали. А если приходила очередь на шитье платья, то довольствовались тем, что перешьет бабушка из старого или сошьет из дешевенького ситца. К школе, однако, мама сшила и мне хорошенький шерстяной сарафанчик из моего платья, из которого я выросла, с розовой кофточкой, сохранилось еще у меня хорошее шерстяное платье, купленное при папе, и мама с бабушкой купили мне трикотажный костюмчик. Эти вещи я берегла и носила до самой эвакуации.
В середине лета приехала из Владивостока Тамара. Она торжественно подъехала к дому на извозчике, но расплатиться за него у нее было нечем. Тамара выглядела повзрослевшей, очень хорошенькой, только в ее темно-каштановых волосах заметно проблескивали сединки - следы пережитого. В то время ей было 19 лет.
Наш двор и дом очень изменились. Многие из наших друзей детства уехали, из старых остались в нашем дворе только Люся Бобринская и Леля Гуммер. Но главное, изменились мы сами, повзрослели и уже влекло нас не столько к играм, сколько к чтению книг. Были и другие заботы.
В эти годы я очень сдружилась с Лялей и Ниной, моими двоюродными сестрами. С Лялей мы были ближе по годам и поэтому у нас было много общего. Мы стали увлекаться шитьем и обвязыванием, даже вышили крестом по летнему полотняному платью, которые сшили мне - бабушка, а Ляле - ее мама. Эти платья у нас были самыми нарядными, мы берегли их, но не успели доносить.
В эти предвоенные годы мы очень пристрастились к чтению. Когда стояла жара, большинство детей, да и некоторые взрослые, спали в палисаднике. Вечерами, лежа в саду под открытым небом, мы рассказывали друг другу интересные книги, мечтали. Рядом. В городском саду, калитка в который теперь была наглухо забита, играла музыка, там была танцплощадка. Засыпая, мы слышали модные тогда мелодии: "Утомленное солнце", "Вдыхая розы аромат...". А утром, проснувшись с первыми лучами солнца, мы доставали из-под подушек книги и читали их запоем, пока бабушка не приходила будить нас, чтобы сходить за хлебом и другими продуктами. Дома на нас лежало много обязанностей по уборке и доставке продуктов. Только варить обед бабушка никому не доверяла.
Утром мы собирались за стол на неизменный бабушкин кулеш, но на однообразное меню никто не обижался. Дедушка в то время работал на электростанции, на окраине города. Летом он иногда брал нас с собой и, пока он был на работе, мы, дети, да и Тамара с Зоей, располагались на опушке леса, окраине Ботанического сада (Парка культуры и отдыха). Здесь нам очень нравилось, были красивые места, мы брали с собой хлеб, лук, вареную картошку, яйца, бутылки с водой. Играли на поляне, читали вслух. К вечеру мы шли к дедушке и вместе возвращались домой.
Еще до поступления в школу, в конце лета, по решению бабушки, мы с Тамарой начали заниматься музыкой. У бабушки в комнате стояло тети Шурино пианино и к нам на дом ходила учительница музыки - старушка Вера Константиновна. Музыкой занимались Зоя и Боря, теперь же стали заниматься вместе с нами Ляля и Нина. По окончании урока (индивидуально с каждым), за каждого "музыканта" платилось наличными по три рубля. Не дешево давалась бабушке наша музыка! Но не смотря на наши очень скудные финансы, бабушка хотела нам привить музыкальные навыки и любовь к музыке. Наше музицирование продолжалось до войны, то есть до лета 1941 года, а в 1942 году от нашего пианино, впрочем как и от всего нашего дома остались только обгорелые струны и педали, да груда кирпичей и обгорелых балок. Тем не менее, к концу второй зимы занятий мы довольно бойко играли пьесы, вальсы и еще несколько лет спустя могли наигрывать: Тамара - вальс "Оборванные струны", я - "Серенаду под окном", а Ляля - "Шантеклер", что в переводе с французского означало "красный петух". Большего, к сожалению, мы не достигли, а после войны никто из нас не возобновлял занятия музыкой., так как учиться было не на чем, да и не на что. Все старались побыстрей приобрести профессию, чтобы помочь родным и самим стать на ноги.
Осенью 1938 года Тамара пошла учиться на курсы ИПКРНО (институт повышения квалификации работников народного образования), окончив которые была зачислена на второй курс Учительского института. Уже после войны, работая, она закончила педагогический институт.
У Тамары появились новые друзья и подруги: Сима Ульянинова, Нина Реброва, два Васи. Приходя к нам в дом, оба Васи, часто без музыки, устраивали перепляс, а Вася "большой" учил меня вальсу-чечетке. Тамара была в это время очень хорошенькой. Мама сшила ей для лета два красивых платьица из тонкой простой ткани. Как сейчас помню ее в одном из них, желтом, с букетами фиалок, отделанном тоненьким фиолетовым шнурочком, с пышными волосами и лучистыми блестящими глазами. Такой осталась она и на фотографиях, чудом сохранившимся после войны у Зои.
В институте у Тамары был студенческий театр. Однажды они поставили пьесу "Платон Кречет". Тамара играла роль Вали, а на роль девочки Майки пригласили меня. Когда пьеса была готова к постановке, ее показали в Доме Учителя. Зрителей был полный зал и мы очень волновались. Роль у меня была невелика, в одном действии я вслух разучивала какое-то дурацкое стихотворение:
Барабаны эпохи бьют!
По улицам города
Организованно в школу
Веселые пионеры идут, идут, идут.
Барабаны эпохи бьют, бьют, бьют!
Мне ужасно не нравилось это стихотворение, хотелось играть какую-то героическую роль. А тут какие-то барабаны эпохи! Не знаю, как я прочла эти строки и "вжилась" ли в роль, но когда в следующем действии я вбежала на сцену вся перепачканная мукой и радостно объявила, что пеку пироги, - в зале засмеялись. Были и курьезы. В пьесе, когда главный герой - хирург Платон Кречет, выходя после тяжелой операции, пошатываясь, произнес трагическим голосом: "Дочь наркома спасена!" - рухнул на пол, в зрительном зале раздался смех. Но окончательно публика развеселилась, когда Платон объявил своей любимой девушке Лиде, что сыграет для нее на скрипке. Он взял в руку скрипку, выразил на лице "одухотворенность" и "заиграл"... Но музыка не послышалась. Слегка смущенный, Платон опустил скрипку, и тогда полились звуки... Зал радостно смеялся. В конце пьесы, когда все беды прошли, невзгоды улеглись, в комнате остались двое - Платон и Лида. Она нежным голосом обратилась к любимому: "Платон, сыграй на скрипке!" Кто-то из зала, пожалев Платона, сказал: "Ладно, Платон, не играй!"- зал разразился хохотом.
Но, в общем, пьеса понравилась, особенно артистам и они были вознаграждены за труды дружескими аплодисментами.

Школа № 3

С первого сентября я пошла в школу. Началась новая интересная школьная жизнь. Ребята мне понравились и я подружилась с девочками, появились подруги.
Первой была Люба Завадина, Она тоже была новенькой в классе и мы с ней оказались на одной парте. Люба была очень хорошенькой, с тугими короткими косичками. Мы с Любой обе хорошо учились, жили на одной улице и часто вместе делали уроки. В свободное время вместе ходили в кино. Знакомая их семьи, работник обкома, отдала Любе свой пропуск на два лица во все кинотеатры города, и мы с Любой, обрадованные такому счастью, неожиданно свалившемуся на наши головы, стали бурно реализовывать эту возможность. Едва досидев последний урок, мы бежали в соседний со школой кинотеатр "Пролетарий", смотрели в нем фильм. Затем стрелой неслись в кинотеатр "Спартак". Отсидев там полтора часа, перебегали дорогу и едва успевали на следующий сеанс в кинотеатре "Комсомолец". Выходили оттуда уже пошатываясь и к концу дня, в сумерках, возвращались домой. Мама обычно приходила с работы еще позднее, а бабушка, узнав, что я была с Любой в кино, не ругалась, так как была передовых взглядов. Так продолжалось около месяца. Сначала мы упивались фильмами, смотрели многие по несколько раз, но потом некоторые из них стали надоедать. Тогда мы решили смотреть в день только по два фильма, а затем по одному. А спустя еще некоторое время, мы смотрели почти все фильмы по одному разу и лишь любимые - "Золушка", "Конек-Горбунок", Кощей Бессмертный", "Большая жизнь", "Трактористы", "Три танкиста" - смотрели без конца, то есть столько, сколько их показывали.
Часто я уступала свое место подругам, и с Любой в кино ходили и другие девочки. Но скоро это "счастье" кончилось, так как знакомая уехала в другой город. Но кино оставалось нашим любимым зрелищем и мы умудрялись не пропускать ни одного фильма, покупая самые дешевые билеты на дневные сеансы.
Второй моей подругой стала Рита Балакирева. Она была красивая высокая девочка с толстыми беловатыми косами, большими голубыми глазами. Рита была общей любимицей в классе. На перемене около нее всегда собиралась толпа слушателей и она очень эмоционально рассказывала о своих очень невероятных приключениях, вызывая взрывы хохота. Бывало, на уроке кто-то из мальчишек, вызванных к доске, тоскливо озирал взглядом класс, ища сочувствия и поддержки в виде подсказки. Рита моментально приходила "на помощь". Уверив попавшего в беду подбадривающим взглядом, она начинала искать учебник, якобы ища в нем нужное место. Ученик уже с нетерпением ждал помощи, нервно подергивал головой, прося побыстрей. Рита, подняв концы толстых негнущихся кос, делала из них ослиные уши и, помахав ими, для вящей убедительности застывала в позе внимания и послушания, а взбешенный от лопнувшей надежды нерадивый ученик медленно брел к парте, сгибаясь от тяжести очередной двойки. Класс содрогался в беззвучном смехе.
С первого класса Рита также училась в музыкальной школе. Ее родители - рабочие завода - много сил затратили, чтобы купить дочке пианино. И Рита не обманула их надежд. Она так старательно, без контроля со стороны занятых родителей, разучивала бесчисленные гаммы и упражнения, что скоро стала лучшей ученицей музыкальной школы, а потом и музыкального училища.
Помню ее уже в старших классах: высокая и стройная, похожая на "Незнакомку" с картины Крамского, она блестяще выступала на концертах музыкальной школы. Часто на эти концерты она приглашала меня. А когда мы учились в средних классах, у Риты был абонемент на концерты филармонию. Вместе с ней в филармонию ходила и я, а иногда с нами ходила и Люба. Но у Любы особой любви к музыке не было и поэтому чаще мы ходили с Ритой вдвоем. Помню необыкновенный концерт Ленинградской филармонии "Реквием" Верди, сопровождавшийся лекцией музыковеда. В "Реквиеме" участвовал квартет солистов. Это была необыкновенная, потрясающая музыка. Мы с Ритой слушали замерев, иногда в порыве восторга сжимали друг другу руки, на глазах у нас навертывались слезы восторга. Люба в это время ушла на балкон и там заснула. Мы забыли о ней и чуть не ушли одни.
Много и других концертов симфонической и фортепианной музыки мы слушали и всегда испытывали большое наслаждение.
Была у нас подруга Нина Золотых, веселая и хорошая девчонка, но она скоро отошла от нас, а потом ушла в ремесленное училище. С ней мы иногда тепло встречались.
На следующий год к нам в класс из другой школы перешла Лида Жарикова, дочь известного врача. Она выглядела постарше нас, была милой, доброй девочкой. Все четверо мы очень сдружились, часто занимались вместе. С седьмого класса в нашу компанию вошла еще Галя Гуцыгина, черноглазая, высокая скромная девочка. Весной, накануне экзаменов в 7-й класс, мы все вместе собрались у Гали дома, готовиться к экзаменам. Помню хорошо ее отца, он работал в обкоме. Когда началась война, он эвакуировал семью, а сам возглавил коммунистов-ополченцев, воевал с наступавшими немцами и погиб в боях за наш город. Именем Куцыгина в Воронеже названа улица.
Много еще одноклассников сохранила память. В классе почти всем ребятам, да и учителям тоже, давались прозвища. Меня звали "кубышкой", возможно от фамилии, а может быть за небольшой рост, хотя я всегда была тоненькой. Одно время я сидела за партой вместе с мальчиком-украинцем Васей. Когда кто-нибудь из учеников отвечая урок "тянул резину", Вася толкал меня в бок и просил: "Кубышка, расскажи что-нибудь!" Я тут же начинала рассказывать какую-нибудь забавную историю. Вася, с интересом выслушав меня, безнадежно махал рукой и со словами: "А, брэшешь!" - отворачивался. Я всегда возмущалась на эту его реакцию и давала себе слово больше ему ничего не рассказывать. Но через некоторое время все повторялось.
Впереди нас, всегда в одной позе - растопырив локти и нагнув голову, сидел наш "профессор" - Володя Болотин. Он как бы и не слушал урока, сосредоточенно глядя в книгу. Но когда на какой-нибудь вопрос учителя никто не мог ответить, учитель торжественно провозглашал: "Никто не знает? Ну тогда ответит Болотин". Володя поднимался, обстоятельно освещал вопрос и садился в ту же позу, вызвав восхищенный шепот класса: "Ну, профессор!" Спустя много лет, когда я работала учителем в Алтайской школе, мне в руки попалась газета. На одном из снимков мне вдруг показалась очень знакомой поза сидевшего на фотографии молодого человека. Я прочитала лаконичную подпись под фотографией: "Молодой ученый, доктор физико-математических наук, профессор В.Болотин в своем кабинете". Сбылось наше детское предвидение!
Было еще в нашем классе много интересных и хороших ребят, как Коля Шубин, всегда сидевший на задней парте, остроумный шутник. Однажды, взглянув на тетрадь Риты Балакиревой, он заметил: "Что это у тебя - М.Балакирева? - Машка, что ли?" С тех пор Риту стали звать в классе Машей. А когда по литературе начали изучать "Дубровского", никто не сомневался, что это Рита послужила Пушкину прототипом Маши Троекуровой, и при упоминании Маши - весь класс оборачивался и смотрел на Риту.
Был в классе тоненький тщедушный мальчик Толя Дегтярев. Ребята прилепили ему некрасивую кличку от слова "глист". Он никогда не возражал против этого и отзывался на кличку. И вот, после летних каникул все собрались в 7-м классе повзрослевшие и с радостью встречали каждого входившего одноклассника. Открылась дверь и вошел Толя. Раздался чей-то возглас: "А, Глис-с-с..." - но на этом оборвался - в класс вошел стройный широкоплечий красивый юноша - Толя Дегтярев. Мгновенное замешательство и - ребята с радостными восклицаниями бросились к Толе, а жалкое прозвище так и осталось повисшим в воздухе.
В седьмом классе к нам влилась часть учеников из параллельного класса, так как многие ребята ушли в ремесленные училища, только что образованные и очень популярные в то время. Часто на улицах мы видели, как "ремесленники" шли строем, блестя светлыми пуговицами на черных шинелях и эмблемами на фуражках. Они бойко пели песни и четко шли в ногу, как солдаты. Мы с завистью смотрели на "Золотые руки" рабочего класса. Среди них мы видели и Нину Золотых.
Вместе с другими ребятами к нам пришел красивый светловолосый мальчик Володя Лазарев. Часто на уроке я замечала на себе взгляд его голубых искрящихся глаз, это было ново и радостно. Но никому из подруг я не говорила об этом.
Однажды зимой мы, как обычно, выходили после уроков из школы. Уже стемнело. На Проспекте Революции - главной улице города, на которой находилась наша школа, горели фонари, а в школьной арке, через которую надо было пройти на улицу, было темно и, как всегда, там собрались мальчики, чтобы пугать девочек. Меня ребята не трогали, может быть потому, что я не заигрывала с ними, не ябедничала, а вела себя с ними по-товарищески. И когда я с подругами подходила к арке, обычно чей-то голос кричал оттуда: "Проходи, Кубышка, не бойся!" - и я смело входила под арку. Иногда со мной пропускали Риту и Любу. А сзади нас начинался визг и крики.
В этот день выпал глубокий снег, на Проспекте стояли огромные сугробы. Подойдя с группой девочек к арке, мы не обнаружили там мальчишек. С опаской вышли на улицу и заметили их, столпившихся на углу, около кинотеатра. Ребята прятались за сугробами и это не предвещало нам ничего хорошего.
Я собрала девочек и стала им объяснять, что нам надо идти медленно, как ни в чем не бывало, не бежать и не кричать, тогда мальчишки не тронут нас, а при прохожих даже постесняются подойти. Мы так и решили. Но едва достигли угла,, как девочки не выдержали и с визгом бросились врассыпную. И только мы с Ритой и Любой продолжали идти шагом.
Мальчишки только этого и ждали! Воспользовавшись паникой, они бросились со всех сторон, стали натирать лица девочек снегом, толкать их в сугробы. И вдруг я увидела, что из этой толпы выделился Володя Лазарев и побежал мне навстречу. Я с ужасом представила, как он станет тереть мне лицо снегом, оглянулась - Риты и Любы уже рядом не было, и я, что есть сил, бросилась бежать и свернула за угол, по направлению к своей улице. Я слышала за собой Володины шаги, он кричал мне: "Римма, постой!", но я мчалась без оглядки.
Наконец, на самом углу нашей улицы, , Володя догнал меня, остановив за плечи, и, переведя дух, сказал: "Подожди, Римма, я хотел подарить тебе... вот эту открытку..." И он протянул мне очень красивую старинную девочки к кудрявыми волосами. Я взяла ее и держала, не зная, что надо делать. Так мы постояли некоторое время рядом. У Володи было очень красивое румяное лицо. Потом я поблагодарила, сказала "До свидания" и он тоже ответил. И мы разошлись.
Эту открытку я долго хранила, пряча от любопытных глаз, никому из подружек не рассказав об этом случае. Володя скоро ушел из школы в ремесленное училище и приходил несколько раз в школу в красивой форме, но я с ним больше не встречалась.

