Часть вторая
ПЛЕН

Содержание части второй

1. ЭТАПЫ СМЕРТИ
2. ТЮРЕМНЫЙ ЛАГЕРЬ
3. ЛАЗАРЕТ
4. ГЕРМАНСКИЕ КОНЦЛАГЕРЯ
5. "СЧАСТЬЕ ГОРНЯКА"
6. ПОБЕГ
7. ШТРАФНАЯ КОМАНДА
8. "РАЗЗЯВА"
9. ИЗДАТЕЛЬ
10. РЕПАТРИАЦИЯ
11. ФИЛЬТРАЦИОННЫЙ ЛАГЕРЬ № 208
12. МОСТОСТРОИТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН
ЭПИЛОГ


Перейти на:
Сведения об авторе
Главную страницу
Часть первая. Война
Часть третья.

ЭТАПЫ СМЕРТИ

Нас привели в небольшой украинский хутор Слобода, расположенный у болотистой реки Монога и лесного массива. Улицы хутора были еще пусты. Жители опасались выползать из своих укрытий. Даже любопытные мальчишки не отваживались попадаться на глаза немцам.
Нас подвели к колхозной молочно-товарной ферме - большого саманного коровника под черепичной крышей и большого огороженного жердями открытого база, возле которого прохаживались немецкие солдаты с овчарками на поводку.
Баз уже был наполнен пленными, а их подводили группами. Как скот, не считая, на баз загнали и нас. Здесь я вздохнул с облегчением, так как дальше уже идти не мог даже с помощью друзей. Сильно болели бедро и спина, знобило, кружилась голова.
- Ничего, старшина, - успокаивал меня Грицай, - сейчас положим тебя, посмотрим твои болячки. Лишь бы внутри ничего не отбило, а наружное зарастет как на собаке. Полежишь немного, отдохнешь, температура спадет.
В поисках удобного места обошли весь баз, но все сухие места были заняты, а в мокрый навоз ложиться не хотелось. Пошли в коровник, но и там удобные места были заняты. Наконец, где-то в уголке, нашли место в кормушке. Сняли шинель, постелили на дно. Оголили спину и бедро. Грицай нагнулся, рассматривая.
- О, да тут у тебя, старшина, сплошной синяк! Видно здорово ты шмякнулся о землю. Твое счастье, что внутри ничего не оборвалось, не болит, не кровоточит. Отдохнешь немного, синяк уменьшится, боль пройдет и голове будет легче - успокаивал меня сержант Грицай. - Ложись в свою люльку, а мы тут рядом устроимся.
Я улегся на здоровую часть тела, накрылся полой шинели, пригрелся, задремал и уснул. Когда открыл глаза, в кормушку пробивался скудный дневной свет, как перед сном. Я будто и не спал, но озноба не было, не гудела голова, и не так болело бедро. Я приподнялся в корыте, рядом, вместо коровы, спали мои бойцы, товарищи по несчастью, на душистом сене.
- Как спал, старшина, - заметив меня, поинтересовался сержант.
- А разве я спал? Мне кажется, что я только что лег.
- Ты спал как сурок пол суток. Сейчас уже позднее утро 23 сентября. Скоро наши хозяева объявят подъем. И как накаркал: на базу послышался шум, крики: "Ауфштейн! Антретен! Апель!", а затем уже по-русски: "Подъем! Строиться на проверку!"
Ну, вот и началась наша жизнь при новом порядке - констатировал сержант Грицай, вспоминая, пожалуй, время, когда он со своими земляками собрался домой пожить при новом немецком порядке.
Я поднялся сравнительно легко, сам надел шинель, вышел наружу. На базу уже шло построение пленных в двойную шеренгу по периметру ограды. Стали в строй и мы. В коровнике метались немецкие солдаты в поисках больных и прятавшихся. Через полчаса на баз въехала открытая легковая автомашина с сидящими в ней офицерами. Машина остановилась посредине строя. Сидящие в ней офицеры, боясь вымарать свои сапоги в коровий навоз, не спешили вылезать.
Зычно подав пленным команду: "Ахтунг!" - к машине подбежал унтер офицер с рапортом, что пленные построены. Один из офицеров поднялся, что-то протараторил. С переднего сиденья машины поднялся переводчик и, водя мегафоном по шеренге, стал переводить:
- Господин офицер объясняет, что отныне вы есть военнопленные Великой Германии, должны подчиняться ее законам, быть лояльными к ее властям, беспрекословно выполнять все ее приказы. Все кто будет нарушать эти законы, не подчиняться приказам и вредить Германии, будут уничтожаться как враги Нового Рейха!
Сейчас вы пойдете в концентрационные лагеря, где будете проживать. По пути вас будут кормить. Сейчас мы не можем этого сделать. Еду получите в первом пересыльном лагере, в Городище. Перед отправкой, сюда подвезут для вас воду.
Господин офицер предупреждает, что вас будут конвоировать наши солдаты с собаками. Двигаться будете колонной. Уклонившиеся от колонны или отставшие от нее будут расстреливаться как беглецы. Чем организованнее будете идти, тем скорее дойдете до места назначения. Раненые и больные будут отправляться отдельно. Понятно? - прокричал переводчик, опуская мегафон и оглядывая шеренгу пленных, которые безмолвно слушали разъяснения господина офицера и еще не смогли осознать сути Нового Порядка.
Немецкий офицер снова что то прокартавил, переводчик перевел:
- Господин офицер говорит, что если вы все поняли, то сейчас проведем небольшую проверку вашего состава, - помолчал, оглядел шеренгу, а затем резко и громко прокричал в мегафон: "Евреи и комиссары два шага вперед!"
Шеренга замерла. Никто не двинулся с места. Этот же приказ переводчик повторил еще раз. Снова безмолвие... Тогда вдоль шеренги забегали немецкие ищейки, те, кто обыскивали коровник, заглядывали в лица, отыскивая евреев, на рукава шинелей и гимнастерок, в поисках звездочек, вытаскивая вперед некоторых пленных.
Отобранных отвели в коровник. Последовала новая команда: выйти вперед больным и раненым. Повторять команду не пришлось: из шеренги добровольно вышли больные и ходячие раненые. Лежащих не оказалось, их пристрелили раньше, как и наших, при пленении. Эту группу отвели тоже в коровник.
В третий раз приказали выйти вперед офицерам всех рангов. Шеренга заметно поредела. Офицер заметно оживился, приказал занять свои места, а затем объяснил через переводчика, что рядовой состав военнопленных и офицерский будут содержаться в разных лагерях, а пока на марше будут двигаться в общей колонне. На командный состав возлагается ответственность за порядок движения пленных солдат.
Подвезли бочки с водой. Все кинулись к ним, так как многих уже давно мучила жажда. Вскоре бочки опустели. Большая часть воды была вылита на землю.
Немцы построили пленных в колонну по пять человек в ряду, и повели в Городище. Комиссары, евреи, больные и раненые остались в коровнике. После ходили слухи, что в Слободке, как и в других местах, этот контингент пленных расстреляли. Это была невероятная жестокость. Не хотелось верить этим слухам, но вскоре сами убедились в бесчеловечности