Наши учителя

Будучи уже взрослыми, а тем более учителями, нам печально сознавать, что в школе мы почти всем учителям, как и ученикам, давали прозвища. Эта "традиция", к сожалению, жива и до сей поры. И только редкий педагог с высоким авторитетом, пользующийся любовью учеников, избегает этой участи.
Но как ни стыдно в этом признаваться, нужно быть справедливым, не умалчивать и не сглаживать "исторические факты". В третьей школе у нас, как и положено во второй ступени, было много учителей-предметников. Нашим классным руководителем и преподавателем русского языка и литературы был Иван Михайлович - неволевой, добрый человек. На вид ему было лет 35, у него была немного отвислая нижняя губа и большие оттопыренные уши. Этого было достаточно, чтобы мальчишки-острословы прозвали его Ослом. Мы, девочки, жалели Ивана Михайловича, но не могли повлиять на на мальчишек. К ним присоединилась и Нина Золотых. С ней у нас однажды была ссора, когда она пыталась приклеить к учительскому столу записку с соответствующей выдержкой из басни Крылова. Осенью 1941 года Ивана Михайловича взяли на фронт и перед отъездом он весь выходной день провел с нами в парке около школы, фотографируя нас "на память". Тут мы впервые поняли, какой он добрый и любит нас, наверное все раскаялись в своих поступках.
Учителем математики была у нас Бучнева Антонина Семеновна. Крупная и довольно полная женщина, с гладко зачесанными волосами, закрученными на затылке в аккуратный узел, она всегда была подтянута. Помню ее в строгом черном костюме, под которым она носила красивые разноцветные шелковые кофточки. Объясняла она понятно, четко, была в меру строга. Всегда добивалась, чтобы ученики поняли материал. У Антонины Семеновны, почти единственной из учителей, не было прозвища, да они к ней и не шли.
Ее сменил новый учитель математики - маленький седенький старичок с голубыми доверчивыми глазами, весь пухленький и розовый. Ребята мгновенно дали ему кличку - "Пузик". На первом же уроке алгебры он стал объяснять нам урок, пытаясь, очень растягивая звуки, растолковать значение алгебраических знаков.
Уакзывая перепачканной мелом рукой на доску, он пропел: "а-а-а плюс бе-е-е.. получится а-а-а плюс бе-е-е. - Дубин, скажите, что получиться, а-а-а плюс бе-е-е?"
Дубин, нагнув голову и набычась, громко мычит: Бе-е-е-е!
- Нет, Дубин, Вы не так поняли! А плюс бе-е-е, так и будет: а-а-а плюс бе-е-е...
Но Дубин не унимался.
- Скажите вы, Лазарев, сколько будет: а-а-а плюс бе-е-е?
Лазарев с серьезным видом тянет: - Бе-е-е!
Класс ликовал! И никому из нас не было ведомо, что очень скоро мы всем классом соберемся на окраине города в маленьком домике, где сильно пахнет еловой смолой от многочисленных венков, чтобы проститься с нашим милым добрым учителем, проводить его в последний путь. И из наших глаз на хвойные лапки прольются искренние слезы позднего раскаяния.
Были и другие учителя: географии - Евдокия Ивановна Кныш, высокая немолодая женщина, рассказывавшая про горы, моря и океаны. Мы любили отвечать уроки, но на пятых уроках, каким часто была география, часто было шумно и она, не обращая на нас никакого внимания, добросовестно рассказывала очередной урок.
На первый урок по зоологии к нам пришла новая учительница - высокая, худая, черная. Первая тема зоологии стала для нее роковой: к ней сразу прилипло прозвище "Аскарида". В основном же это были ничем не отличающиеся уроки, мы слушали объяснение, отвечали заданное, зарисовывали и записывали, а в классе шла своя интересная и веселая жизнь, не имеющая ничего общего с круглыми и кольчатыми червями. Часто по партам передавались очередные номера "Подпартной газеты" с веселыми рисунками, стихами и пародиями на учителей и учеников, одним из соавторов газеты была я.
Одним из интереснейших учителей был у нас старый учитель (с гимназических времен) Петр Акимович. Он был тучный, огромный, одет всегда в серый костюм с глухой застежкой как на кителе. Вся его сутулая фигура, широкие брюки, массивное лицо с большим носом, величественная осанка, придавали ему сходство с большим старым слоном. Однако, Петр Акимович был из тех учителей, к которым клички не приставали.
Он преподавал нам историю, входил в класс с журналом подмышкой и огромной указкой в руке. Класс замирал. Все сидели съежившись, опустив глаза.
- Ну-с! - восклицал Петр Акимович. - Кто на сей раз у нас будет отвечать?
Класс беззвучно шептал молитвы.
- Кубанева! - громогласно возвещал Петр Акимович - идите к доске!
Я очень любила историю, как и все гуманитарные науки. Но услышав свою фамилию, так пугалась, что еле доходила до стола, сосредоточив все свое внимание на то, чтобы не задеть за угол парты. Проходя, я все же задевала за злополучную парту и, ни жива ни мертва, протягивала руку к указке.
Тут Петр Акимович, взглянув на меня очень ласково, подбадривал: "Ну, Кубанева, расскажи нам о..."
Я сразу успокаивалась, начинала рассказывать урок, а весь класс, вздохнув облегченно, не шевелясь, слушал мой ответ. Я показывала на карте где жили давно ушедшие в века племена и народы, а Петр Акимович покрякивал от удовольствия, слушая хороший ответ. И вдруг, как молния, в мой мозг проникал страх - а вдруг я сейчас все забуду? Моментально в мозгу словно тухнет лампочка, освещавшая до этого картину исторического повествоваания. Я в ужасе замираю, я не знаю больше ни слова. С ужасом я вслушиваюсь в тревожную тишину класса. А Петр Акимович, как будто поняв, что происходит со мной, вдруг помогает мне:
- Так, Кубанева, ты очень хорошо рассказала о (том-то и том-то), а теперь расскажи нам, что было дальше...
Услышав в словах учителя подсказку, я сразу вспоминаю все, лампочка вспыхивает! - и я так же уверенно, как начала, заканчиваю урок.
Петр Акимович был очень строг. Во время объяснения урока он не терпел никакой возни, шепота и других вольностей. Помню, как он отчитывал провинившихся учеников.
- Вста-а-нь! - громогласно извергал Петр Акимович на провинившегося ученика. - Как фами-и-лия?
- Грачев ...- слышался жалостный лепет.
- А коли Грачев, так у меня ВОРОНОЙ из класса полетишь! Или: - Фами-и-лия?! - Шубин?!! Если еще болтать будешь, то я с тебя три шубы спущу!!!
После таких угроз класс, задыхаясь от беззвучного смеха надолго замирал, а Петр Акимович продолжал интереснейший рассказ о жизни древних народов.
Были еще у нас "интересные" учителя и среди них мне хочется рассказать об одной учительнице рисования и черчения - Анне Павловне. Она была уже немолода, предмет свой знала, но не умела и не стремилась передать нам свои знания. Единственным ее желанием было уговорить нас сидеть тихо и что-нибудь делать. С этой целью она приносила в класс толстую книгу "Сказки про братца кролика", рассчитанную на читателей дошкольного и младшего школьного возраста. Усадив нас еле-еле за парты, она затягивала гнусавым голосом:
- Ребята, сидите тихо, рисуйте (а после и "чертите"), а я вам буду читать сказку про братца кролика.
И вот, Анна Павловна потешает сказкой про братца Кролика великовозрастных неучей, а мы, поскорее закончив надоевшие нам рисунки или чертежи, занимаемся каждый своим делом, разбившись на клубы по интересам.

Встреча нового 1939 года

Запомнилась мне встреча Нового 1939 года. За несколько часов до встречи, мы с Ниной, помогавшие бабушке по хозяйству, были отпущены погулять. Любимым местом для гуляния у нас, как впрочем и у всех горожан, были несколько кварталов проспекта Революции от кинотеатра "Пролетарий" до ДКА и Петровского сквера. Мы с Ниной тотчас пошли в этом направлении. Люди, как мы заметили, не вышли на прогулку, а спешили домой, наскоро забегая в магазины за чем-то, еще не купленным к столу. Их становилось все меньше и меньше.
Город показался нам необыкновенным, в воздухе мерцали, спускаясь на землю, крупные блестки - смерзшиеся хлопья снежинок. Снег, устилавший под ногами, весь был покрыт блестками и искрился. На елочках, росших около дома Красной Армии, вспыхивали огоньки. Природа как бы притихла, прислушиваясь к приближающимся шагам неизвестного Нового года. Это ощущение новизны и неизвестности, с надеждой и ожиданием чего-то радостного, - запомнились мне в канун Нового 1939 года. Мы повернули назад и побежали домой, в тепло, встречать Новый год.
Праздники в те годы не были пышными. Любимым и традиционным новогодним кушаньем были бабушкины пироги с капустой, рисом и яйцами. Они были большие, румяные, с блестящей верхней корочкой. Бабушка не любила маленьких пирожков, приговаривая: "Большому куску рот рад".
Еще неизменным новогодним блюдом были студень и винегрет. На встречу Нового года к нам обычно сходилась вся родня. Главным украшением вечера был баян. Дядя Вася играл очень хорошо, можно сказать, виртуозно. Мы пели под баян, слушали музыку Винявского, Шопена, Брамса, Монти, которую играл дядя Вася.
В школе, молодая учительница, готовя нас к школьному вечеру, научила меня танцевать чардаш. Мама сшила мне костюм и я с успехом танцевала его в школе. Дома я тоже танцевала чардаш, который очень любил дядя Вася и все родные.
В комнате стояла небольшая нарядная елочка. В то время уже появились в магазинах красивые елочные игрушки и мы, задолго но Нового года копили деньги, экономя на скудных завтраках, чтобы украсить свою елочку. Встретили мы этот Новый год по-семейному скромно, но весело.
На зимние каникулы в школе мы получили приглашение на Новогоднюю елку во Дворец Пионеров. Так в первый раз я переступила его порог. Он находился на главной улице, на горе, над спуском к улице Коммунаров. Дворец был белый, четырехэтажный.
Елка была очень красивая, а праздник - великолепный, с большим представлением, множеством действующих лиц, в красочных костюмах. На огромной лестнице, ведущей во внутренность дворца, прибывших встречали медведи, и, хотя я была уже не младшего школьного возраста, это новогоднее представление мне очень понравилось. Единственное, что снижало впечатление, это очень много приглашенных сразу ребят, хотя Дед Мороз и Снегурочка и другие ведущие вечера очень хорошо справлялись со своими обязанностями массовиков и все дети принимали участие. Но все же, самое яркой впечатление у меня осталось от встречи Нового года в Никольск-Уссурийске, в 1937 году, вероятно от того, что это была моя первая встреча Нового года.

Пионерлагерь в Графской

Настала весна, а затем лето 1939 года. Тамара закончила учительский институт и была назначена учителем в Тарновскую среднюю школу.
Я рассказала о предвоенных зимах, но были еще и два предвоенных лета, последнее время уходящего детства. Впрочем, эту пору можно было бы назвать по-толстовски "Отрочеством". Но и детство еще не совсем закончилось. Помню себя длинноногой худенькой девочкой, с короткими кудрявыми волосами, гоняющей по тротуару на самокате, сделанном Борей. У нас не было велосипедов и мы по очереди носились, отталкиваясь одной ногой, скрипя на всю улицу колесиками подшипников.
Боря все это время что-то мастерил вместе с товарищем-одноклассником Юрой, они без конца перематывали какие-то катушки проволоки, собирали детали, делали детекторный приемник. Осенью они занимались изготовлением клеток и ловушек, а потом ловили птиц и всю зиму у нас в квартире раздавалось пение чижей и щеглов. Весной мы всей гурьбой ехали на трамвае в Ботанический сад - выпускать птиц.
Иногда мы всей семьей выезжали на речку - весь день купались и загорали. Но такие поездки были не часты.
Летом мы с подругами - Ритой и Любой - часто пропадали в читальном зале библиотеки. Там можно было читать книги, какие нельзя было взять в библиотеке на дом. В ту пору мы увлекались сентиментальными романами Жорж Санд - "Консуэло" и "Графиня Рудольштадт", Дюиа - "Граф Монте-Кристо" и другими. Зачитывались мужественными романами Гюго - "Отверженные", "93-й год", потрясли меня книги "Овод" Войнич и "Спартак" Кроманьоли.
Летом 1939 года я поехала по путевке, полученной мамой на работе, в пионерлагерь, находящийся недалеко от Воронежа, на станции Графской. Привезя в лагерь, нас разделли звеньями по избам, оборудованным под жилые палаты. Собирались мы вместе на просторной веранде, увитой зеленью дикого винограда. Поселок окружал лес, в который мы уходили на прогулки и где проводили разные игры.
Горнистом у нас был высокий мальчик Володя Духанов. Он учил нас горнить в горн и барабанить. У меня это стало получаться, и скоро я стала отрядным барабанщиком. Однажды у нас в какой-то игре был конкурс на подражание животным. Ребята здорово кукарекали, мяукали, лаяли. Приз достался мне за подражание визгу и лаю собаки (когда она скулит от боли). Это умение однажды пригодилось мне.
Как-то отрядом мы пошли в поход на речку. По дороге нам стали попадаться ягоды и, собирая их, я незаметно отстала от отряда и заблудилась. Стала аукать, звать ребят, но никто не откликался. Леса в тех местах были огромные и испугавшись, что меня не найдут, стала визжать и лаять. Этот мой визг и лай услышали ребята "Это Римма лает, наверное заблудилась" - догадался Володя. Ребята побежали в лес на мой лай и скоро меня нашли.
На речке было весело. Я уже немного простудилась и не стала купаться. Стоя высоко над обрывом к реке, я смотрела как наши ребята плавают, барахтаются в воде, бросают мяч. Вожатая позвала из воды горниста и велела ему трубить отбой. Я видела, как Володя вышел из воды, поднялся на крутой берег и стал одеваться недалеко от меня. Мне весело было смотреть на возившихся ребят и я не заметила, как сзади подошел Володя.
- А ты что не купаешься? - с этими словами он обхватил меня руками и с высокого берега бросил в речку. За какую-то долю секунды я успела повернуться и вцепиться мертвой хваткой в белоснежную володину рубаху. Так, в обьятиях, под хохот всего отряда, сделав сложный трюк, мы рухнули с обрыва в воду. Скоро над водой появились наши головы, а так как я не умела плавать, то не отпускала володиной рубашки и была вытянута им из воды и доставлена на берег. С шутками и смехом возвращался в лагерь отряд, впереди весело шагали, мокрые с головы до ног, горнист и барабанщик.

Зима 1939-1940 гг. Финская война

Зимой 1939-40 года началась короткая, но тяжелая Финская война. С фронта везли раненых и обмороженных красноармейцев. Многие школы, в том числе и нашу, отдали под госпитали. Мы занимались в чужой школе в третью смену. Домой приходили в 9 часов вечера. Ребята сразу повзрослели, притихли. Я и раньше участвовала в школьной самодеятельности, читала стихи, танцевала, а теперь мы стали готовить небольшие концерты для раненых, выступали в госпиталях.
Когда Финская война закончилась, и мы возвратились в свою школу, то на первом классном собрании решили вместе с Иваном Михайловичем привести в порядок свой класс. Ребята притащили из дома известь, краску, мы сами все побелили и покрасили, даже на окнах сделали шторы из красивых зеленых обоев и когда вечером при свете опускали их, в классе становилось по-домашнему уютно и красиво.
Меня избрали в состав редколлегии, заметив способность к рисованию и сочинению коротких сатирических куплетов, в классе стали выпускать веселую и острую стенную газету. Часто ребята из других классов забегали к нам на переменах, чтобы поглядеть на "чудной класс". Мы очень сдружились, в классе царила атмосфера веселья и симпатии. С Иваном Михайловичем у нас налаживались более добрые отношения.
Приближался Новый 1940 год. И хотя трудное было время, все же на Новый год решили собраться за семейным столом. Я пошла к дяде Модесту, чтобы позвать их с тетей Таней к нам, а сама осталась с Ниной около ее маленькой сестренки Оли. Дома меня, конечно, накормили, но мы с Ниной решили встретить Новый год. На печке шипел чайник с кипятком, а из духовки разносился запах ржаных сухарей.
Посмотрев, спит ли Оля, мы с Ниной забрались на ее кровать и я начала рассказывать ей удивительные приключения, между делом грызя сухари и запивая их крепким чаем, без сахара. В полночь, поздравив друг друга с Новым годом, мы улеглись спать. Ночью мне стало плохо. Желудок распирало, голова кружилась, тошнило. Утром, с тяжелой головой и легким желудком , я пошла домой. Поздравить всех с Новым годом у меня уже не было сил.
На следующий день к нам пришла тетя Таня с дядей Леней и Лялей, они жили за каменным мостом, всем известном месте, в конце одной из центральных улиц, уходящих к реке. Лялины родители остались на ночь у нас, а нам с Лялей разрешили пойти к ним и ночевать там одним. На дорогу нам дали "денежку", чтобы мы купили себе к чаю "французскую булку". В то время мы не могли себе позволить роскошь покупать много вкусных булок. К столу обычно брался черный ржаной хлеб. А к вечеру, к чаю, на всю семью покупалась одна французская булка, размером в половину нашего батона, но очень хорошо пропеченная, вкусная. Мы очень любили эту булку. Обычно на вечерний чай сажали сначала детей. И бабушка нарезала французскую булку ломтиками, по количеству человек в семье. Мы, зная, что булку надо оставить еще всем взрослым, брали только по одному кусочку и, выпив чай, уходили из-за стола.
Мы с Лялей купили в магазине булку, а потом решили посмотреть елку, поставленную на обкомовской площади. Елка была величественная. Мы видели, как накануне праздника ее везли на огромном автомобиле с прицепами через весь город. Ребята бежали следом, чтобы увидеть, как будут устанавливать лесную великаншу.
Елка горела разноцветными огнями. У ее основания были сделаны круговые витражи, внутри которых были макеты сказок и зимних игр. Мы с Лялей долго ходили, разглядывая игрушки на елке и макеты. Замерзли ноги, а зубы начали выстукивать дробь. Тогда мы решили погреть зубы о французскую булку, по очереди брали ее, еще теплую, и прислонив ее ко рту, "грели зубы". Наконец, мы уже так замерзли, что, подпрыгивая и приплясывая, понеслись домой.
Идти было далеко и мы всю дорогу почти бежали, с разбегу прокатываясь на длинных ледяных дорожках, натертых любителями "валенкого спорта". Дома нас встретила маленькая нарядная елочка. Мы пили чай, отогревались. И улеглись спать, натянув на себя все имеющиеся дома одеяла. Утром оказалось, что я заболела. Все каникулы я прожила у тети Тани. Здесь мы не скучали: шили с Лялей для себя небольшие вещи, читали и рассказывали друг другу прочитанное. Дядя Леня был был веселый, придумывал разные игры. Приходила к нам мама. Стояли сильные морозы и нас не тянуло на улицу. Так прошли эти зимние каникулы последнего предвоенного года.

Лето сорокового. Пионерлагерь в Ботанике

Летом сорокового года Игорьку исполнился год. А родился он у тети Тани год назад, в июне 1939 года. Имя ему дала Тамара - историк. "Раз один внук Олег (старший сын дяди Коли) - рассуждала она, - то второй пусть будет Игорь". "Игорь, так Игорь!" - согласилась тетя Таня. А дядя Леня, мечтавший о сыне, не возражал ни на что.
Тетя Таня с Игорьком и Лялей временно перешли жить к нам. Игорек был крикливый, орал часами. Тетя Таня, и так очень слабая, падала от усталости. Часто Тамара брала Игорька на руки и ходила с ним по палисаднику, пока он, наоравшись, не засыпал. Помню, однажды, тетя Таня так намоталась с Игорьком, что когда он заснул, тихо подошла к окну, где висела клетка с чижиком, и, пощелкав ему пальцами, закивала головой: "Чижик, чижик!". Потом опомнилась: "Господи, что это я!" Мы, девочки, наблюдавшие эту сценку, захихикали, зажимая себе рты, чтобы не разбудить Игорька.
Весна долго не начиналась, а прошла быстро. В конце мая мне исполнилось шестнадцать лет и мы пошли вместе с Люсей Бобринской получать паспорт.
Люся уже выглядела девушкой высокой, с красивой фигурой, она слегка кокетничала своей миловидностью. Обо мне этого сказать было нельзя, я еще выглядела неуклюжим подростком, а зимой в школу я по-прежнему носила, презирая всякие девичьи финтифлюшки, папин летный шлем, на барашковой подкладке, заломив его сзади, чтобы он не лез на глаза. И одета я была гораздо скромнее Люси, и недавно еще начала носить короткие косички, закладывая их полукругом на голове, в то время, как Люся уже носила удлиненную модную прическу.
Паспорта нам вручили в милиции, не взглянув на нас и мы вышли на улицу, сжимая удивительные книжечки, - наши документы. Дома меня все поздравили с совершеннолетием и тут же послали нас с Лялей в очередь за продуктами.
Лето принесло новые заботы. В магазинах почти не стало продуктов. Появились огромные очереди, в которых надо было простоять несколько часов, чтобы получить килограмм какой-нибудь крупы. Мы с Лялей стали главными поставщиками продуктов. А так как семья у нас была большая, то в очередях нам приходилось стоять почти весь день, перебегая из очереди в очередь. И мы с гордостью приносили домой свои трофеи - кульки с манкой, пшеном, овсянкой. И хотя это занятие не приносило нам большой радости, мы т тут не теряли времени даром, приспособившись читать в очередях книги, или пересказывать друг другу их содержание.
Я уже рассказывала, что за нашим забором был городской парк и танцплощадка. Она находилась как раз под нашим забором во дворе. С нашей стороны, в углу двора, находилась общественная уборная (раньше она называлась, очевидно по-французски, "сортир"), а рядом, под самым забором, был большой деревянный мусорный ящик с крышкой. Между уборной и ящиком росло высокое дерево - каштан. Уже не первое лето мы оборудовали себе здесь место для наблюдения за танцплощадкой.
Как только смеркалось, но еще не начинала играть музыка на танцплощадке (обычно это были грампластинки через усилитель), как мы бежали к забору занимать места. "Балкон", то есть удобные ветки дерева, обычно занимали мальчишки - Боря, Виктор и другие. Нам оставался "партер" - мусорный ящик. Стоя на нем и облокотившись о забор, можно было увидеть все, что делалось на танцплощадке. Мы знали многих ребят и девушек по именам. На наших глазах разыгрывались романы или драматические этюды. Молодежь, посещавшая танцы, одета была в основном скромно, ребята в светлых рубашках или пиджаках, девушки - в дешевеньких простых, редко шелковых платьях. Мы знали, кто кого ждет и кто должен еще придти. Здесь не было большой интеллигенции, но не было и похабщины, сквернословия, не было пьяных, не видели мы драк. Родители наши, не в силах увести , иногда взбирались на "партер", но не видя ничего крамольного, разрешали нам продолжить сеанс.
Бывали иногда смешные ситуации и тогда зрители громко смеялись. Некоторые танцоры казались нам смешными или неумелыми, и тогда с "балкона" неслись реплики. Особенно донимали мальчишки одного паренька в длинных черных сатиновых брюках. Мы прозвали его "монах в длинных штанах". И стоило бедному парню пригласить на танец девушку, как с забора неслись крики: "Монах! Монах в длинных штанах!" Сначала он не оборачивался на наши реплики, но потом, разозлившись, бросал свою даму и быстро влезал на забор. Мы с криком разбегались. Монах, постояв на мусорном ящике или побродив по двору, уходил через забор в сад и все повторялось с начала.
В это лето Люсе Бобринской, достигшей шестнадцатилетия, мама разрешила посещать танцплощадки, вечерние сеансы кино и даже "дансинги". Что это такое, мы не могли себе представить. И вот Люся, в длинном нарядном платье, с красиво уложенными волосами, появилась на танцплощадке. Мы радостным воплем приветствовали подругу, стараясь выразить ей всю нашу радость по поводу ее совершеннолетия. Но Люська вдруг начала задаваться. Она даже не повернула головы в нашу сторону. Дождавшись приглашения на танец, надо сказать ее заметили и пригласили сразу и наперебой, Люся поплыла в медленном танце по кругу и, проплывая мимо нашего забора, сделала такую презрительную физиономию, что нас это возмутило! Первыми не выдержали мальчишки. "Люська, чего задаешься?! Иди к нам, на помойку, здесь лучше видно!" Люся не обращала на нас никакого внимания. Скоро нам это надоело и мы стали смотреть на другие пары. Люся не долго посещала нашу танцплощадку. Скоро она стала ходить на танцы в ДКА и кинотеатр "Спартак", в "дансинг", и совсем отбилась от нашей компании.
В середине лета я снова поехала в пионерский лагерь. Он находился на окраине города, напротив Ботанического сада, впоследствии Парка культуры и отдыха. Вид лагеря, как, кстати, и других пионерских лагерей Воронежа, был невзрачный. Он находился в одном ряду с частными домиками, выходившими своими окнами на железную дорогу. И даже его ограда из зеленого штакетника отличалась от других лишь большей длиной.
На территории лагеря стояло несколько летних домиков-бараков, отдельно для девочек и мальчиков. Аккуратные дорожки вели от домиков вокруг всего лагеря, середину занимал старый фруктовый сад.
Не могу вспомнить ни одного вожатого, не знаю даже, были ли у нас воспитатели. Не помню ни одной интересной игры, кроме походов в "Ботаничку", находившуюся у нас под боком. Ничем интересным мы в лагере не занимались. Была небольшая библиотека и все ребята с жадностью набросились на нее. А в остальном мы развлекали себя сами.
У меня здесь появились подруги. Почти все время, если нас не собирали идти в "Ботаничку", мы брали одеяло, уходили в дальний угол сада и, сидя в тени, читали книги. Особенно я сдружилась с Вероникой. Глаза ее всегда искрились смехом, а косы опускались до колен. Она рассказала мне, что занимается во Дворце Пионеров в драматической студии.
В конце лагерной смены у нас все же состоялся вечер художественной самодеятельности. Ребята выступали без подготовки, кто что знал. Я рассказала давно выученное мной стихотворение "Как старая бабка советский хворост уберегла". После концерта ко мне подошел молодой человек и стал меня расспрашивать, где я учусь, занимаюсь ли в каком-либо литературном или драматическом кружке, училась ли я художественному чтению. Я ответила, что нигде не училась. И он посоветовал мне учиться и развивать способность к художественному чтению.
Вероника, слышавшая это, стала звать меня во Дворец Пионеров в кружок художественного чтения. Она даже бралась подготовить меня к вступительным экзаменам, которые проводились каждую осень перед набором ребят в кружки. Тут же Вероника стала "обучать" меня художественному чтению. Самое главное, пояснила она, надо очень громко кричать, рассказывая басню или стихотворение. Я стала разучивать басню Крылова "Две собаки" и скоро смогла уже перекричать Веронику. После лагеря мы договорились с ней встретиться для моего поступления в драматическую студию.
В лагере на "Ботанике" я стала "дружить с мальчиком". Вернее, все так думали, что мы "дружим". На самом деле это была взаимная симпатия, однако мы оба были так смущены этим первым чувством, что до "дружбы" дело так и не дошло. Все началось с первого дня, едва я, новенькая, вошла в лагерь и стала вместе со всеми ребятами заходить в столовую. Я почувствовала на себе взгляд и увидела черноволосого стройного мальчика лет пятнадцати с синими, "как подснежники" - подумалось мне - глазами. Я села за стол с девочками, из которых уже познакомилась с Галей, а Женя, так звали черноволосого, сел в углу столовой, напротив нас, со своим другом Аликом. Мальчики оживленно разговаривали, все время бросая взгляды на наш стол. Рассказывая что-нибудь смешное, они старались говорить громко, чтобы мы слышали. Прошло несколько дней, а знакомство наше ограничивалось лишь встречами в столовой.
Как-то после полдника, когда в лагере нечего было делать, к нам в палату зашел Алик и позвал меня.
- Римма, приходи в аллею, Женя хочет с тобой поговорить.
Аллеей называлась у нас центральная дорожка в саду, на которой стояло несколько скамеек. Навстречу мне вышла из своей спальни Галя, шепнув, что ее тоже позвал Алик, через Женю. Рассмеявшись, мы направились в аллею. У одной из лавочек нас ждали Женя и Алик. Мы сели на скамейку и о чем-то разговаривали, но обращался ко мне только Алик, а к Гале - только Женя. Разговор зашел о школе, стали вспоминать смешные истории на уроках. Женя палкой чертил на песке алгебраические знаки, потом написал буквы: А, Ж, Г и Р. Алик предложил: "Данные есть, можно составить пропорцию: А относится к Г, как Ж относится к Р". Это алгебраическое выражение показалось нам очень смешным. С этого вечера мы часто ходили вчетвером по аллее, вместе смотрели кино, но всегда рядом со мной был Алик, а рядом с Галей - Женя, хотя мы знали, что дружим как раз наоборот!
Неожиданно наш квартет распался. Окончился срок путевки у Жени. Когда он уходил из лагеря, подошел ко мне и протянул руку. Мне очень жаль было расставаться с ним и впервые мы сказали друг другу несколько слов. Вокруг стояли ребята и долго разговаривать мы стеснялись. После ухода жени я еще больше сдружилась с Вероникой.
Однажды нас всех собрал начальник лагеря для какой-то беседы. Мы расселись прямо на траве. Напротив нас, перед столом, с кипой бумаг стоял наш начальник и читал нам что-то длинное, перекладывал бумаги из одной стопки в другую. Мы следили за тем, много ли еще бумаги ему осталось переложить. Неожиданно мне на ухо шепнул Алик: "Римма, там за забором тебя ждет Женя". Мне показалось, что все ребята услышали его слова и я замотала головой.
Прошло еще несколько нудных минут. Я опять услышала шепот Алика и сердито на него взглянула. Прошло еще немного времени и вдруг я увидела Женю. Он спокойно шел по дорожке, направляясь прямо к столу. В руках у него был огромный букет ярких цветов. Не доходя до стола, он повернул в сторону зрителей, нисколько не скрываясь от взглядов ребят и начальника лагеря, подошел ко мне, положил мне на колени букет, медленно повернулся и ушел назад.
Наступила тишина. Взгляды всего лагеря сошлись на букете. Я не видела ничего, только чувствовала эти взгляды и сама стала пунцовой, как букет. Я не знала куда себя деть. Мне хотелось вскочить и убежать! Вероника остановила меня, вцепившись в мое плечо: "Сиди, сиди!" - прошептала она едва слышно. Скоро волна смущения прошла. Я рассматривала чудесные цветы, не в силах оторвать взгляд от букета. Голос начальника теперь, к великому сожалению, умолк. Все пошли по палатам. Я шла в окружении ребят и уже с гордостью несла прекрасный букет.
- Ну, Женька! Наверное всю Ботанику оборвал! - услышала я над собой голос. И все весело рассмеялись.

Драматическая студия

После лагеря мы договорились с Вероникой встретиться для моего поступления в драматическую студию. Но я была уверена, что не смогу долго заниматься в ней.
Года два назад я начинала ходить в балетную студию вместе с Любой Завадиной. И хотя мы были уже большие для вновь поступающих, после испытательного срока меня приняли на третьем занятии, а Любу немного позже. Мы хорошо занимались у станка, свободно делая ногами всевозможные "позиции", легко мы делали "Дункановский прыжок", у меня балетмейстер похвалил руки, а Люба прекрасно делала шпагат. Но когда дело дошло до колеса, т.е. надо было боком с разбега падать на руки и переворачиваться, я отказалась наотрез делать колесо и ушла из балета.
Второй моей попыткой приобщения к искусству было поступление в детскую изостудию. Узнав об условиях приема, я села за работу. Очень быстро и легко у меня получился натюрморт "в карандаше". "Натюрморт в красках" - превзошел все ожидания моих родственников. Тыква, огромная, оранжевая, с яркими желтыми узорами, в окружении помидоров, лука, огурцов была действительно хороша. Третье задание - картина на сюжет "Белеет парус одинокий", была также завершена и все работы отосланы в комиссию. После многодневного ожидания я получила конверт на свое имя и, открыв его, прочла отзыв о своей работе. И решение приемной комиссии принять меня в числе двадцати человек из ста поступающих в школу изобразительных искусств. Рисунок карандашом и натюрморт признаны хорошими. А про картину "Белеет парус одинокий" сказано, что она не удалась. Бурное море и весеннее ласковое солнышко не соответствуют содержанию стихотворения М.Ю.Лермонтова.
С радостью ходила я в студию, как губка впитывала все новое, интересное, чему учили нас. Но радость моя была не долгой. Я заболела, начала отставать от ребят и после нескольких пропусков, видя, что художнику некогда возиться со мной одной, ушла из студии, о чем не раз жалела, так как в жизни пришлось много рисовать и у меня явно не хватало профессионального умения.
И вот мы встретились с Вероникой и она пригласила меня на постановку пьесы в Детском парке, в которой она играла цыганку. Помню ее выход. Среди действия на сцену выбегала, заливаясь громким смехом, цыганка. Ее высокую стройную фигуру окружала пышная длинная юбка, а кофта с широкими рукавами вся сверкала от нашитых на нее монет. Две темные косы извивались как длинные змеи. Она прошла круг в танце и остановилась. Лицо ее разгорелось, а глаза и зубы блестели. Я едва узнала в красавице-цыганке свою подругу. После этого спектакля я уже не сомневалась и пошла поступать в драматическую студию.
На экзаменах, которые проходили при всей труппе, я очень громко (но не без выражения) прочитала басню "Две собаки" и стихотворение. Руководительница студии, артистка театра драмы, улыбнулась, но похвалила меня.
В студии уже начали разучивать пьесу Михалкова "Черемыш - брат героя". Вероника, конечно, играла одну из главных ролей. Мне, как и другим новеньким, дали играть роль "толпы". Во время действия мы должны были, в то время, когда герои пьесы вели важные разговоры, на задней части сцены делать вид, что катаемся на коньках, создавая "фон" действия. И так как пьеса разучивалась довольно долго, то и толпу мне пришлось играть порядочное время. Тамара, приезжавшая по воскресеньям домой, часто интересовалась моими сценическими успехами, спрашивая не без ехидства:
- Ну как подвигается роль "толпы"? Или:
- Ну, как ты там, отличаешься в "толпе"?
В конце концов мне наскучила моя роль и я добровольно ушла из драматической студии, так и не сыграв свою коронную роль. Но, думаю, что театр от этого пострадал не сильно.

Колокол и Звонок

Осенью 1940 года Тамара поехала учительствовать в село Новая Усмань, которое находилось в 12-ти километрах от Воронежа. В ближайшее воскресенье мы с мамой решили проведать ее. Не дождавшись автобуса, в то время они редко ходили за город, пошли пешком. К обеду мы пришли на квартиру, где жила Тамара. Хозяев было двое: разбойничьего вида хозяин, оказавшийся тихим и добрым человеком, и его жена - худощавая, суетливая и говорливая пожилая женщина, прозванная досужими соседками "колоколом". Третьим лицом, точнее мордой, была небольшая собачка по кличке Звонок. Мама стала разговаривать с хозяевами, а мы с Тамарой вышли во двор, где я быстро подружилась с собакой. Скоро все собрались во дворе, а я побежала в дом, чтобы вынести собаке что-нибудь поесть. Выскочив на крыльцо, я закричала "Колокол, Колокол" - Тамара стала делать мне какие-то знаки, ужасно тараща глаза. В недоумении я произнесла уже тише: "А что? Я Колоколу кусочек пирожка отломила!" И тут только вспомнила, как Тамара предупреждала меня: "Смотри, Это ее так за глаза дразнят, а собачку Звонок звать".
"Опять все перепутала!" - рассердилась я на себя. Но вскоре все забыли о моей оплошности и, пообедав вместе с хозяевами, мы с мамой стали собираться домой.
Тамара провожала нас до окраины села и долго махала нам рукой. А мы печальные уходили, оставляя где-то сестру. Сколько помню, мы всегда провожали нашу Тамочку. Рано пришлось ей уезжать от семьи. А через год мы проводили ее в самую большую дорогу - на фронт. Но пока об этом мы еще ничего не знали.

Театральные вечера

Кроме преподавания уроков истории, Тамара занималась с ребятами вне уроков, организовав в школе драмкружок. На зимние каникулы она приезжала со своим кружком - ребятами из 8 - 10 -х классов, в Воронеж, в театр на дневные представления. Помню, как всей гурьбой они приходили к нам домой. Перед постановкой пьесы в школе, Тамара как-то приехала в Драмтеатр за костюмами. Ребята очень любили свою учительницу, Тамару Григорьевну, а я немного завидовала им, что они вместе с Тамарой занимаются таким интересным делом.
В то время в Воронежском драматическом театре был хороший актерский коллектив. Ставились интересные спектакли, такие как "Овод", "Коварство и любовь", Серано де Бержерак" и другие. Всегда была красивая, меняющаяся в каждом действии, декорация. Играли: заслуженный артист Поляков, артисты Вишняков, Пальмин, Крачковский, Федорова и другие. Наш театр был очень популярным среди воронежцев, в нем всегда было много зрителей.
В эту, да и в предыдущие зимы, мы довольно часто посещали театры. На нашей улице, на углу Фридриха Энгельса и Комиссаржевской, было небольшое скромное здание - "Молодой театр". Там, действительно, работала молодая труппа артистов. Билеты в этот театр были недорогие, а если иметь в виду галерку, то можно было иногда, по субботам, выпросив у бабушки по несколько копеек на брата, сходить в театр. Ходили мы обычно большой компанией: Тамара, Зоя, Боря, Нина, Ляля и я. Смотрели молодежные пьесы. Помню "Таню" Арбузова. Любимыми нашими артистами были Попов и Рощина (в последствии они работали в драматическом. В 50-е годы Попов снимался в главной роли в фильме "Пржевальский" и других фильмах). В сороковом году "Молодой" закрыли, артисты из него перешли в драматический, а в здании стал работать театр оперетты. Главными героями оперетты были наши кумиры - артисты Фразе и Кучеренко. На вторых ролях играли замечательные комики Дарский и Валентинов.
Особенно красивой внешностью и голосом обладал Фразе. После исполнения им арии зрители приходили в неописуемый восторг. Фразе высокий, элегантный выходил на поклон. Обведя публику благодарным взглядом, он поднимал голову к галерке и, чуть приподняв бровь, делал такое неповторимое выражение лица, что галерка издав гул восторга, чуть не вываливалась на головы рукоплещущего партера.
Иногда под вечер Фразе и Кучеренко выходили прогуляться на проспект Революции и каждый раз сзади них шествовала "демонстрация" поклонников, так велико было желание горожан поглядеть на своих любимцев. А уж молодежь не пропускала ни одного представления ни в "Молодом", ни в оперетте, ни в драматическом театрах.
Дарский был необыкновенно симпатичным. Произнеся какую-нибудь шутку, он сам так искренне смеялся, что у публики вызывал неудержимый смех. Лучшего Бони, чем Дарский, мы не видели и по сей день.
А Валентинов был, вообще, врожденным комиком. Мы так смеялись во время действия, что потом долго болели мышцы живота. Мы пересмотрели все оперетты, все спектакли "Молодого" и многие в драматическом. Я думаю, все это, вместе со слушанием музыки в филармонии, куда мы тоже ходили, очень развивало нас духовно. Если к этому прибавить чтение книг (которое у нашего поколения было не на последнем месте), а также помощб, какую мы оказывали дома своим родным, то станет очевидным, что у нас не оставалось ни времени, ни желания на безделье, сомнительные компании и бездумное веселье, к которому оно приводит.

Встреча нового 1941 года у Ляли

Приближался Новый 1941 год. Дяде лене дали квартиру и они переехали в "новый дом". Дома ЮВЖД были полубарачного типа и находились на склоне горы. Эта гора опускалась террасами к реке и на них стояли несколько двухэтажных деревянных домов. С наступлением зимы тетя Таня с Игорьком и Лялей вернулись к нам, так как в квартире был страшный холод.
В канун Нового года взрослые собрались у нас, а нам с Лялей разрешили ночевать у них. Вместе с нами "встречать Новый год" отпросилась Нина со своей двоюродной сестрой Галей Титовой. Дядя Леня отвел нас, рассказал нам что поесть и где спать и ушел. Посидев некоторое время дома, мы составили план действий: единогласно решили встретить Новый год необычно - всю ночь кататься на санках с горы. Мы быстро оделись, взяли санки и пошли кататься. Гора была крутая, и, пройдя с санями вверх к первому дому, мы покатились вниз, мимо других домов, пока кончалась территория ЮВЖД и санки уперлись в каменный забор, отделявший нас от частных домов. У нас было двое санок и мы довольно долго и весело катались, без устали затаскивая санки вверх. Ребят становилось все меньше и скоро на горе остались мы одни. По совести говоря, нам уже надоело это катание, но мы не сдавались. Покатавшись еще с полчаса и почувствовав сильную усталость, мы обрадовались, когда Галя робко запросилась домой. Тогда мы решили, что спать все равно не будем до утра, напьемся чаю и будем танцевать!
Горячий чай нас согрел и мы стали готовиться к танцам. Отодвинули стол к двери, убрали дешевенькие половички, Ляля достала кучу пластинок.
Пластинки были гордостью дяди Лени. У него была великолепная коллекция великих певцов, современной популярной, джазовой и классической музыки. Мы начали танцевать все подряд. Расплясавшись, решили объявить конкурс на самый долгий танец. Завели самую большую по размерам пластинку, вальс Штрауса, и начали танцевать - без остановки. Скоро Нина с Галей, умаявшись, повалились на кровать, а мы с Лялей продолжили танец. Не дотанцевав до конца мы, потеряв равновесие, налетели на стол, патефон, жалобно взвизгнув, подпрыгнул над столом, но был подхвачен Лялей, падающую Лялю я успела подхватить и затормозить ее падение, но не удержавшись на шатком полу, повалились на бок и мы, вместе с патефоном, опустились на пол.
Убедившись, что патефон не пострадал, мы долго хохотали, катаясь по постели. Потом, увидев, что Галя спит, махнули рукой на наш уговор, улеглись рядом поперек кровати, укрывшись всем, чем только можно было укрыться, и уснули.
Проснувшись новогодним утром, мы напились чаю и поехали к нам домой, по очереди везя друг друга на санках. Так беспечно и весело вступили мы в Новый 1941 год.

Зима 1941 года. Школа

Зимой в классе появились новые ученики. Это были Наум Копелиович и Лева Кокорев. Наум (мы звали его Нёмой) был высокий серьезный парень. Он хорошо учился. Сидели они с Козыревым на последней парте, так как оба были самые взрослые и рослые в классе. Лева учился также отлично. К этим ребятам весь класс относился уважительно, так как были они воспитанные, никогда не позволяли себе никаких выходок, хотя Копелиович был по натуре веселый и на перемене сыпал остротами. После присоединения к СССР Западной Украины и Закарпатья, дядя Наума, корреспондент, приехав из Львова, подарил ему "вечную ручку" с золотым пером. Это было новинкой, мы только слышали о таких ручках, а сами писали обыкновенными ручками, макая их в чернила.
Нёма рассказал нам, что собирается стать журналистом, как дядя. Лёва мечтал стать юристом. У нас ни у кого никаких планов не было и мы немного завидывали целеустремленности одноклассников.
Спустя много лет я встретилась в Воронеже, совершенно случайно, с Лёвой Кокоревым. Я прошла уже мимо, но узнала его в лицо.
- Лёва Кокорев?
- Да! - он резко повернулся, стараясь узнать.
Когда я назвала себя, он, улыбнувшись, сказал, что узнал мня, но забыл имя. Мы вспомнили школьные годы, соучеников. Лева рассказал, что окончил Воронежский Университет, юридический факультет. Сейчас преподаватель университета, профессор. Хорошая семья, дети, пятеро внуков.
- А что, Нёма стал журналистом?
- Да, он журналист.
Я рассказала о себе, детях, внуках. Мы расстались с теплым чувством, как будто бы на миг вернулись в нашу юность.
Зима прошла без особых событий, мы повзрослели и к учебе относились более серьезно, пропала охота к шалостям, да на них не было и времени.
Из новеньких был еще в нашем классе один мальчик - Володя, стройный, с приятной внешностью, но такой застенчивый, что весь его вид как бы умалял о том, чтобы на него не обращали внимания. И его действительно, никто не трогал, сидел он где-то в задних рядах класса и переговаривался только с соседом по парте.
Зимой иногда устраивались в школе вечера для старшеклассников с докладами, выступлениями самодеятельности и с танцами под духовой оркестр. Иногда старших школьников приглашали на вечера в Дом пионеров.
Большинство наших мальчиков не умели танцевать или стеснялись, охотнее шли в духовой оркестр. И девочки часто танцевали друг с другом. Я никогда не отличалась от своих подруг ни ростом, ни красотой, хотя и не была "дурнушкой", поэтому держалась на таких вечерах не очень уверенно. Однажды на вечере в Доме пионеров мы с девочками из нашего класса стояли как и все, у стен большого ярко освещенного зала, в ожидании начала танцев. Музыканты зашевелились, разбирая свои инструменты, расселись по местам, а дирижер поднял руку в белой перчатке. Ребята тоже оживились. И вот первые звуки вальса заполнили зал.
Девушки замерли, в ожидании партнеров, а мальчики, вернее молодые люди, выбирали "дам", как вдруг, с противоположной стороны зала, вышел юноша и быстрыми шагами направился в нашу сторону. Все девушки смотрели на него, а он шел прямо к нам. - "Римма, к тебе", - шепнула мне подружка. Я взглянула - это был одноклассник Володя, показавшийся мне в эту минуту очень красивым. Сделав легкий поклон головой, Володя пригласил меня на танец. А в зал выходили все новые и новые пары и было так радостно и легко, замирало сердце, то ли от быстрого кружения в вальсе, то ли от радости встречи.
Володя приглашал меня на все танцы. А когда мы танцевали последний танец, то взглянул на меня открытым ясным взглядом и сказал первые за вечер слова: "Римма, приходи еще".
Таких вечеров было немного. В Дом пионеров не всегда можно было достать пригласительный, а в школе вечера были не часто. Настал конец учебного года. Мы успешно сдали экзамены за восьмой класс и разошлись на летние каникулы.

Война

Настал июнь 1941 года. Было обычное лето. Мы, школьники, отдыхали после напряженного учебного года, радовались зазеленевшей листве, свободному времени и предстоящему большому и веселому летнему отдыху.
Война на нас обрушилась неожиданно. Оглушительно падали на головы замерших людей тяжелые слова из черных репродукторов. Тяжестью легла эта весть на сердца людей, затмила солнечный свет.
Теперь часто можно было видеть, как по главной улице города, в сторону вокзала, идут колонны мобилизованных на фронт мужчин. Новенькие гимнастерки и еще не запыленные кирзовые сапоги, серые скатки шинелей и не по-молодому серьезные лица. Однажды мы с Борей шли по улице и остановились, провожая взглядом такую колонну. Среди незнакомых суровых лиц одно показалось нам очень знакомым. Парень повернул к нам голову и мы узнали его! Это был Монах с нашей танцплощадки. Он, наверное, тоже узнал нас, потому что улыбнулся нам дружески, и мы тут же потеряли его из виду. Грустные возвращались мы домой. "Вот тебе и Монах в длинных штанах!" - заметил Боря с горечью.
Летом во дворах были организованы дежурства. Каждая семья по очереди должна была дежурить в своем дворе - задерживать подозрительных людей или сообщать о них в милицию. Дежурили по двое-трое. Иногда две семьи объединялись и дежурили по два дня. Ночью было тепло, стояло самое жаркое время года, но хотелось спать. И чтобы бороться со сном, рассказывали друг другу разные истории. Скоро соседи обнаружили у меня дар рассказчика и наперебой стали отпрашивать меня с ними на дежурство. Так что часто я дежурила несколько дней в неделю: то с мамой и Борей, то с тетей Шурой, то с Серафимой Максимовной и Люсей. Часто к нам на дежурство приходили Нина и Ляля и я целыми ночами рассказывала прочитанные мной книги. Сидели мы на крылечке, выходящим на улицу. У каждого дома всю ночь бодрствовали люди. И было много случаев в городе, когда жильцы задерживали подозрительных людей.
С фронтов шли тревожные вести - Красная Армия под натиском врага отходила с боями, оставляя села и города. В городе появились беженцы. В это время ушел на фронт дядя Лёня, Лялин папа. Он работал инженером в Управлении ЮВЖД и у него была бронь. Вечерами, после работы, он учился на курсах снайперов и, окончив их, сдал свою бронь и ушел добровольно на фронт. Через несколько месяцев тете Тане пришло извещение о том, "Каверин Леонид Аркадьевич пропал без вести".
Началась первая военная зима. В школах были введены новые дисциплины. На уроках военного дела мы изучали винтовку, учились бросать гранаты, перевязывать раненых. Часто по сигналу "тревога", мы оставляли занятия и шли в бомбоубежище - школьный подвал. Окна в классе были оклеены крест накрест полосками бумаги и закрывались светомаскировкой..
На улицах в витринах магазинов висели военные плакаты, призывающие население все отдать для фронта. Уже летом 1941 года появился первый плакат о героическом подвиге летчика Гастелло. Их становилось все больше. Всюду висел огромный яркий плакат "Родина-мать зовет". В декабре сорок первого на уроке учитель показал нам газету. В ней на крупной фотографии лежала мертвая девушка с короткими кудрявыми волосами. Мы с ужасом смотрели на открытую грудь девушки и обрывок веревки на шее. Статья называлась "Наша Таня". Мы все возненавидели фашизм и поклялись себе - отдать все силы для борьбы с врагом.
Становилось все тревожнее, враг приближался к Москве. Плохо было с продуктами. Хлеб стали давать по карточкам. Зима была холодной, морозной.
В декабре началось наступление наших войск под Москвой. Мы все напряженно следили за сводкой Совинформбюро. Наступление гитлеровцев под Москвой сорвалось! Красная Армия добивала удирающих от Москвы немцев. На снимках, сделанными нашими корреспондентами под Москвой, гитлеровские вояки были похожи на огородных пугал, напяливая на себя все, что ни попадало под руку, от страшного русского мороза.
Но наше время еще не пришло и мы, между воем сирен, сидели за партами в нетопленных классах, полуголодные, изучали законы физики, искали на карте залежи полезных ископаемых и писали сочинения по произведениям классиков. Шел первый год войны.

Борис Богданов 1924 года рождения

Боря наш окончил десятилетку летом 1941 года. А осенью пошел работать на Воронежский авиационный завод.
Еще до войны он выпиливал из нержавейки миниатюрные самолетики, раздаривая их нам, своим "племяшам". Мы с гордостью носили на бортах наших модных тогда жакетов маленькие серебристые "ястребки". Теперь Боря делал настоящие большие самолеты для победы над врагом. Через несколько месяцев, когда в городе стало неспокойно, Боря вместе с авиазаводом эвакуировался в Среднюю Азию, в город Андижан и работал там в суровых условиях военной эвакуации до 1942 года, когда он был взят в армию и после небольшой подготовки направлен на фронт автоматчиком.
В 1943 году он был тяжело ранен в одном из боев, долго лежал в госпитале в городе Волчанске и через полгода, в октябре 1943 года, умер от ран и был похоронен там в братской могиле вместе с другими воинами, павшими за свободу и независимость нашей Родины.
"Похоронка" пришла к нам в Борисоглебск, где мы жили в эвакуации, а спустя полгода пришло Борино письмо из госпиталя, где он звал к себе маму - нашу бабушку. После войны тетя Таня и тетя Шура ездили в г. Волчанск, чтобы поклониться нашему дорогому воину, павшему в той жестокой войне.

Лето 1941 года. Рогачевка

В это военное лето учащихся собрали во время летних каникул в школу для отправки на работу в колхозы. Я вместе с одноклассниками поехала в совхоз лекарственных растений в село Рогачевка.
Нас разместили в бараке - длинном пустом здании. В первый же день директор совхоза рассказал нам, что совхоз выращивает лекарственные травы, необходимые для лечения раненых. Вся наша продукция, пройдя обработку, будет поставляться в госпитали. От нашей работы будет зависеть выздоровление бойцов Красной Армии. Можно понять, с каким усердием мы собирали лекарственные растения: мальву, валериану, долматскую ромашку, опиумный мак, из молочка которого изготовляли опиум - обезболивающее средство для операций раненых. Со мной вместе была Рита Балакирева, были девочки и из старших классов, среди которых была Лина Куцыгина - старшая сестра Гали, нашей одноклассницы.
С Линой мы очень подружились. Стоял июль жаркий, сухой. Поля мальвы раскинулись на многие гектары. Красивые крупные цветы мальвы облепляли толстый, как у подсолнечника, стебель, поднимаясь до самой верхушки, чуть раскрывшимися бутонами. В деревнях у редкой избы не увидишь эти красивые цветы, называемые в народе "рожей". Обычно мальва бывает разных цветов - от беловато розовой до темно красной. Но лекарственной был лишь один сорт мальвы - темно вишневого цвета. Этих цветочков по норме надо было нарвать в день 45 килограммов.
Привязав к поясу мешок, мы двумя руками обрывали со стеблей раскрытые цветы так, чтобы на цветах не оставалось зеленой цветоножки. Для этого надо было знать прием: в середину цветка закладывался большой палец, а указательный и средний палец - с тыльной части цветка. При этом всей кистью надо было сделать круговое движение, как бы навинчивая гайку на себя. Таким приемом достигалась четкость и быстрота, с высокого стебля моментально снимались все раскрытые цветы. И только так, не отрываясь от работы, можно было к вечеру (с перерывом на обед и часовой отдых) почти набрать норму. Но случалось (и довольно часто!), что всовывая большой палец в цветок, натыкались на пчелу. И тогда раздавался очередной вопль, палец распухал, а работать было надо - раненые не могли ждать и мы, не смотря на боль, продолжали рвать без конца эти красивые цветочки, которые уже снились нам ночью еще долго после того, как мы возвратились из совхоза. И где бы потом я ни видела мальву, возникало желание скорее оборвать ее!
Кормили нас пшенной или другой кашей. Огромным комом накладывалась она в наши миски и щедро поливалась свежим душистым медом. Запивали мы эту "царскую еду" парным молоком., которым в совхозе тоже не скупились. На аппетиты мы не жаловались и, не смотря на нелегкий труд, приехали домой поправившимися и поздоровевшими. Начинали работать мы в 8 часов, а заканчивали в 5 - 6 часов вечера, с двухчасовым перерывом на обед и сон. Прямо с поля шли на речку купаться. По пути в деревню, проходя поля гороха, мы, не скрою, лакомились им, но за это нас никто не ругал. Так что, в общем, жизнь наша в совхозе была неплохая.
Когда созрел для уборки мак, то многие ребята перешли на сбор опиума. Для его сбора школьники выходили дважды в сутки - вечером при заходе солнца, и рано утром, еще при росе. Этот труд считался тяжелым, поэтому на него брали здоровых ребят и только добровольно.
Собирали еще долматскую ромашку - мелкую белую с желтыми сердцевинками, очень пахучую, другие лекарственные растения.
Однажды я почувствовала себя плохо, но на работу ходила и этот, и последующие два дня, пока совсем не слегла. Врача в нашем отделении совхоза не было и нам посоветовали взять бричку и свезли меня на центральную усадьбу к врачу. Организовать это взялась Лина Куцыгина Ей дали лошадь, помогли запрячь в бричку и вот Лина подъехала к нам, восседая на высоком сидении. Мы сели в бричку с Ритой, а Лина, как знающая, села за кучера. Конь был хороший и быстро понес нас по деревне. Девчонки весело напевали, радуясь неожиданно подвернувшемуся случаю прокатиться с ветерком, но мне было не до песен. Деревенские мальчишки оглядывались и даже бежали за нами, но Лина так залихватски размахивала кнутом, что угнаться за нами было невозможно.
По дороге кто-то крикнул нам вслед: "Девочки, супонь рассупонился!" Это вызвало у подруг громкий смех: "Супонь рассупонился!" - еле выговаривали они от смеха. Но вот опять какой-то мальчишка, побежав за нами, крикнул: "Супонь рассупонился!" От этих слов даже мне стало смешно, а девчонки закатывались от смеха!
Но вот замелькали строения центральной усадьбы - сельсовет, клуб, больница. Лина натянула вожжи: - Трр-р-р-р! - Конь стал. А к нам навстречу бежал мужчина, укоризненно качая головой: "Что ж вы, не видите - супонь рассупонился!" Мы взглянули на лошадь - вся сбруя съехала у нее на бок, дуга почти лежала на оглобле. Узнав кто мы и зачем приехали, он уже мягче добавил: "Посылают городских!" Мы сконфуженно переглядывались, пока он поправлял сбрую и "засупонил супонь", который оказался тоненьким ремешком, стягивающим сбрую под брюхом у лошади.
Врач оказал мне помощь и скоро мы ехали уже в обратный путь. Конь бежал легкой рысцой, день клонился к вечеру и мы, уместившись все на заднем сидении брички, тихо разговаривали, мечтали о том счастливом времени, когда не будет войны.

Лето 1941 года. Тамара

В середине июня 1941 года Тамара приехала из Новой Усмани на летние каникулы. Радостной была встреча с родными. В одно из воскресений Тамара с мамой пошли покупать Тамаре туфли на заработанные ею деньги. Радостная вбежала она в дом, разворачивая на ходу красивые замшевые туфельки - первую свою покупку. Но не успела она обрадовать родных, как на нее замахал руками дедушка, сидевший с наушниками в своем кресле:
- Тише, Тамара! Война!
День померк. Вещи, до сих пор имевшие ценность, приносившие людям радость, события, занимавшие раньше людей, потускнели, потеряли свою цену. Люди сидели в ожидании у репродукторов, на улицах прекращалось движение во время очередной трансляции радио. Все были подавлены, растеряны. И только сообщение о мобилизации в армию вывело людей из оцепенения. Собирали близких без криков, молча провожали колонны мобилизованных, уходивших на войну.
В Пединституте (в старом его здании на проспекте Революции) был размещен госпиталь и туда начали поступать первые раненые. Тамара пришла в госпиталь и предложила свою помощь. Знаний медицинских у нее не было и ей предложили быть с ранеными и по возможности помогать. Она помогала дежурной сестре в перевязочной, дежурила в палате у тяжелораненых.
Через много лет, вспоминая об этом, рассказывая мне, она плачет, не хватает сил подробно рассказывать, записывает короткие, полные боли, фразы:
- Ночью в палате все раненые стонут, кричат. Один раненый в живот солдат попросил написать ему письмо. Кусая губы, он еле выговаривал слова. Когда я закончила письмо, он умер.
- В перевязочной помогала перевязывать, но еще не умела, руки дрожали. Перевязывая руку очень старалась. Врач крикнул: "Разве можно так туго!" - перемотал бинт, перевязал сам.
- Помню обожженного летчика. Огромный, сильный, он лежал на животе. Вся голова, шея, спина были сожжены. Он весь был смазан рыбьим жиром и лежал под лампами. Днем он скрипел зубами, но не стонал. Ночью страшно стонал, кричал.
- Ходила также на дежурства в другой госпиталь (теперь там монтажный техникум). Помогала там в челюстном отделении. Все раненые в челюсть, они не могли есть, сестры кормили их, некоторых через трубочку. Мучения ужасные. Дежурила у слепых раненых. Насмотрелась всего. С первых дней работы в госпиталях стала донором и многократно сдавала кровь.
В октябре 1941 года всю молодежь города, не взятую еще в армию, собрали и повели пешим строем, в своей одежде. Шли два месяца по деревням до Саратова. Кормили в колхозах. Привели в саратовский военкомат для отправки на фронт. Но в военкомате почему-то на фронт не послали, а подержав несколько дней в городе, отпустили по домам. В Саратове пробовали пропустить всех через дез. пункт, но там были такие колоссальные очереди, что не дождавшись этой очистительной процедуры (по дороге мыться было негде, все обовшивели), пустились в обратный путь. Добирались из Саратова домой без денег, на попутных поездах и машинах, кто как мог.
Первое, что мама сделала, когда Тамара вошла в дом - устроила ей горячую баню, а всю одежду сожгли в печке. Так закончился этот бесславный поход. В оправдание организаторы говорили, что, якобы, уводили молодежь от наступающего врага. Но когда измученные, без пользы для общего дела, они вернулись домой, только тогда появилась реальная угроза городу.
К весне фронт приблизился, чаще стали воздушные тревоги и даже начали прорываться к городу отдельные немецкие самолеты. Во время тревог небо освещалось косыми лучами прожекторов и часто в скрещенных можно было видеть маленький блестящий силуэт немецкого самолета. Начинали стучать зенитки и ухо в этом гуле улавливало прерывистый гул мотора чужого самолета.
Тамара вновь пошла в госпиталь и опять стала помогать целыми днями, а иногда и ночами, находясь с ранеными. Никакой зарплаты, конечно, никто ей не платил.
Однажды, придя поздно вечером домой из госпиталя, Тамара прочла в газете статью "Таня". Тогда еще никто не знал, что это была Зоя Космодемьянская. Ночь не спала. Потрясенная статьей, еле дождавшись утра, Тамара пошла в военкомат. Там оказалось много девушек, пришедших как и она, с просьбой послать их на фронт. Но военком отобрал только медработников. После этого Тамара пошла на курсы медсестер. В школу она работать уже не пошла. Скоро она была зачислена на трехмесячные ускоренные курсы сандружинниц, после окончания которых она снова обратилась в военкомат. На этот раз ей велели пока работать и ждать повестки на фронт. Временную работу найти было трудно, поэтому Тамара пошла на работу медсестрой в артель пищеторга, где работала бухгалтером наша мама.
В мае 1942 года пришла повестка и Тамара ушла на фронт. Помню, как мы с мамой провожали нашу дорогую Тамочку. Около военкомата собралась большая толпа мобилизованных парней и девушек. Тамара, с коротко стриженными темными волосами, выбивавшимися из-под черного берета, с небольшим рюкзаком, одетым на тонкую летнюю курточку, стояла среди них. Я сунула Тамаре в руку маленький сверточек, в который положила из "костяных игрушек" сапожок. Другой я оставила себе. "Береги его, - шепнула я ей - чтобы были два сапога - пара". Она засмеялась и обещала беречь.
Мы попрощались. Колонны построились и двинулись к вокзалу. Мама не плакала. Только в ее глазах затаилась боль.

Лето 1942 года

Учебный год закончился. Все тревожнее приходили сводки с фронтов. Все суровее становился город. Чаще по ночам выли сирены и люди вскакивали, быстро одевали верхнюю одежду (спали полуодетые) и торопливо шли в подвал. А над головами часто стучали зенитки, дождем сыпались на землю острые осколки снарядов.
Тетя Таня с маленьким Игорьком и Лялей жили вместе с нами. При звуках сирены мы бросались к Игорьку, помогали тете Тане одеть его. Наклонившись к трехлетнему сыну, она ласково будила его: "Игорек, вставай, немец прилетел!"
Игорек сразу просыпался, давал одеть себя, старательно помогая ручонками, потом, оттопырив губы, говорил очень серьезно: "Мама, давай лузьё, пойду немца тилять!" Мы быстро хватали его деревянное ружье и уносили вместе с ним Игорька в подвал. Но прежде, чем сойти с ним по ступеням подвала, тетя Таня должна была выглянуть с ним на крыльцо. Игорек внимательно всматривался в скользившие по небу лучи прожектора, затем прицеливался в перекрещенный яркий луч и, "стрельнув" в немецкий самолет, солидно произносил: "У, фасыст плаклятый!" После этого он давал унести себя в бомбоубежище.
Днем шла обычная трудовая жизнь. На предприятиях трудились с удвоенной отдачей. Многие заводы с мирной продукции перешли на оборонную. Эвакуировались из города в тыл крупные заводы: авиационный, машиностроительные. Вместе авиационным заводом уехал и Боря. Ему только что исполнилось 18 лет.
Многие руководящие работники отправили свои семьи в тыл. Постепенно шла плановая эвакуация оборудования, ценностей. С фронта поступали неутешительные вести: немецкие войска перешли в наступление. В сводках информбюро передавали об ожесточенных боях и об оставленных нашими войсками крупных городах. Фронт приближался к Воронежу. Но по местному радио говорили о том, чтобы трудящиеся спокойно работали, что враг не будет допущен к городу, что всем надо оставаться на своих местах.
Но жизнь шла. По-прежнему в кинотеатрах города шли фильмы. Это были военные фильмы: "Фронтовые подруги" с участием любимой артистки Зои Федоровой, "Машенька" и другие. Мы очень любили военные фильмы, знали их наизусть. Были среди фильмов и кинокомедии. Летом 1942 года появилась новая кинокомедия "Антон Иванович сердится" с участием новой полюбившейся артистки Целиковской. На новую кинокомедию в кинотеатр "Спартак" я пошла днем вместе с Люсей Бобринской. Картина очаровала нас. Следя за веселым сюжетом мы забыли о реальности, как вдруг раздался знакомый тягучий звук сирены - тревога. В зале потух свет. Долго мы сидели в темноте, потом двери раскрылись и нам объявили, чтобы все вышли во двор. Мы вышли со всеми зрителями в небольшой, окруженный забором, дворик. Дверь в кинотеатр закрылась. Долго стояли мы в полной тишине. Минут через сорок раздался повторный звук сирены, что означало отбой воздушной тревоги.
Все облегченно вздохнули и повернулись к двери в ожидании, что нас пустят в зал досматривать картину. Дверь не открывалась. Стали стучать в двери, сначала тихо, деликатно, затем все громче. Публика начала терять терпение. Дверь не подавала признаков жизни. И тут вдруг раздался чей-то озорной, доброжелательный возглас:
-Антон Иванович! Ай осерчал? Открывай двери! - При этих словах дверь, как бы сама собой растворилась. Люди, с таким нетерпением стоявшие здесь около часу, вдруг все сразу рассмеялись, смех снял напряжение, как бы сплотил нас. Рассевшись быстро по местам, досмотрели картину, в которой Антон Иванович тоже перестал сердиться.

Пионерский парк. 17 июня 1942 года. Первая бомбежка

Еще до войны у нас в городе был любимый "Пионерский парк". Находился он недалеко от кинотеатра "Пионер" и пользовался у школьников доброй славой. Там был открытый кинотеатр, где показывали фильмы для детей. Открылся он накануне войны и я помню, как мы ходили на его открытие. В парке было несколько эстрад, на которых одновременно выступали различные коллективы - выступления молодых артистов филармонии, драмы, цирка и др.
До начало концерта играл духовой оркестр, были различные площадки аттракционов. И хотя сам парк занимал небольшую территорию, в нем было очень интересно, весело, можно было выбрать программу по вкусу для различного возраста - от дошкольников до старших школьников.
Мы с подругами полюбили этот парк и часто ходили в него. Однажды там было очень интересное представление - мимический спектакль "Человек-невидимка".
На эстраде, освещенной только мизансценой, действие происходило в гостинице по сюжету романа Уэллса. В глубине сцены был черный бархатный занавес. На наших глазах человек, пришедший в отель и заказавший себе ужин, снял шляпу и перчатки - руки его сейчас же исчезли. Затем он снял очки, нос, размотал бинты, покрывавшие лицо, и голова его также исчезла. Затем он снял плащ, пиджак и исчез совсем. На сцене появилась хозяйка, затем полисмен. Они искали постояльца, но его нигде не было, а вещи стали передвигаться сами, дубинка полицейского вдруг выскочила у него из рук и ударила его по голове.
Мы в восторге смотрели на эти чудеса. И так и не заметили исчезнувшего человека, пока он сам, выходя на поклон, не надел на себя плащ, перчатки, шляпу, а лицо покрыл салфеткой, водрузив на него нос и черные очки.
С началом войны Пионерский парк не прекратил своего существования, а наоборот, стал привлекать еще большее количество зрителей. Программа его изменилась, стало больше военной тематики, часто выступали с эстрады молодые поэты, певцы пели первые военные песни: "Самый маленький и незаметный", "Так-так-так говорит пулеметчик", очень популярна была песня о синем платочке, которую вскоре переделали на военный лад.
Одним словом, Пионерский парк продолжал оставаться нашим любимым местом отдыха и мы, уже учащиеся старших классов, любили приходить в его тенистые аллеи, слушать музыку, стихи, песни.
Парк начинал работать часов с пяти вечера, когда еще светило солнце, и заканчивал уже при электрическом освещении.
Особенно интересно было там в выходные дни. Однажды в воскресенье мы с Ритой и Лидой Жариковой собрались идти в Пионерский парк. Это было 17 июня 1942 года. День этот запомнился нам на всю жизнь.
Покончив со всеми домашними делами, я хотела уже собираться в парк, как вдруг увидела Риту. Она забежала ко мне, чтобы сообщить новость: сегодня во Дворце пионеров - бал для старшеклассников и она принесла пригласительные билеты на вечер. "Ты собирайся, - сказала она, - а я сбегаю к Лиде. Ну что, пойдем во Дворец или в парк?" "Давайте во Дворец!"
Рита ушла, а я стала собираться - погладила свое полотняное с вышивкой платье и вышла на крыльцо, чтобы почистить зубным порошком белые парусиновые с голубой резиновой каемочкой, модные тапочки.
Было около шести часов вечера, но еще было светло и солнечно. Не успела я намазать порошком один тапочек, как услышала совсем близко прерывистый гул самолета. К этому времени мы уже научились различать рокот вражеских самолетов, и я сразу поняла, что это немецкий самолет. Подняв голову, я стала искать глазами самолет, и тут услышала резкий, усиливающийся рев мотора и затем страшный взрыв потряс воздух. Следом за первым раздался еще ряд взрывов. Сделался смрад. Солнце как бы потухло, поднятая взрывной волной пыль закрыла все, стало почти темно. Я бросилась в парадное - весь дом содрогался от взрывов, пахло штукатуркой, пылью. Я вбежала в нашу комнату и тут еще раздался оглушительный взрыв. Дом зашатался, все рамы, вместе со стеклами, вывалились на улицу и рассыпались. С потолка полетели кирпичи, штукатурка. Все, кто был в комнате, бросились друг к другу, как бы стараясь закрыть собой близких. И сразу вдруг сделалось тихо.
Мы вышли на улицу. Весь тротуар был покрыт стеклами, но все наши одноэтажные дома были целы. По улице бежали люди. Кто-то сказал нам, что бомба попала в новый, недавно заселенный 4-х этажный дом на углу улицы Комиссаржевской. Мы, вместе с другими ребятами двора, побежали туда. То, что мы увидели, было страшно.
Огромный, стоявший на углу нашей улицы дом, представлял собой пустую коробку, в ней были только стены. Крыши, этажей, квартир - ничего этого не было. Вся внутренность дома, очевидно вместе с находившимися там людьми, была превращена в груду обломков, перекрытий и лестниц. Ужас охватил нас и мы побежали назад, к дому, боясь увидеть там такую же картину. А навстречу нам все бежали люди. От них мы узнали, что несколько бомб попало в Пионерский парк, где было большое гуляние. Проспект Революции оцеплен милицией, мобилизуют людей , машины, выносить из парка раненых и убитых детей. Мы не пошли туда. Я не видела детских изуродованных тел, людей, выносивших их из парка, не слышала материнские крики. Но в сердце моем навсегда остались эти мертвые окровавленные детские тела, а в ушах стоит этот неслышанный мною крик.
Так война вошла в наш дом, в наши души.
На другой день по радио объявили: "Всем учащимся явиться с вещами в свои школы для отправки на работу в колхозы.

Эртильский свекло-сахарный совхоз

Собрали меня быстро. В небольшой вещмешок, какие были приготовлены всеми жителями на случай эвакуации, сложили летние платья, сарафанчик, носки, летний жакет. Уже перед уходом мама положила зимние высокие ботинки. "Возьми на всякий случай, ведь война!" Теплых вещей - зимних платьев, кофточек не положили - зачем они летом? Никто не думал, что не придется мне больше возвратиться в родной дом.
Уходя из дому, я потрогала рукой лежавшую на пианино лакированную коробочку с "костяными игрушками" - самое дорогое из моих вещей, но почему-то не взяла их. Попрощалась с родными. Никто не плакал - "скоро увидимся!"
В совхоз Эртильский привезли нас днем, разместили в большом бараке - с одной стороны девочек, с другой - мальчиков. Из подруг со мной была Рита Балакирева. Лида Жарикова эвакуировалась раньше с семьей, Люба эвакуировалась еще в сорок первом, а Галя - в сорок втором.
Свекло-сахарный совхоз "Эртильский" находился в ста километрах от Воронежа. Кругом были ровные поля, засеянные сахарной свеклой, кое-где небольшие перелески, с лугами вдоль речек. Работа начиналась с раннего утра. Пропалывали свеклу, рыхлили тяпками землю. Жили в тревоге за дом, писали родным письма, успокаивали их, ждали ответа. Где-то в этом же районе, в другом совхозе, со своей школой находилась двоюродная сестра Ляля.
Однажды в поле нас застала гроза. Страшная лиловая туча незаметно подкралась, накрыла поле, стала быстро надвигаться на нас. Края ее страшно клубились, ворочались, меняли очертания. А в глубине начали поблескивать молнии, все громче грохотать гром. И вдруг ослепительно сверкнула молния, раскололось небо от страшного, потрясающего землю грома и крупные капли зашлепали по земле, поднимая теплую, пахнувшую землей пыль. Мы бросились бежать к селу и тут хлынул дождь. По земле потекли ручьи, под ногами стала расползаться черная жирная грязь.
Прибежали мы в барак насквозь мокрые, когда небо уже посветлело и уже ровным обильным дождем поливало иссушенную, жаждавшую влаги, землю.
В следующие дни мы сидели в бараке, в ожидании когда просохнет земля и можно будет выходить в поле. Здесь и пришла нам мысль выступить с концертом перед местными жителями. Составили программу и приступили к репетиции. Скоро нашелся и сельский баянист, который довольно прилично подыгрывал нам мелодии для плясок. Нашлись у нас певцы и декламаторы и даже что-то вроде костюмов удалось нам собрать из немудреного нашего гардероба.
И вот, наконец, вечер этот должен был состояться. Была вывешена афиша, сообщающая жителям о концерте городских "артистов", и уже пришли мы с поля и занялись последними приготовлениями к концерту, как вдруг в барак прибежала девочка из нашей бригады и, остановившись в дверях, крикнула:
-Девочки! Воронеж горит!!!

Гонимые бурей

Эвакуация

Мы выбежали на шоссе. В стороне, где, мы знали, находился Воронеж, на уже темнеющем небе виднелось огромное розовое зарево. Несколько минут неподвижно стояли мы, всматриваясь в зловещий отсвет горящего города. Потом кто-то крикнул: "Бежим домой!"
Этот крик вывел нас из оцепенения. В следующее мгновение мы уже бежали по шоссе, обгоняя друг друга. Одна мысль сверлила голову: !Скорей домой, там - мама, родные".
Мы не слышали криков учителей, среди которых не было мужчин, некому было остановить нас, да и вряд ли кому это удалось сделать. Время исчезло. Мы бежали вперед, притягиваемые мерцающим светом горящего города. Не слышали, как нас обогнал запряженный в ходок конь. Директор совхоза, развернув ходок посреди дороги, преградил нам путь. Властный голос "Стойте!" остановил нас.
Стоя в ходке, с натянутыми вожжами в руках, он стал что-то говорить нам. Сначала мы не понимали, потом слова стали доходить до нашего сознания. Он говорил, что до Воронежа - сто километров. А если и дойдем, то потеряем своих родных. В Воронеже объявлена эвакуация и родные, зная где мы находимся, сами придут к нам. "Спокойно разойдитесь и ждите, через два-три дня родные придут к вам!" - закончил он.
Мы молча возвратились в барак. И долго ночью раздавались всхлипывания и тревожный шепот.

Ляля пришла

Утром меня вызвали в контору к телефону. Звонила Ляля. Мы договорились, что она придет ко мне.
К вечеру появились первые беженцы. К одной девочке пришла мама. А на следующий день пришла мама к Рите Балакиревой, Клавдия Васильевна. Она рассказала, что город все время бомбят немцы. Отец Риты эвакуировался с заводом, а она, не дождавшись объявления об эвакуации, ушла из города и через несколько дней пришла в наш совхоз. Через плечо у ней была перекинута огромная, сшитая из портьеры, сумка, в которую она сложила необходимые вещи и так тащила ее все дорогу пешком. Она осталась с нами в совхозе. На другой день пришла Ляля. Мы обнялись и заплакали. "Давай будем теперь вместе!"
Как-то мы работали с Лялей на просушке сена. Скошенная трава лежала длинными рядами по всему лугу, а мы граблями переворачивали валки, двигались вдоль рядов. Вдруг услышали, что нас зовут.
К вам мама пришла, Ляля, Римма! - крикнули пришедшие из села девочки. Как по уговору мы бросились бежать, задохнулись на бегу, решили идти шагом., и вдруг пришло в голову - а к кому пришла мама - ко мне или к Ляле? Мы торопились, чтобы узнать, кто пришел? А когда, запыхавшись, подошли к селу, то увидели, что свою дочку обнимала чужая мама.
Грустные мы вернулись к своему сену. А на следующий день опять та же весть: "Ляля, Римма, к вам мамы пришли!" Мы бежали по дороге, останавливали друг друга - а вдруг опять не за нами? И опять бежали, выбиваясь из сил.
На повороте к селу мы остановились - на траве под кустами сидели наши родные. Я сразу узнала маму и бросилась к ней. Рядом с ней сидели тетя Шура и Зоя. Я оглянулась на Лялю. Она осталась стоять у дороги, не смея спросить о своей маме. Шура и мама одновременно протянули к ней руки:
- Лялечка, иди к нам! Жива твоя мама, жива! И Игорек жив!
Ляля бросилась к нам, все заплакали. Ляле рассказали, что ее мама с Игорьком на руках не смогла идти пешком, но ее должны посадить на поезд, в эшелон железнодорожников для эвакуации. Дедушка парализован, не может идти и бабушка осталась с ним.
Молча слушали мы печальный рассказ. С тех пор, как мы с Лялей уехали в совхоз, фашисты каждый день бомбили город. Особенно сильно разрушался центр города и родные перебрались к тете Тане, под гору, где прятались от бомбежек у них в подвале.
На левом берегу реки Воронеж укрепились наши войска, это был заводской район города. 3-го июля утром объявили по радио, что Воронеж находится под угрозой оккупации, что все, кто может, должен уйти из города.
Накануне к тете Тане приходили из управления ЮВЖД, принесли билет на поезд, обещая заехать за ней, взять ее с ребенком. Но в последующие дни, из-за сильных бомбежек, она не смогла добраться до станции и, видимо, по той же причине, за ней не смогли заехать. Много времени спустя она узнала, что эшелоны, отходившие в последние дни из города с эвакуированными, в дороге бомбились и мало кто из них уцелел.
Утром 4-го июля мама, тетя Шура и Зоя, простившись с дорогими людьми, ушли через Чернавский мост на левый берег. Беспрестанно шла бомбежка. К концу дня, переправив беженцев из города по мосту, наши взорвали Чернавский мост, чтобы не допустить врага на левый берег. К вечеру немецкие войска заняли правобережную часть города.
В этот день, после сильной бомбежки, зарево горящего города и увидели мы в Эртильском совхозе, за сто километров от Воронежа.
На Воронеже, так же как и в гражданскую войну, было остановлено наступление вражеских войск. Отсюда началось наступление Красной Армии и 25 января 1943 года Воронеж был полностью освобожден. Но в это время, дальнейшая судьба города и наших близких, оставшихся в нем, была нам неизвестна. Только после освобождения Воронежа мы разыскали родных - дедушку, бабушку, тетю Таню с Игорьком. Но об этом рассказ будет дальше.

Беженцы

Покинув город, мама, тетя Шура и Зоя, покинув город, вместе с потоком беженцев пошли на восток. Первые километры были для них особенно тяжелыми. Ходили слухи, что немцы выбросили десант и впереди уже фашисты. Люди, дойдя до сел, бросались в обратную сторону. В небе над головами шли воздушные бои. Гремели взрывы над городом. Немецкие самолеты, пролетая над бесконечной лентой беженцев, обстреливали людей из пулеметов. В полях горели созревающие хлеба. Из ближних к Воронежу сел угоняли скот. Люди шли на восток, в надежде уйти из этого ада, оставив в родном городе дома, близких людей, все нажитое нелегким трудом, схватив лишь то, что под руку попалось, часто не самое необходимое.
Так шли до Эртиля. Здесь обстановка немного изменилась, не стало воздушных боев и воя пикирующих бомбардировщиков. Только шел по земле еле уловимый гул - то ли от далеких раскатов грома, доносящихся из обложных туч, поливающих землю теплыми летними дождями, то ли от непрекращающихся взрывов бомб и снарядов, разрушающих родной город.
Через несколько дней, когда уже собралось довольно много матерей, пришедших к своим детям, был получен приказ: школьникам, вместе с учителями, эвакуироваться в тыл. Совхоз дал два грузовика, на которые посадили ребят вместе с учителями. Долго шел спор о том. Брать или не брать матерей. После этого мы решили идти пешком. Клавдия Васильевна уговорила взять ее вместе с Ритой и мы с ними расстались.
В ближайшем сельсовете нам объяснили, что мы должны догнать эвакопункт, который тоже эвакуируется на восток. Нас, как эвакуированных, должны поставить на учет, выдать нам хлебные карточки, дать нам жилье и трудоустроить.
Так, в погоне за исчезающим эвакопунктом, мы шли от деревни к деревне, меняли скудные наши пожитки на хлеб, молоко, ночуя иногда в хатах, иногда под открытым небом. Долго шли мы проселочными дорогами, проходя в день не больше 20-23 километров. Стояло жаркое лето. Ночи были теплые, за исключением дней, когда хмурилось небо и шли небольшие дожди. В такие непогожие ночи лучше было находиться под крышей, но не всегда это удавалось.
Однажды, уже в сумерки, мы подошли к селу. Стал накрапывать дождь. Мы постучались в крайнюю хату, но хозяева не открыли нам дверь. Идти дальше не было сил, и мы опустились на крылечко, где был навес и решили здесь ночевать. Всю ночь мы мерзли на чужом крыльце, а рано утром, когда хозяева еще не вышли из дома, пошли дальше.
Но не везде нас так негостеприимно встречали. Запомнилась нам красивая деревня Артемовка. Пройдя за день километров двадцать, к концу дня, усталые, мы вошли на ее улицу. Как будто сошедшая со старинной картины, предстала перед нашими глазами эта маленькая, чистенькая деревушка. Улица была покрыта зеленой травой-муравой. Казалось, что их не касались даже колеса телег - никаких следов колеи не было видно. Посреди деревни был небольшой пруд, окруженный зелеными ветлами. Гуси мирно щипали траву.
Редки капли дождя заставили нас оторваться от этой сельской картины и подумать о ночлеге. Робко постучались в одну хату - тишина. Подошли ко второй - за окном шевельнулась занавеска - нас рассматривали. "Давайте пойдем дальше", - предложила я. Но тут дверь открылась и на пороге появилась аккуратно одетая женщина.
- Откуда вы?
- Из Воронежа, эвакуированные, - отвечали мы нерешительно. Помолчав, женщина открыла дверь и коротко сказала: - Заходите.
Хата была маленькая, из двух небольших комнат. Мебели никакой не было. Вдоль стен были широкие деревянные лавки, выскобленные до белизны, стол и такой же белый деревянный пол, застеленный чистыми ткаными половиками.
- Отдыхайте, сказала женщина, вышла в сенцы и тут же вернулась с крынкой в руках, поставила ее на стол, положила коврижку черного домашнего хлеба. -"Ешьте".
С благодарностью поели мы вкусного деревенского хлеба, запивая его молоком. Женщина ушла в другую комнату, а мы постелили на полу наши вещи и улеглись.
Дождь перестал. В окно светила луна. Скоро мы заснули, но сон был тревожный, что-то мешало спать, мы начали крутиться и все проснулись, кроме Ляли. А она во сне вскрикивала, подскакивала и, перевернувшись на другой бок и постонав, замолкала. Потом опять послышался ее всхлип, вскрик и снова она подпрыгивала, переворачивалась на другой бок. Мы и сами не могли спать, но Ляля нас озадачила, - уж не заболела ли?
Утром, плохо выспавшись, мы поднялись рано. Хозяйка накормила нас, предложенных денег не взяла. И мы, поблагодарив ее, снова пошли в путь.
Отошли от Артемовки уже порядочно, сели передохнуть на краю дороги под дерево. Тетя Шура расстелила свое светло-серое шерстяное пальто и мы все уселись на него. Грустные сидели мы на краю проселочной дороги. Долго ли еще идти, сбивая босые ноги о твердую землю? Туфли мы сняли, берегли. А наши с Лялей тапочки порвались еще в колхозе. У тети Шуры ноги распухли, были сбиты до крови и замотаны какими-то тряпками. Медленно, задумавшись водила она рукой по складке своего когда-то модного пальто - отогнула складку и вдруг вскрикнула: - "Что это?! Какие-то черные бусы!"
Под складкой, вдоль шва, крупным черным бисером сидели длинной цепочкой огромные артемовские блохи! Так вот кто не давал нам спать в чистой гостеприимной хате! Вот отчего Ляля взвизгивала и подпрыгивала с боку на бок!
Мы схватили свои вещи и стали вытряхивать из них невиданных блох-великанов. Когда все швы были просмотрены и все блохи изгнаны, мы тут же повалились на траву и стали хохотать, показывая Ляле как она подпрыгивала во сне.
Долго потом вспоминали мы артемовских блох! И здесь только мы заметили, что в каждом из нас, богдановских, живет эта веселая искорка юмора, которая помогала нам в самое тяжелое время переносить все невзгоды и испытания.

Село Красненькое

На всю жизнь запомнили мы село с этим ласковым именем и людей, живших здесь, наших земляков, оказавшихся в трудное время, когда и самим-то жилось впроголодь, добросердечными, отзывчивыми к чужому горю.
Пройдя свой долгий - от восхода до заката - путь, мы подошли к этому селу. Взрослые опустились на траву, а нас с Лялей послали в деревню купить что-нибудь поесть. Так как денег оставалось у нас совсем мало, то мама дала нам рубль и сказала, чтобы мы купили немного молока или ряженки - что будет. Взяв наш походный котелок, мы пошли с Лялей в первый двор. Коровы уже пришли в село и женщина, встретившаяся нам во дворе, несла в ведре молоко только что подоенной коровы.
Мы остановились в нерешительности. Потом Ляля, протянув рубль, сказала: "Вы не продадите нам немного молока?" - "Нет! - ответила женщина, - Откуда у нас молоко, одна корова на два двора! А вы кто такие?" - "Эвакуированные из Воронежа, идем за эвакопунктом, там нам карточки должны дать!" - заспешили мы наперебой. "Из Воронежа... - произнесла задумчиво женщина, - Ну идите, я вам немного молока дам. А деньги спрячьте. Может и нам такое будет".
Налив немного молока, она отломила кусок пахучего хлеба и, протянув его нам, сказала: "Идите вон в ту хату, там корова есть".
Поблагодарив, мы пошли к указанной хате. Там повторилась та же история.
- Нешто не понимаем! Выковыренные, значит, - причитала старушка, накладывая в котелок творог и толкая нам в руки вытащенные откуда-то из-под лавки два яичка.
Поблагодарив добрую бабушку, замахавшую руками на наш рубль, мы пошли дальше. Скоро мы возвратились с полным котелком, в котором было молоко, простокваша, творог и ряженка, полной косынкой других, не менее вкусных деревенских продуктов и с рублем, зажатым у Ляли в кулаке.
Ночевали мы в бедной избе, на горе душистого мягкого сена и снились нам мирные сны: родной дом, все наши дорогие близкие и довоенная счастливая жизнь, которой раньше мы не знали цену.

Конец пути

Так шли мы по бесконечной ленте дороги, которая петляла между полей созревающих хлебов, останавливаясь на отдых в тени под деревьями. Ночуя в деревнях. И надо сказать, что жители с добротой встречали нас. Горестно подперев щеку рукой, слушали нас женщины-солдатки, вздыхали по своим кормильцам, делились с нами немудреной своей пищей. В редких случаях мы меняли на продукты свои вещи - простыню или кофту. Но особенно-то и менять у нас было нечего, да люди видели это и не требовали за свои продукты вознаграждения.
Мы с благодарностью вспоминаем этих простых деревенских женщин, познавших нужду и горечь военных лет. Их доброта согревала потерявших кров людей, давала им силы перенести лишения.
Но как ни бедственно было наше положение, мы с Лялей, очевидно по молодости своей, не унывали, полагая, что все это не может долго продолжаться и в конце концов все станет на свои места. Каким образом - над этим мы не задумывались, но твердо верили в это. Когда во время отдыха мама с тетей Шурой говорили о том, что осталась у нас для продажи одна простыня и пять рублей денег, истратив которые и обменяв на продукты мы вынуждены будем умереть с голоду, мы с Лялей переглядывались, понимая друг друга: "Ничего, не умрем, уж куда-нибудь придем непременно и все будет хорошо!" В это время мы с Лялей вспомнили о книжке, которая была у нас собой - "Сердца четырех" Джека Лондона. Этот веселый приключенческий роман мы читали уже, но вспомнив о нем,, мы разделили его на две части и пристроив его перед лицом, на перекинутых через плечо пожитках наших, стали его с увлечением читать. Бредя по дороге, отставая от своих спутников, впившись глазами в страницу, мы погружались в фантастический мир своих героев. Часто мы не слышали, что нас зовут, не замечали, что сильно отстали. Не чувствуя палящих лучей солнца, поднимали мы отяжелевшие от жары и усталости руки, чтобы перевернуть страницу и снова уходили в чтение. Мама и тети смеялись над нами, удивлялись, как это мы можем читать что-то, когда не знаем, что будет с нами завтра, но мы не унывали.
Однажды, начитавшись очередными приключениями наших героев, мы с Лялей отстали и незаметно свернули на боковую дорожку, уходившую в сторону от дороги. Очнулись мы, когда увидели, что вокруг нас колосится рожь, закрывая от нас горизонт. Спохватившись, мы начали выбираться из этого золотого лабиринта, как вдруг услышали жалобное блеяние. По голосу мы узнали маленького ягненка, стали звать его, подражая голосу матери и скоро к нам на зов из густой ржи выглянула маленькая черная мордочка с испуганными глазами. Мы приласкали малыша и он побежал за нами, стараясь не отставать от наших ног.
Родные уже забеспокоились нашим отсутствием и были удивлены, увидев нас с ягненком. Мы накормили его жеванным хлебом и пошли дальше, не зная, что делать с нашим найденышем. К вечеру увидели стадо овец, возвращающееся в село и рассказали пастуху об ягненке. "Здесь гнали эвакуированный скот, - пояснил он нам, - вот он и отстал, мал еще". Мы попросили пастуха взять малыша в стадо, да не потерять его. - "Не потеряем!" - согласился пастух, а малыш уже стал ласкаться у матки и скоро скрылся вместе со стадом.
Немного хочется рассказать о том наличии "материальных благ", какие у нас сохранились от прежней "роскошной жизни". Помня в какой обстановке - бомбежки горящего города, расставание с близкими, а также учитывая их физические возможности, - можно было понять и оценить то, что оказалось у нас в наличии. У тети Шуры в ее вещмешке были многие ее вещи: платья, шелковые кофточки, бархатная жакетка, белье, шерстяное летнее пальто и даже лаковые туфли.
Мама в своем вещмешке несла Тамарино зимнее, почти новое пальто и крепдешиновое платье, отрез на зимнее пальто для меня, несколько простыней (одна из которых пошла мне впоследствии на подкладку пальто, а остальные мы меняли на продукты). На себя она (в летнюю, почти 30-ти градусную жару) одела свое зимнее пальто и сверху папин военный плащ.
У Зои среди ее немногих вещей было самое ценное для нас всех - драгоценные довоенные фотографии всех родных, вынутые ею наспех из альбома.
У нас с Лялей наши мешочки были набиты разного рода сарафанчиками и летними платьями. У меня были еще высокие зимние кожаные ботинки, а у Ляли - туфли. В маленьком чемоданчике у Ляли, перекинутом с вещмешком через плечо, находились нитки-мулине с крючками и носовые платочки, которые она в ту пору в большом количестве с увлечением обвязывала всевозможными кружевами.
Все остальное необходимое - теплые зимние вещи - все осталось в нашем доме. Там же, на пианино, в металлической коробочке от несессера, остались и уникальные "костяные игрушки". Может быть те, кто расчищал завалы и строил на этом месте дом и нашел их, а может быть они остались навеки погребенными под обломками кирпича и штукатурки и вывезены на свалку - в огромный овраг на окраине города? Кто знает!
Вот с таким богатством мы начинали новую жизнь и под именем "выковыренных", как метко прозвали беженцев крестьяне, шли вместе с другими, такими же выковыренными из гнезд своих, в поисках нового жилья , хлеба, жизни.

Станция Жердевка

Через много дней нашего пути мы пришли на железнодорожную станцию Жердевка. Отсюда была линия дороги на Борисоглебск. Борисоглебск был конечным пунктом следования, где, как нам сказали, остановился эвакуационный пункт и куда разными дорогами стекались беженцы из Воронежа.
На станции, как и ожидалось, билетов не было и вообще пассажирские поезда в этом направлении не ходили. Потолкавшись между множества людей на вокзале и не узнав ничего для нас полезного, мы пошли вдоль железной дороги даже не надеясь на случай. Но случай сам нас нашел. Невдалеке от платформы мы увидели воинский эшелон, на платформах которого стояли танки. Около танков группами сидели танкисты, одетые в комбинезоны и шлемы.
Мы остановились около одной платформы, не решаясь спросить куда идет эшелон. Один из танкистов, очевидно привлеченный нашим живописным видом, спросил: "А вы куда, мамаши?" танкисты сразу заинтересовались нами, стали спрашивать кто мы, откуда.
Узнав, что мы эвакуированные, пробираемся в Борисоглебск, они сказали нам, что едут туда же, но посадить не могут, так как эшелон воинский. Один молоденький смешливый паренек сказал, указывая на подходившего к поезду высокого статного танкиста: "Это командир эшелона идет, попроситесь у него, может быть он вас возьмет".
- Товарищ командир эшелона, - немного кокетничая, произнесла тетя Шура, стараясь спрятать за нас ноги, обмотанные тряпками, - возьмите нас, пожалуйста, мы эвакуированные из Воронежа, нам очень надо в Борисоглебск!
Оглядев нас с ног до головы, "товарищ командир эшелона" с важным видом качнул головой и сказал:
- Садитесь, только лезьте под чехлы и чтоб до отправления вас не было ни видно, ни слышно!
Хором поблагодарив доброго командира, мы с помощью танкистов, залезли на платформу и спрятались под огромный чехол танка. Танкисты весело о чем-то разговаривали и смеялись, а мы со страхом ждали, когда же тронется эшелон, боясь даже в щелочку посмотреть наружу. Но вот паровоз загудел, лязгнули вагоны, эшелон тяжело двинулся. Прошло несколько минут, мы уже думали, что про нас забыли, но вдруг чехол приоткрылся и веселый голос сказал: "Выковыренные, живы что ли? Вылезайте, теперь можно!" танкисты оказались веселыми и добрыми людьми. Они угощали нас хлебом и салом, разговаривали с нами.
Скоро мы задремали, удобно устроившись на чехле, под стволом пушки. Уже на закате поезд подошел к станции Борисоглебск. Мы попрощались с танкистами и вышли на вокзальную площадь.
Забегая вперед, скажу, что через некоторое время мы снова встретились с этими танкистами в Борисоглебске и они рассказали нам, что не был тот богатырь-танкист командиром эшелона, а просто танкисты пожалели нас и, пошутив, спрятали под чехлы, чтобы настоящий командир не увидел нас.

Борисоглебск

На вокзале была организована служба приема эвакуированных. Заметив нас, к нам подошла женщина и объяснила, как добраться до драматического театра, где был эвакопункт. К вечеру мы пришли к театру.
Театр предстал перед нашими глазами, как развороченный улей. Партер был освобожден от кресел, они были расставлены в несколько рядов вдоль стен и на них сидели люди, как и мы, оборванные, усталые, с вещмешками, с сумками, с детьми. Верхние ярусы театра также были заняты. На полу и на сцене сидели и лежали вповалку люди. У сцены стоял стол, за которым несколько человек записывали вновь прибывших по документам. Всем было объявлено, что вновь прибывшие с завтрашнего утра будут поставлены на довольствие и в ближайшие дни трудоустроены и размещены.
Скоро запись вновь прибывших закончилась и организаторы ушли из театра. Нас ждала первая ночь в незнакомом городе. Неустроенные, не нашедшие себе места - все было занято людьми, стояли мы растерянно посреди театра. Вдруг послышались крики - какой-то полусумасшедший старик стал бить свою взрослую дочь. Люди зашумели, вступились. В полутьме дежурной лампочки замелькали тени. Нам стало жутко от этой картины и мы решили выйти на воздух и ночевать на лавочке в сквере.

Третьяковская 13. Барановы

Теперь мне хочется вспомнить одно непримечательное событие, которое очень повлияло на нашу судьбу и без которого был бы не полон мой рассказ. Как-то летом, за год до войны, наша бабушка встретила около дома молодую женщину, пожаловавшуюся ей, что приехав в командировку из Борисоглебска, она не может найти себе места в гостинице. Бабушка, отзывчивая к чужому горю, предложила ей остановиться у нас, заранее извиняясь за небольшие удобства и тесноту. Так появилась в нашем доме Аля. Она прожила у нас несколько дней, расположив к себе всю нашу семью, и уехала с намерением навестить нас в следующий раз.
Мы почти забыли о ней, но она вновь явилась неожиданно летом 1942 года, вместе со своей подругой Аней, и мы вновь приняли их уже как своих. Это было как раз в то время, когда на город обрушились первые бомбы. Аля с вечера заболела и утром 17 июня по командировочным делам пошла одна Аня. Когда после страшного удара, потрясшего наш дом, мы опомнились, собрались вместе, оглядывая друг друга, то увидели, что Али на постели нет. От страха она спряталась под кровать. В тот миг нам было не до смеха. Но после, вспоминая ее бледную, выглядывающую из-под кровати, в обнимку с подушкой, мы смеялись. Смеялась вместе с нами и Аля. Прощаясь с нами, она скала: "Запишите мой адрес, мало ли что может случиться и вы попадете в Борисоглебск! Мы всегда встретим вас как родных". Я рассмеялась на ее слова:
- Да ну, зачем нам ехать в Борисоглебск!
Но Аля настаивала: - Риммочка, запиши на всякий случай!
- Да у меня и бумаги-то нет, - отнекивалась я.
- Ну вот, хотя бы тут, на обоях, - она вынула из сумочки карандаш и записала крупными буквами на синих с золотом обоях: "Третьяковская 13. Барановы". - Запомни, Римма, Третьяковская 13, Барановы - кричала она уже с улицы.
А я весело махала ей рукой и не думала запоминать - зачем нам какой-то Борисоглебск!
И вот мы стоим ночью в неуютном сквере чужого города, растерянные и не знающие куда деться. Вдруг кто-то из нас вспомнил: "Девчата, а ведь в Борисоглебске живет Аля!" На секунду мы замолчали, сосредоточенно вспоминая, потом заговорили все разом. Она ведь и адрес нам давала, кто знает его? Да ведь она сама записала его на обоях! Все окружили меня: "Римма, вспоминай!"
Я заставляла свою память вспомнить то, что не хотела запоминать. Крупные буква, написанные карандашом на обоях, стали вырисовываться в моей памяти в слова: "Третьяковская ..."
- Тринадцать! - подсказала Ляля.
- Фамилию, фамилию! - умоляла тетя Шура.
- Фами-и-илию - тянули мы с Лялей.
- Помню что-то с рогами... - наконец выговорила Ляля., - или Козловы, или...
- Барановы! - закричала я. - Мы закружились хороводом, обнимая друг друга. Затем двое командированных от нас - Зоя и Ляля пошли в розыск. А через час мы увидели, как к нам бегут, вместе с нашими послами, Аля и Аня.
Скоро мы сидели в чистой уютной комнате, а Алины родители угощали нас настоящей жареной картошкой, с салом и огурцами. Нам отвели комнату и, хотя мы протестовали против перин, одеял и подушек, все же были уложены на перины и подушки (мы настояли только на своей простыне), и впервые со дня начала нашего трудного пути заснули крепким сном, согретые человеческой добротой и лаской.
На следующее утро нас пригласили на завтрак. Родители Али были хорошие добрые люди. Мать - Анна Александровна - была очень милая женщина, хорошая чистоплотная хозяйка. Отец - спокойный, серьезный, хороший семьянин, рабочий завода. Младший брат Али - Володя - был очень внимателен к нам, приглашал нас с Лялей в кино, показывал город. При нас его взяли на фронт и вскоре он погиб.
Хотя Барановы говорили, чтобы мы жили у них сколько угодно, нам, конечно, неудобно было пользоваться их добротой и мы просили пожить у них, пока не разыщем брата Николая, жившего в Москве. В то время он работал в Наркомземе и был заместителем наркома сельского хозяйства.*

* Примечание: Николай Александрович Богданов работал главным ветеринарным врачом в наркомате сельского хозяйства РСФСР, имел ранг замнаркома РСФСР (не СССР).

Днем мы впервые за долгое путешествие побывали в бане и, поблагодарив добрых людей, сказали, что с этого дня будем питаться сами, так как нас поставили на довольствие и мы уже получаем хлеб. Каждый день мы с Лялей ходили в эвакопункт за дневным пайком. Выстаивали длинную очередь и получали по куску хлеба и по половнику кулеша с маленькими кусочками сомнительного вида мяса. Каждый раз, следя как наливают нам в котелок суп, мы с Лялей считали, сколько кусочков положат и, придя домой, радостно рассказывали, как сегодня суп наливала добрая девушка и положила нам два лишних кусочка. Конечно, этой еды было мало для нас, но мы тщательно скрывали от Барановых, что хотим есть. Но они сами, видя это, то и дело, под тем или иным предлогом, подсовывали нам то вареную картошку, то какие-нибудь овощи.
Уже почти месяц жили мы у Барановых, а ответ на наш запрос в Москву все не приходил. Все задумчивее были старшие. Да и мы с Лялей притихли, стараясь меньше мелькать перед хозяевами, надоедать им.
Однажды на эвакопункте мы прочли объявление о том, что начинается вербовка эвакуированных в Омск для обучения на кордную фабрику. Вечером мы долго обсуждали это известие и решили утром идти и подать заявление на вербовку. Перед сном мама тихо сказала мне: "Что ж, Риммочка, придется нам быть ткачихами. Дяди Коли, очевидно, в Москве нет, а надеяться больше не на кого".
Утром, ничего не сказав хозяевам, мы пошли на эвакопункт. Медленно брели мы по главной Советской улице. Вот и угол - нам налево. Но почему-то мы остановились на углу и стали смотреть направо, на приближающегося стройного мужчину. И вдруг Зоя, Шура и мама закричали и бросились обнимать его. Мы с Лялей, ничего не понимая, глядели на эту сцену: мужчина, растерявшись, старался отбиться от налетевших на него странных, плохо одетых женщин. "Что вы! Да ну вас! Да пустите же!" - вырывался он из объятий. А они кричали: "Коля! Колечка! Это ж мы, твои сестры - Сима, Шура, Зоя!" Только тут мы поняли, что случилось. А дядя Коля уже обнимал своих сестер, целовал племянниц и, узнав, где мы находимся и куда идем, запретил нам идти на вербовку и пошел с нами к Барановым.
Не было конца разговору, слезам и смеху. Дядя Коля сказал, что в Борисоглебске он в командировке. Что он не имеет права рассказывать о положении на фронте, но только сказал нам, что скоро все пойдет к лучшему. И ехать нам никуда не надо, а с работой он поможет нам устроиться.
На следующий день он помог тете Шуре поступить лаборанткой в ветлабораторию и мы переехали туда, в предоставленную нам лабораторией квартиру. Мама нашла Воронежское управление артелей, эвакуированное в Борисоглебск, и ее направили на работу бухгалтером в хлебную артель, где нас поставили на снабжение, выдав нам карточки. Распрощавшись с нашими дорогими спасителями - семьей Барановых, мы переехали на новое место жительства, прописались и стали жителями тылового города средней России, Борисоглебска, до лета 1945 года.

Вторая Поворинская, 16

В первые дни нашей жизни на 2-й Поворинской, по инициативе заведующего лабораторией Василия Константиновича Ненахова, нам выдали мешок пшеницы с Поворинского элеватора. Станция Поворино была железнодорожным узлом, соединяющим центральную часть России со сталинградским направлением. На Поворино летом 1942 года были сильные налеты немецкой авиации и от бомбежек пострадал элеватор. Обгоревшие зерна списали и развозили по городам и раздавали эвакуированным. Эта пшеница была для нас большим подспорьем, так как кроме хлеба, получаемого по карточкам, других продуктов у нас не было.
С вечера мы запаривали пшеницу и варили ее. Утром, достав закутанный в тряпки котелок, с теплой пшеницей, мы садились ее жевать. Масла не было, чтобы помазать ее, поэтому кашей назвать ее нельзя. Пшеница была полуобгорелая и, несмотря на то, что ее долго варили, жесткая. Жевали мы ее так тщательно, что уставали челюсти. На эту процедуру у нас уходил, без преувеличения, час. Но, потрудившись, чувствовали сытость.
Лето шло к концу. Сотрудники лаборатории убрали свои огороды. Как-то под вечер у нашей двери остановилась машина, нагруженная дарами огородов, и сотрудники сгрузили нам мешки картошки, ящики помидор, много тыквы, кукурузы, фасоли и других овощей. Нам объяснили, что по распоряжению заведующего Ненахова овощи с огорода уехавшего ветврача собраны сотрудниками и отданы нам, эвакуированным. Мы очень были благодарны за эту бескорыстную помощь. Многим еще помогали нам сотрудники ветлаборатории и ее заведующий. Так, к зиме он предоставил нам более удобную и теплую двухкомнатную квартиру в соседнем с лабораторией доме, мы пользовались бесплатно дровами, помогали нам мылом и другим необходимым. Добрым словом вспоминаем мы этих людей, приютивших нас в трудное время, и Борисоглебск, тыловой город-труженик, оказавший большую помощь во время войны не только эвакуированным, но и всему народу своей продукцией, шитьем военного обмундирования, пропускавшего беспрепятственно по своим магистралям воинские эшелоны, воспитавшем в своем летном училище немало летчиков, героизмом своим внесшим вклад в нашу победу.
Приближалось первое сентября, а у нас с Лялей не было теплой одежды, не в чем было идти в школу. Однажды Ляля сказала нам, что она решила ехать в Москву к своей бабушке, матери своего отца. "Бабушка оденет меня и я смогу ходить в школу" - рассуждала Ляля. Нам нечего было возразить на это, одежду покупать нам было не на что. И Лялю решили отправить в Москву с дядей Колей. Он до сих пор находился в командировке в районе Борисоглебска.
Мне очень трудно было расставаться с Лялей. За последние годы мы сдружились, а время эвакуации нас и вовсе сблизило так, что мы чувствовали друг к другу привязанность, как родные сестры. Последний вечер перед отъездом мы долго гуляли по улице около дома. Много грустного и смешного случилось с нами. Мы вспоминали, смеялись и грустили. Вспомнили, как дядя Коля, вернувшийся из района, угощал нас вкусными вещами. В конце обеда, на котором у нас была тетя Маня, нам с Лялей дали по огромному куску белого хлеба, намазанному маслом и политого медом. Мы с наслаждением ели это царское блюдо. И вдруг Ляля с грустным видом протянула маме маленький кусочек недоеденного хлеба: "Тетя Сима, возьмите, я больше не могу!" С этими словами она медленно пошла в угол и улеглась на полу. Долго мы еще смеялись, вспоминая как Ляля не доела белый хлеб с маслом и медом.
Вспомнили мы, как за нами стал ухаживать солдат-грузин, живший у нас во дворе со своим подразделением. Он неотступно ходил за нами и появлялся, где бы мы не шли. Он подкарауливал у ворот, когда мы возвращались домой. Иногда мы сворачивали в другую улицу и заходили в другие ворота, но он появлялся и там и замучивал нас разговорами. Однажды мы увидели его издали. Он стоял у наших ворот и делал вид, будто нас не видит - смотрел в другую сторону. Проходя мимо окна своей комнаты, мы толкнули его, рама раскрылась, и мы с Лялей быстро влезли в окно. Потихоньку выглянули - парень с удивлением вертел во все стороны головой. Встретив нас через некоторое время во дворе, он спросил: "Почему исчезли? Научились летать?" А нам было весело и не надоело быть вдвоем.
Мы с Лялей стали мечтать о том времени, когда кончится война, и мы опять будем вместе. И решили придумать такую вещь, чтобы она не давала нам забыть друг друга. Долго мы перебирали всякие сувениры, но потом, не помню кому из нас, пришло в голову найти на небе общую звезду или созвездие, взглянув на которое, мы вспомнили бы друг друга. Мы искали в эту темную августовскую ночь среди звезд свое созвездие. И наконец нашли его и назвали Ожерелье. Оно состояло из мелких неярких звезд, расположенных почти правильным кругом. Середину его украшала, как дорогой алмаз, одна яркая звезда. Это Ожерелье стало нам талисманом. С тех пор, где бы я ни была, куда бы не заносила меня судьба - во фронтовом небе Прибалтики, синем небе Алтая, среди созвездий, рассыпанных за пределами нашей родины или ярких звезд Черноморья, - всюду находила я наше Ожерелье и вставал передо мной образ моей дорогой сестрички, с которой вместе прошли мы по дорогам нашей незабываемой юности.
На другой день мы проводили Лялю. Вместе с ней в Москву уехала и Зоя. Но, прожив половину зимы вместе с Лялей у ее бабушки, стала присылать нам слезные письма, чем-то напоминающие письмо Ваньки Жукова на деревню дедушке: "... Милые сестры, если бы у меня были крылья, улетела бы к вам! Заберите вы меня к себе, ради Бога!.."
Скоро Зоя вернулась к нам с попутной оказией, посланной в Борисоглебск дядей Колей. И снова мы стали жить вместе.

Школа

В сентябре 1942 года я пошла учиться в Борисоглебскую железнодорожную школу, которая была недалеко от нашего дома, около вокзала. Тетя Маня отдала мне для школьного костюма дяди-Яшины брюки, из которых мама перешила мне довольно приличную черную юбочку, и отрез голубенькой баечки на кофту. Еще мама перешило мне платье из Тамариного темно-синего в рубчик платья, - это был весь мой гардероб.
Незадолго до школы я встретила в городе свою одноклассницу из Воронежа - Лину Сухоненко. Она пришла к нам в 8-й класс из киевской школы, после эвакуации. А теперь они были вместе с матерью эвакуированы в Борисоглебск. Отец Лины, полковник, погиб под Сталинградом, и военкомат содействовал эвакуации семей военнослужащих своевременно. Они были эвакуированы из Воронежа до бомбежек, поэтому полностью сохранили свое имущество, конечно кроме мебели. Они имели аттестат отца и жили в лучших, чем мы, условиях.
Мы тепло встретились и очень сдружились. У меня, наконец, появилась подруга. Лина была украинка, красивая девочка. Дружба с Линой скрасила мою жизнь, особенно в школе, где я не чувствовала себя одинокой в чужом коллективе.
Город Борисоглебск был небольшой, в прошлом типичный обывательско-купеческий город и нравы его во многом сохранились. После тяжелых будней фронтового Воронежа, Борисоглебск поразил меня тишиной и мирной обывательской жизнью. Здесь, особенно первое время, не ощущалось войны. Люди жили зажиточно, частные домики отгорожены от мира высокими непроницаемыми заборами с надписью "Во дворе злая собака". А окна, первое время еще не закрытые темными шторами, освещая улицы электрическим светом, придавали городу беззаботный вид. Девочки-школьницы были нарядно одеты (тогда еще не было единой школьной формы) и глядели на нас отчужденно. Особенно бросалась им в глаза в нашем с Линой материальном положении, и многие девочки, явно или тайно, старались разбить наш дружеский союз. Но Лина, очень милая и общительная, со всеми находящаяся в контакте, дала им понять, что нас объединяет нечто большее, чем ценность одежды. И постепенно девочки примирились с нашей дружбой. А в дальнейшем, когда и у меня оказались какие-то "таланты", то и я стала чувствовать себя более уверенно в классе.
В начале учебного года в классе было много мальчиков, но потом их мобилизовали в армию и отправили на фронт. В классе осталось только трое, забракованных комиссией. Как мы узнали потом, никто из наших одноклассников не вернулся с войны.
У нас были хорошие учителя. Особенно я любила учительницу по литературе - Серафиму Ивановну. Много хорошего привила она нам, прекрасно раскрывая перед нами образы литературы, знакомя нас с поэзией. И азы стихосложения я почерпнула также из уроков этой эрудированной и обаятельной пожилой женщины. В математике я мало успевала, пропустив фактически прошлогодний курс программы из-за нерегулярных занятий и тревог в своей школе в Воронеже. Не любила также физику и химию, но несмотря на это учителя, учитывая обстоятельства, связанные с учебой в прифронтовой обстановке, прощали мне это и постарались, чтобы экзамены за 10-й класс я сдала положительно.
Однако в гуманитарных науках я показала себя с другой, лучшей стороны. Когда меня вызывали к доске, класс прекращал возню и с интересом слушал мои ответы по географии, истории, а особенно по литературе. Сочинения мои считались лучшими в школе. Их Серафима Ивановна зачитывала в параллельных классах и часто на перемене в класс просовывались любопытные лица старшеклассников и вопрошали: "А кто у вас Кубанева?" Оглядев меня критически, головы исчезали.
Скоро мы с Линой стали своими в классе. В то военное время по радио часто звучали фронтовые песни. У меня была крошечная записная книжечка, в которую я чертежным пером маленькими буквами записывала новые, а также любимые песни: "Синий платочек", "Самый маленький", "И уходил тогда в поход", "Севастопольский камень", "Ты одессит, Мишка", "Деревушка", "огонек", "Землянка", "В далекий край", "Прощай любимый город" и другие. К каждой песне я пером и тушью делала рисунок. Эта моя книжечка была предметом зависти одноклассников. Они сами делали маленькие книжечки и просили меня переписать им тушью песни и сделать такие же рисунки. Мальчики предлагали мне на уроках черчения делать мои чертежи, чтобы я им в это время писала книжечку. Я не ленилась и в свободное время сделала много книжечек своим одноклассникам.
Еще моим любимым занятием на нелюбимых уроках было рисование красивых девушек в необыкновенных карнавальных костюмах. Этими рисунками, очевидно, компенсировалось мое чувство Золушки среди нарядно одетых одноклассниц, мечта выглядеть красиво.
Учились мы в 3-ю смену, с 4-х часов дня до 9-ти вечера. Придя из школы домой, хотелось еще почитать. Но света у нас не было. Электричество давали только в школы и учреждения и то с большой экономией. Поужинав, я заправляла керосином маленькую консервную баночку, куда вставлялся фитилек, и при этом сверхскудном освещении читала книги, часто сидя над ними далеко за полночь.
Как-то я взяла в библиотеке книгу Гашека "Похождения бравого солдата Швейка". Читая ее, я восхищалась живым юмором писателя, иногда не сдержавшись, смеялась вслух. Тетя Шура, рано ложившаяся спать, удивлялась: "И как это ты можешь еще чему-то смеяться? Ведь тебе и букв то, наверное, не видно!" Ноя уже ничего не слышала, увлекшись книгой.
Мама после работы уходила в другую организацию, в обувную артель, где она всю зиму работала на полставки бухгалтером. За эту ее работу к весне ей и мне сшили черные кожаные туфли на маленьком каблучке и с лямочками-застежками. В ту пору туфель у нас не было и мы, эвакуированные, ходили летом на деревянных колодках с ярко-оранжевыми лямками наперекрест. Приходила мамам около 11 часов, я ждала, приготовив теплый ужин, и мы ложились спать.
Утром, проводив маму и тетю Шуру на работу, я делала дома все дела и, чаще, уходила к Лине делать уроки, а иногда она приходила ко мне и мы. Пообедав, вместе шли в школу.

Встреча с родными

25 января 1943 года Воронеж был освобожден. Мы очень тревожились за судьбу наших родных, оставшихся в городе и думали как их нам разыскать.
Однажды у нашего дома остановилась грузовая машина и к великому нашему удивлению из кузова выпрыгнула наша Тамочка - в военной шинели, перетянутой солдатским ремнем. Она открыла дверцу кабины и мы увидели рядом с шофером нашего дедушку. Возгласам, слезам и радости не было конца. Скоро мы узнали от Тамары, что ее отпустили на несколько дней из части, чтобы разыскать своих родных. Тамара нашла в Воронеже развалины нашего дома, постояла над грудой кирпича, среди которого торчали педали и струны разбитого пианино. Не зная что делать дальше, где искать родных - дедушку и бабушку, она вспомнила о Нижнедевицке и решила поехать туда, на нашу родину, надеясь услышать там что-нибудь о родных. Добравшись до Нижнедевицка, она разыскала там наших родных. Времени оставалось мало, и она, взяв с собой дедушку, поехала в Борисоглебск, так как с нами она в это время уже имела переписку. Побыв с нами два дня, Тамара уехала, оставив мне в подарок маленькие кирзовые сапоги, которые я с радостью стала носить, так как в ботинках было холодно ходить по снегу.
А через некоторое время в Нижнедевицк в командировку отправлялся на грузовой машине районный ветврач, и мы упросили его забрать из Нижнедевицка остальных родных и привести к нам. Врач выполнил просьбу и скоро мы уже обнимали маму-Лелю, тетю Таню и Игорька, наперебой рассказывая друг другу обо всех выпавших на нашу долю испытаниях, что перенесли мы за это короткое, но полное событиями время разлуки.
Вот коротко, о чем рассказали нам родные.
После сплошных бомбежек, когда из подвала нельзя было не то что выйти, но и голову высунуть, в городе стало тихо. Бабушка с тетей Таней решили сходить в квартиру, взять продукты и кое-какие вещи. Но когда они вошли в дом, то увидели, что к нему подходят немцы. В квартиру вошли двое чужих солдат с автоматами. Не обращая внимания на женщин, они стали рыться в вещах и брать то, что им понравилось. Увидев дяди-Лёнин фотоаппарат "Лейка", немец повесил его себе на шею, другой взял фотоувеличитель и еще что-то из инструментов. Потом покопались в тряпье и ушли. Испуганные, бабушка с тетей Таней вернулись в подвал. Через некоторое время люди стали выходить из подвалов в свои дома, но из квартир выходить боялись. Однажды ночью послышался шум, в дверь забарабанили. Двое вооруженных немцев что-то кричали, руками давая понять, чтобы все выходили из домов.
Держа Игорька за руку, а дедушку под руки, тетя Таня с бабушкой, вместе с людьми из других домов, поднялись в гору и влились в поток идущих по проспекту людей. Было темно, лил дождь, слышались крики на чужом языке и свист плетей. Постепенно начало светать. Дедушка еле шел и его приходилось почти тащить на себе. Тут тетя Таня увидела знакомых - семью работника ЮВЖД, с которым вместе служил дядя Леня. Они везли невысокую тележку, на которой были сложены вещи. Тетя Таня попросила посадить на тележку дедушку с Игорьком, и они с бабушкой повезли эту тележку. Идти стало легче.
Вместе с огромной толпой людей наши родные к концу дня подошли по Задонскому шоссе к переправе через Дон. Здесь их согнали к мосту, переправив часть их на правый берег реки, велели остановиться. Наши оказались на этой, левой стороне Дона. Сначала думали, что их остановили для отдыха, но когда по мосту с правого берега стали переправляться немецкие войска, тогда стала ясна причина остановки. Над головами часто пролетали наши самолеты. Снижаясь для бомбежки, они, очевидно увидев согнанных немцами к переправе жителей, взмывали вверх, не сбросив бомб, и улетали. Так продолжалось до темноты. К ночи люди стали устраиваться на ночлег тут же, на земле. Когда наши, вместе со знакомыми улеглись под свою тележку, у которой были подняты оглобли, люди ушли от них далеко в стороны, решив, что с самолетов эти оглобли примут за зенитку и разбомбят.
Ночью в темноте началась бомбежка. Прижавшись к земле и обняв друг друга, лежали наши родные не в силах убежать из этого ада. С рассветом бомбежка прекратилась. Трое суток держали немцы людей у переправы, пока их войска переправлялись через Дон.
Затем немцы погнали многотысячную толпу к станции Хохол. Там всех стали сажать в товарные вагоны. Недалеко от Хохла находится Нижнедевицк, и бабушка с тетей Таней решили попробовать попроситься у конвойных. Посадкой их партии руководил русский полицай. Бабушка сказала ему, что они старые, больные, с ними маленький ребенок, а недалеко их родное село. Полицай ответил, чтобы они отошли за будку, а когда эшелон отойдет, выйдут и скажут, что отстали. Если не расстреляют, то они уйдут. Так и поступили. Вместе с ними за будку пошли и их знакомые. Когда уже вечером эшелон отошел, они вышли из своего укрытия и побрели к станции. К ним подошел немец и бабушка стала объяснять ему по-немецки, который она хорошо знала. Немец закричал что-то, тыча в бабушку револьвером, но не выстрелил, а, покричав, отпустил. Еле живые от страха, они пошли по проселочной дороге в сторону Нижнедевицка и через некоторое время добрались туда.
Остановились они у Кармановых, матери другой тети Тани - жены Модеста (бабушкиной невестки). Город был занят немецкими частями, прибывшими с фронта на отдых. Частей СС здесь не было и немцы не чинили зверств, если не считать того, что брали у населения съестные припасы. Взрослое население угоняли на работу в торфяники. Тете Тане предложили работать официанткой в офицерской столовой, но она не согласилась (жена офицера, воевавшего против немцев), и пошла вместе со всеми на торфяники, где работала до освобождения города Красной Армией. Там она нажила себе сильный ревматизм.
Бабушка зарабатывала на хлеб тем, что шила стеганые бурки и фуфайки. Однажды пожилой немец, приходивший каждое утро к Кармановым за молоком, протянул Игорьку конфету. Вздохнув, он сказал, что дома у него тоже есть киндер. Но Игорек, спрятав руки за спиной, проговорил: "У, фасыст плаклятый, не нужны мне твои конфетки!" Спасибо, что немец не разобрал слов. Потрепав Игорька по голове, он ушел.
Когда в январе 1943 года наши войска перешли в наступление и в Нижнедевицке уже слышалась канонада, немцы забегали, стали наспех собираться и сев в машины и мотоциклы, уехали, не приняв боя. Старый немец, придя в последний раз за молоком, плакал: "Гитлер капут, аллес капут!" и отдал нашей бабушке два новых шелковых одеяла, которые он возил с собой, надеясь привезти их в подарок своей фрау.
Последние удиравшие немцы поджигали факелами дома, в городе начались пожары. Рядом загорелся соседний дом и тетя Таня влезла на крышу поливать свой дом водой, которую в ведрах подавали ей женщины, чтобы не дать загореться крыше от искр пожара. Вскоре в Нижнедевицк вошли советские войска.
Воронеж, как я уже писала, был освобожден 25 января. 90% домов было разрушено. В Песчаном Логу - огромных естественных оврагах на краю города - было обнаружено 16 тысяч расстрелянных мирных жителей - больных из разных больниц, стариков, детей. Многие были угнаны на работу в Германию, замучены в концлагерях.
Воронеж после войны возродился из руин. О славе города говорят его мемориалы, пятидесятиметровая стелла с орденом Отечественной войны, которым был награжден город за боевой и трудовой подвиг в годы войны.

Жизнь в тылу

И вот, наконец, мы собрались все вместе, под одной крышей - бабушка с дедушкой, мама, тетя Шура, тетя Таня с Игорьком, Зоя и я. Трудное это было время. Одежды было мало, хлеб - по карточкам: служащим и школьникам - по 400 грамм, иждивенцам - по 250. На рынке буханка хлеба стоит 100 рублей. Мыла нет. Молока, мяса, масла - давно нет. Сахар - по карточкам, очень мало. Мама и тетя Шура работают. Зоя поступает медсестрой в детский сад. Заодно она выполняет роль музработника. Ее маленькие ручки бойко стучат по клавишам, играя веселые песенки и марши.
- Тетя Зоя, сыграйте "шаганью" - просят дети, и Зоя играет "Веселый ветер", под который весело шагают ее маленькие питомцы.
Тетя Таня с бабушкой на старенькой зингеровской машине, привезенной ими из Нижнедевицка, шьют стеганые бурки и ватные фуфайки, на которые во время войны был большой спрос. На заработанные деньги Игорьку покупалось молоко.
Тетя Маня Фомина очень помогла нам в это время. То она брала к себе на неделю нашего дедушку, чтобы подкормить его, то, приехав из района, где она меняла на продукты свои вещи, приносила нам литр топленого масла (стоило это тогда 100 рублей) или другие продукты, то отдавала нам свои вещи, из которых можно было переделать платье маме или Зое.
Часто я после школы, в субботу, уходила к тете Мане и жила у них до понедельника. Вся их обстановка довоенного уюта была трогательной, для меня это были праздничные дни. Кроме простой, но вкусной еды, которая всегда была у них, я находила большое удовольствие в общении с этими близкими нам людьми. Тетю Маню я вообще считала родной. С Ритой мы быстро сдружились, хотя она и была младше меня на четыре года. Мы вместе читали и обсуждали прочитанное. А чаще меня просили рассказывать им что-нибудь и я могла часами пересказывать им давно прочитанные интересные книги или кинофильм, виденные мною в раннем детстве.
Часто вечером, уже в постели, когда я рассказывала эти истории, тетя Маня уже начинала похрапывать, но, проснувшись, просила продолжать еще. А мы с Ритой долго еще не спали, переживая жизнь своих героев. Рита очень хорошо училась, у нее был необыкновенный дар усидчивости и терпения, очевидно он помог ей в дальнейшем во время учебы в мединституте, и она стала, как ее мама, врачом-хирургом, получила ученую степень.
Игорьку в это время было три с половиной года, он был не по возрасту серьезный и рассудительный. Иногда у мамы на работе продавали привезенную с бойни свежую кровь. Нажарив ее в сковородке, мы с удовольствием ели это блюдо. Игорек, наевшись, философски изрекал: "Как крови наешься, так и о еде не думаешь".
Сахар, полученный по карточкам раз в месяц в количестве 200 грамм на человека, бабушка для экономии варила вместе с молоком, получая нечто вроде конфет-помадки. Этот сахар делился бабушкой и выдавался дневными порциями каждому поровну. Игорек, съев свою утреннюю порцию сахара, зная, что остались две - обеденная и вечерняя, каждый час подбегал к маме узнать, когда же будет обед, чтобы получить остальные конфетки. Тетя Таня не выдерживает: "На, ешь все сразу, душа не будет болеть!" Довольный Игорек, получив свою норму, убегает, а вечером удивляется: "Откуда появились эти конфетки?"
Как то к Игорьку пришла поиграть соседская девочка - Виолетта. Игорек настойчиво просит у мамы конфетки для Виолетты: "Мамочка, дай Виолетте конфетку из моей нормы!" Протягивая ей конфетку, он серьезно говорит: "Ешь, Виолетта, конфетку, душа не будет болеть!"
Игорек не помнил отца, но знал, что папа снайпер, пошел на фронт и "пропал без вести". Он часто задумывался над этими словами. Солдат подарил ему красную звездочку и он носил ее на своей матроске. Как-то я шла по улице, ведя за руку Игорька. Нас стали обгонять летчики. Увидев двух высоких военных с голубыми петлицами, Игорек вдруг сжался, сгорбился и, закрывая рукой звездочку на шапке, тихо шел рядом со мной. На мой вопрос он только сердито глянул на меня - молчи, мол. Когда летчики ушли далеко вперед, Игорек распрямился и облегченно вздохнул:
- Ух, думал на фронт заберут!
- Чего же ты испугался, помнишь, как ты из ружья по фашисту стрелял? - спросила я.
- Да, на фронте можно без вести пропасть!
Борисоглебск был тыловой город, но через него проходила железная дорога, связывающая центр со Сталинградом. Узловую станцию Поворино, находящуюся недалеко от Борисоглебска, часто бомбили немцы. И вот этот военный ураган дошел до Борисоглебска. Как-то на рассвете часа в четыре утра мы услышали, как к станции подошел тяжелый, очевидно военный, эшелон. Долго и тяжело перестукивали колеса поезда, но еще не успел состав остановится, как вдруг послышался звук немецкого самолета. Все произошло молниеносно. Вой пикирующего бомбардировщика сменился сильными взрывами бомб.
Тети Тани в этот день с нами не было, она куда-то уезжала. Я схватила Игорька и мы все выбежали в коридор, соединяющий наши комнаты с соседней квартирой. Самолет улетел, стало на минуту тихо. Затем начали раздаваться сильные взрывы. Потом запыхтел паровоз, заскрежетали и двинулись вагоны. Поезд тяжело и медленно уезжал со станции назад, в сторону Поворино, увозя смертоносный груз. А взрывы все раздавались один за другим, казалось, что этому не будет конца. Игорек стал весь мокрый - от жары, духоты и страха, но не хотел разжать руки и прижимался ко мне все сильней. Так мы просидели в темноте весь день. Наш ветхий деревянный дом содрогался от разрывов снарядов.
Целые сутки рвались снаряды, но к вечеру звук их немного утих. Мы вышли из своего убежища. Как позже мы узнали, ночью на станцию прибыл эшелон с боеприпасами, направляющийся на фронт. После бомбового удара пострадали два вагона со снарядами. Взрывы их угрожали городу. Машинист и его помощник приняли решение отвезти поезд со взрывающимися снарядами назад, за город. В нескольких километрах от города помощник машиниста отцепил эти два вагона, находящиеся в середине состава, сначала от задних вагонов, которые по инерции отъехали на безопасное расстояние и потом были прицеплены к подошедшему от Поворино паровозу и увезены. Затем были отцеплены эти два вагона от передних, которые были увезены паровозом в Борисоглебск. Так был спасен остальной военный груз, ликвидирована авария всего состава и обеспечена безопасность города. Долго потом, приходя на свои огороды, находящиеся недалеко от железной дороги, там, где рвались снаряды, мы находили в земле острые осколки, буквально усеявшие картофельное поле.

Георгий Иванович

С Георгием Ивановичем мы познакомились, когда только что въехали со своими пожитками на жительство в ветлабораторию. Он жил рядом, в соседней комнате, вернее жил он в пульмановском вагоне, был военный инженер-геодезист, картограф. Работал он в своем вагоне, а ночевал здесь, во дворе ветлаборатории, где жили тогда многие военные, и имел комнату с кроватью и тумбочкой. Среднего роста, подтянутый, интеллигентный, с близорукими глазами, умно и доброжелательно глядящими из-под очков.
Он скоро познакомился, а потом подружился с нами. Он был москвич и там жила его семья. Бывал он и на фронте, а сейчас уже несколько месяцев жил здесь, выполняя какую-то военную работу. Мы все скоро полюбили этого веселого человека, интересного собеседника. Он подбадривал нас и помогал нам в налаживании нашего быта, Получив офицерский паек, он приносил его нам и на наши протесты заявлял, что он будет, если мы разрешим, приходить к нам пить чай.
Георгий Иванович был очень воспитанным человеком. С каждым из нас он умел найти интересующую нас тему разговора. А его веселым историям не было конца. Марья Григорьевна, приходившая часто к нам, также с большим уважением относилась к нему. И с ней он также находил общий язык. В общем, за короткое время Георгий Иванович стал другом семьи.
У него был помощник - солдат Сидоров, который жил с ним в одном вагоне. Часто вечером, когда Георгий Иванович сидел с нами у открытого окна, мимо нашего дома, с котелком в руках проходил Сидоров. "Что на ужин? - спрашивал его Георгий Иванович, - тот всегда отвечал: "Редкий горох, товарищ начальник!" Мы с Лялей так и прозвали его - Редкий горох. Но скоро работы у Георгия Ивановича прибавилось и он стал постоянно жить в своем вагоне и реже навещать нас.
Однажды, на седьмое ноября 1942 года нас пригласили в гости Барановы. Выходя из дома, мы встретили Георгия Ивановича, шедшего к нам, чтобы отметить праздник. Мы извинились и ушли в гости, а когда поздно уже возвращались домой - увидели у калитки одинокую фигуру.
- Наконец-то дождался! - радостно воскликнул Георгий Иванович, встречая нас. И каким радостным показался нам этот вечер, проведенный с нашим другом, за маленьким столиком, сделанным его руками, с грустными и веселыми воспоминаниями и мечтами о мирной жизни и наших будущих встречах.
И вот однажды он принес печальную весть: они с вагоном переезжают на новое место, ближе к фронту. Прощаясь с нами, Георгий Иванович подарил каждому из нас по маленькой вещичке или сувениру. Мне он подарил свой шарф. Я долго носила его подарок и во время войны и после, вспоминая доброго друга. Георгий Иванович писал нам длинные интересные письма, но они были как-то все печальнее и тревожнее. Однажды он сообщил нам, что, когда по делу отлучился из вагона, на станцию налетели немецкие самолеты и разбомбили вагон. Погиб его верный помощник и товарищ - Сидоров.
На следующее лето Георгий Иванович неожиданно приехал к нам на полуторке вместе с молоденьким шофером Аркашей. Он был в командировке в Борисоглебске и заехал нас навестить. Мы очень рады были этой встрече. Аркаша оказался веселым и красивым пареньком с северным, на "о" говорком. Георгий Иванович послал его с машиной по какому-то делу в район. Ехать надо было лесом, и Аркаша предложил мне поехать покататься. Я с удовольствием согласилась. Мы ехали дорогой, проходящей через дубовый лес. Могучие леса окружали Борисоглебск и дорога действительно была красивой. Аркаша лихо крутил баранку, смешил меня своими рассказами. Вдруг, неожиданно, он снял с баранки одну руку и, продолжая крутить ее левой рукой, обнял меня и хотел поцеловать. Я резко отстранилась и сказала, что, если он будет так вести, тоя вылезу из машины и пойду пешком. Аркаша был удивлен. - "Что ж тут такого? Ну, поцеловались бы". "Не хочу я целоваться" - строго сказала я. А перед глазами я вдруг увидела нашу учительницу Серафиму Ивановну, уже немолодую женщину, которая, читая нам роман Чернышевского "Что делать?", рассказывая о Вере Павловне Розельской, повторяла ее слова: "Никогда не давай поцелуя без любви!"
Может быть, современному молодому поколению это кажется смешным, но мы тогда верили в настоящую любовь и ждали ее. Может быть не все были такие, но были. И она приходила к нам, большая, настоящая, на всю жизнь.
Аркаша сказал, что не встречал девушки, которая отказалась бы поцеловаться, но больше с поцелуями ко мне не приставал. Всю дорогу он пел веселые песни и вел себя так, как будто ничего не случилось. А когда они вдвоем с Георгием Ивановичем уехали, Аркаша стал часто писать мне письма и просил меня отвечать ему. Я отвечала, переписка была долгой и интересной. Однажды он прислал письмо, в котором сообщал, что Георгий Иванович погиб. Мы очень жалели нашего друга, хорошего человека. Память о нем навсегда останется с нами.

Прощай, школа!

Мы все, и взрослые и школьники, следили за событиями на фронтах. Радио в домах не выключалось. Слова диктора "От советского информбюро ..." заставляли замолкать всех. Люди останавливались на улицах у репродукторов, боясь пропустить каждое слово. Шли тяжелые бои в Сталинграде. Мы отмечали на школьной карте линию фронта. Начиналось великое наступление наших войск: победа под Сталинградом, окружение дивизий Паулюса, мощное наступление на Курской дуге. Четко работали люди в тылу, отдавая все силы: "Все для фронта, все для победы!" - это был лозунг, это был единый порыв.
В школе одной из главных дисциплин было военное дело. Мы учились владеть винтовкой, гранатами. После уроков шли всем классом в город, где занимались изучением курса радистов-операторов. По окончании 10 класса нам всем выдали вместе со школьным свидетельством удостоверение радиста-оператора. Мы умели передавать азбукой Морзе по рации и записывать с эфира радиограммы. Нас готовили для фронта, но почему-то не мобилизовали.
В школе на переменах было необычно тихо. Ребята не гоняли по коридорам, не было шумных игр, возни. Старшеклассники на переменах переговаривались тихо, часто не выходя из класса. На большой перемене все оставались на своих местах. Дежурные получали и разносили по партам на подносе небольшие кусочки черного хлеба, посыпанные сахарным песком. Это школьникам выдавался дополнительный паек, помимо карточек. Ели тихо и сосредоточенно, стараясь не уронить ни крошки хлеба, ни крупинки сахара.
Иногда в школе проводились вечера, посвященные знаменательным датам или писателям. Часто эти вечера готовили сами школьники под руководством учителей сами школьники, старших 9-10 классов. Девочки-одноклассницы приходили на эти вечера нарядные, некоторым специально к вечеру шились новые платья, правда из дешевых, но новых материалов, покупались красивые туфли. У меня не было ни туфель, ни нарядного платья. Правда, тетя Шура давала мне на вечер свою черную бархатную кофту с рукавами-буфами, но она была мне безнадежно велика и я еще больше стеснялась, никогда не выступала, а если и осмеливалась потанцевать, то только с Линой.
На такие вечера к нам часто приходили наши шефы - красноармейцы воинской части, расположенной за городом, вместе со своим ансамблем - "джазом". Девочки, выступавшие с пением и другими номерами, нарядные кружились с симпатичными "шефами", им, наверное, было весело на вечере. Лину тоже часто приглашали на танцы. А я сидела где-нибудь в уголке и скучала. Иногда ко мне подсаживался их старшина, уже в возрасте, и, очевидно, найдя во мне внимательного слушателя, рассказывал о своем доме, жене и детях. А я с горечью думала о несправедливости: я тоже могла бы выступить не хуже своих одноклассниц и танцевала я очень легко! Но более чем скромная одежда, старые ботинки на ногах, делали меня неуверенной и незаметной. Грустная возвращалась я домой, зажигала коптилку и уходила с головой в мир героев Тургенева, Толстого, забывая обиды.
Очень любила слушать радио. Приглушив громкость репродуктора, до самого отбоя слушала сводки с фронтов, рассказы о героизме воинов. Часто, слушая о мужестве девушек на фронте, героизме подпольщиков, задавала себе вопрос: смогла ли бы я поступить также на их месте? Хватило бы у меня сил и духу самоотверженно бороться с врагом? Я вспоминала свою сестру, находящуюся там, где проходила эта невидимая черта, за которой люди сражались за нашу победу.
Я часто писала Тамаре письма, рассказывала о нашей жизни, жаловалась, что нас, старшеклассниц не мобилизуют в армию. Писала о том, как мне хочется быть с ней рядом. Просила помочь мне, посоветовать, что делать. Письма сестры были теплые, ласковые. Но о своей службе она писала мало, мы не знали, где она находится. В то время была строгая военная цензура и лишнего писать было нельзя. Знали мы только номер ее полевой почты.
Приближались экзамены - конец учебы в школе. Одноклассницы рассказывали, что им шьют к выпускному вечеру платья, покупают (на рынке!) туфли. Я могла об этом только мечтать.
Как-то к нам пришла тетя Маня и принесла мне новое крепдешиновое платье, из американских посылок. Платье было из тонкого, в мелкий рубчик шелка, серовато-голубого цвета было только большое на меня. Тетя Таня перешила его на меня. А маме за ее вторую работу в обувной артели, наконец-то, дали ей и мне долгожданные туфли! Радости моей не было предела. Когда я одела на себя обнову - то не поверила, что это я, как будто из Золушки вдруг превратилась в прекрасную принцессу! Глаза сделались синими, а волосы над уложенными вокруг головы светлыми косичками засветились ореолом.
Этот выпускной вечер остался в моей памяти как самый радостный и грустный. После вручения аттестатов, все выпускники вместе со своими учителями расселись за столы, накрытые заботливыми родителями. Потом мы выступали, пели, танцевали под шефский джаз. Вместе со всеми кружилась и танцевала я.
Под утро, усталые мы вышли на школьный двор - по распорядку военного времени прогулки ночью по городу были запрещены - уселись на бревнах и долго пели свои любимые военные песни, мечтали о жизни без войны. Поднялось солнце, взявшись за руки мы медленно пошли по улицам просыпающегося города, постепенно расходясь по домам.
Так закончилась моя школьная жизнь.

Ветрам навстречу

Уже наступил перелом в войне. Красная Армия гнала немцев на запад. По радио радостный голос Левитана сообщал о взятии нашими войсками городов и населенных пунктов. А у ворот военкоматов все новые партии мобилизованных солдат строились для отправки на фронт. Наступало лето 1944 года.
Неожиданно к нам с фронта приехала Тамара. Она сопровождала домой больного солдата и ей разрешили на обратном пути заехать к родным. Тамара привезла нам радостную весть: ее части - саперному мостостроительному батальону нужно пополнение и девушек и ей разрешили оформить на меня документы. Тамара привезла мне не только заполненную по форме красноармейскую книжку, но и форму - маленького размера гимнастерку, юбку, военный ремень и берет со звездочкой. А кирзовые сапоги уже были у меня.
Через два дня наша дорогая мамочка провожала нас на поезд. Стоя на перроне, она, сдерживая слезы, смотрела нам вслед грустными любящими глазами, провожая на фронт обеих своих дочерей...
Поезд подъезжал к линии фронта. Сидя в набитом военнослужащими вагоне, я мысленно перебирала годы своего детства, думала о предстоящем. От этих мыслей меня отвлек голос сидевшего напротив старшины:
- Солдат, а ты давно на фронте?
- Первый день ... - ответила я не очень уверенно.
Дружный смех встретил мои слова и от этого я почувствовала себя легко и уверенно. Скоро расстались мы со своими попутчиками.
Так я простилась со своим детством.

ЭПИЛОГ

Несколько слов хочется сказать мне о батальоне, в котором с 1942 года служила моя сестра, Т.Г.Кубанева, и в который пришла я летом 1944 года.
169 ОМСБ - отдельный мостостроительный батальон - входил в состав саперных войск. Начал свои боевые действия под Воронежем, а затем, до конца войны, был на передовых позициях Северо-западного направления (Калининском, Ленинградском, Втором Прибалтийском фронтах).
Батальон формировался в городе Новосибирске, весь инженерно-технический персонал и большинство солдат состояли из сибиряков. Но в ходе войны он пополнялся воинами разных национальностей: были у нас украинцы, белорусы, узбеки, евреи, латыши, эстонцы, поляки. Свое боевое крещение батальон получил под Воронежем.
Наш батальон не участвовал непосредственно в боях, но нетрудно представить себе тяжелый повседневный подвиг саперов в годы войны. Во фронтовых условиях бездорожья, в мороз, жару, дождь и слякоть, под бомбежками и артобстрелом наши солдаты восстанавливали дороги, строили мосты, возводили различные переправы. Никогда не забыть страшных картин разрушенных городов: печные трубы вместо домов, обездоленных людей, убитых и раненых солдат, повешенных мирных жителей.
В ноябре 1943 года группа наших войск оказалась в кольце окружения противником, в так называемой Невельской горловине. Единственным выходом из него был узкий коридор через непроходимое болото. Отрезанные от баз снабжения воины голодали, но не падали духом. Бойцы нашего батальона вместе с другими саперными частями днем и ночью рубили и валили лес, чтобы проложить гать - дорогу через болото. Дорога эта была построена в трехдневный срок и много советских частей было выведено из окружения. Эту дорогу в Невельской горловине бойцы называли дорогой жизни.
В 1944 году, когда наши войска вошли в Латвию, батальон получил срочное задание - восстановить мост через реку Айвиексте, подорванный немцами и сожженный немцами, имевший важное стратегическое значение. Этот мост, длиной в 51 метр, был построен в рекордный срок - два дня.
Невозможно забыть, как в суровые зимние морозы - декабрь-январь 1944/45 года - наш батальон принимал участие в строительстве Рижского моста через Даугаву, который также имел исключительно важное стратегическое и хозяйственное значение для освобождения Латвии, так как между Тукумсом и Либавой долго держалась сильная группировка немецких войск. Трудно передать, какой радостью наполнилось сердце, когда по этому мосту двинулись в наступление танки.
Наш комбат, майор Узунов узнав, что среди штабных солдат есть музыканты, организовал при штабе музвзвод. Солдаты эти несли караульную службу, а в свободное время репетировали. Во многих освобожденных городах и селах устраивали самодеятельные концерты, чем очень радовали население. Так, в освобожденном Орле на выступление нашего оркестра в городском саду собралось много жителей, которые очень тепло встречали солдат-артистов. Отличились мы и во фронтовом смотре художественной самодеятельности в Риге, получив первое место, в концерте также участвовали и девушки-солистки и чтецы.
В нашем батальоне было много девушек. Работали они санинструкторами, писарями, поварами, прачками, кладовщиками. Тамара имела звание старший сержант, была санинструктором роты, писарем в штабе, какое-то время была кладовщиком вещевого склада, подменяла повара, была в охране. И до конца войны избиралась комсоргом батальона. Она с жаром вела комсомольскую работу в батальоне, проводила комсомольские собрания, политучебу, прием в комсомол, ездила по ротам с докладами, организовала выпуск "Боевых листков" и даже организовывала, при возможности, комсомольские вечера. А в трудные для батальона дни она поднимала девушек на оказание помощи в строительстве мостов. Так было на строительстве Рижского моста, когда по заданию правительства мы строили двенадцатиарочный мост. Когда по объективным причинам (рельеф дна и др.), у нашего батальона произошло отставание (строили мост 12 батальонов), и мы услышали слово "прорыв", Тамара собрала всех девушек батальона и, объяснив обстановку, призвала всех выйти на прорыв.
И вот, не бросая своей основной работы, в 12 часов ночи, по сигналу трубы, мы поднимались и шли на мост, чтобы помочь нашим товарищам. Мы выполняли подсобную работу: грузили и возили вручную огромные камни, загружали их в ряжи строящегося моста. Так мы работали ровно месяц, все ночи, в холодное зимнее время. Резкий северный ветер не мог остановить наш порыв. Были случаи, когда солдаты падали с ферм, руки не держали топор, но работа не останавливалась. Вскоре прорыв был ликвидирован.
На фронте Тамара вступила в Коммунистическую партию.
Когда окончилась война, мне было только 20 лет. Многого я тогда еще не знала, в мостостроительном деле, конечно, не разбиралась, хотя и старалась вникнуть, прислушиваясь к разговорам и спорам командиров, когда они собирались вместе за обеденным столом в землянках, блиндажах, разрушенных зданиях, служивших им "квартирами", а иногда и под открытым небом. Но я помню, какая у всех была вера в победу, в наше правое дело, какое желание было у нас, младших по званию, и не связанных непосредственно со строительством мостов, помогать служить нашему общему делу.
Девушки нашего батальона безропотно переносили все трудности наравне с мужчинами: холод, неудобства походной жизни, бесконечные дороги. Ехали в открытых грузовиках, в пыль, жару, дождь и стужу, бывало шли и пешком. Мерзли на привалах и ночлегах, не всегда выпадало ночевать под крышей и в тепле.
Я служила в третьей роте писарем, но после того, как санинструктора Юдину М.М. отправили в госпиталь, меня назначили еще на должность санинструктора роты. Так до конца войны я выполняла и эту работу. Мне нравилось оказывать помощь солдатам. Часто после трудного дня бойцы возвращались усталыми, но после ужина не ложились спать, а занимались своими делами: писали письма, что-то зашивали, читали фронтовые газеты. Я в это время делала обход, оказывала медицинскую помощь, а после солдаты часто просили написать письмо (были у нас пожилые солдаты, которым трудно было писать), или я читала им книгу. У меня с собой был том Гоголя и я читала солдатам "Сорочинскую ярмарку" и другие повести.
Но не всегда выпадали мирные часы. Часто солдаты приходили усталые, промокшие или промерзшие на морозе и ледяном ветру. Тогда командиры взводов и наш старшина Ваня Дружинин организовывали сушку промокшей одежды и обуви. Но порой и это было невозможно. Не раз мы оказывались под обстрелом или бомбежкой. Но в тяжелейших условиях солдаты не прекращали строительных работ и не было случая, чтобы не выполнили приказ, всегда в срок сдавались мосты и дороги.
В памяти у меня осталось много таких событий. Наша рота получила задание по строительству мостов в направлении Лубана - Дзили. Работать здесь приходилось под непрерывным минометным и артиллерийским обстрелом. Над нами шли воздушные бои. Солдаты, вернувшиеся с моста и расположившиеся на отдых в заброшенном латвийском хуторе, не смыкали глаз всю ночь из-за непрерывного обстрела. А утром - снова в дорогу, выполнять боевое задание. К полудню мы остановились у небольшой реки. Местность была болотистая и нужно было срочно навести мост, чтобы обеспечить переправу готовящимся в наступление войскам. Недалеко находилась разрушенная мельница. Бойцы стали быстро строить мост, но не успели его закончить, как послышалась команда "Воздух!" и три вражеских самолета стали пикировать на мост, осыпая его бомбами. Бойцы еле успели добежать до мельницы. Лишь самолеты скрылись, рота начала с еще большим усердием делать свою работу. И как только она подошла к концу, мы вновь услышали прерывистый гул фашистских бомбардировщиков. Все побежали в укрытие. С методическим упорством немцы продолжали разрушать поднимающийся из руин мост, совершив на него восемь налетов. Но каждый раз бойцы с еще большей энергией принимались делать свою работу. Мы знали, что мост должен быть построен и не жалели ни времени, ни сил. На девятый раз мост поднялся из пепла и, уезжая дальше, на запад, мы слышали как началось наступление наших войск на этом участке.
Помню, как однажды, возвращаясь под вечер со строительства моста, наша рота расположилась в лесу. Всюду, сколько можно было видеть, лес был наполнен нашей боевой техникой и солдатами, готовились к наступлению. Командир роты Удовиченко приказал нам всем отрыть для себя окопчики, стелить в них еловые ветки (так как в окопах проступала вода) и ложиться спать. Всю ночь над нами вспыхивало небо, рвались снаряды и бомбы, но утомленные бойцы спали под этот гром и, лишь на рассвете, когда нас подняли, увидели изрытый воронками, покореженный лес.
Много можно вспомнить подобных эпизодов, когда в тяжелых условиях боевой обстановки бойцы роты самоотверженно выполняли задания командования. В роте были отличные командиры: строгий, исполнительный, знающий свое дело, инженер по профессии, Удовиченко Анатолий Демьянович. Он был одним из лучших командиров в батальоне. Скромный, работоспособный, он умел поднимать бойцов на выполнение самых сложных боевых заданий, умел решать трудные задачи в боевой обстановке. Его уважали за честность, прямолинейность. Он был очень требователен к себе и строг, но справедлив к подчиненным. Он хорошо знал солдат, часто называл их по имени-отчеству, беседовал с ними и они доверяли ему, как старшему доброму товарищу, хотя многие из солдат были старше своего командира по возрасту. Ему верили и беспрекословно подчинялись. В часы отдыха Анатолий Демьянович был веселым, любил петь с солдатами украинские песни.
Командиры взводов - грамотные, энергичные: П.С.Кузьмин, Н.М.Непорада, И.М.Гринблат, И.В.Мычковский, воентехник Пыжов Николай Семенович; неунывающий, везде поспевающий старшина Иван Дружинин, хозяйственник (зав. складом) В.П.Красильников, повар Васильев - наш Василий Теркин. У нас были замечательные солдаты-уральцы-сибиряки: Степанов, Никифоров, пом.ком.взвода Андрей Иванов, Хализов и многие другие. Из девушек нас в роте было двое - я и Вера - прачка.
Среди бойцов и командиров роты было много русских, украинцев, узбеков, латышей, были евреи, поляки. Но не смотря на многонациональность роты, как и батальона, у нас была крепкая дружба, все мы были как братья.
Прошли годы мирной жизни. С теплотой и грустью вспоминаем мы всех товарищей-однополчан, своих фронтовых подруг, тружеников-солдат, перенесших на своих плечах все трудности военной жизни саперов. Слава им и хвала!
1988
Сведения об авторе
На главную страницу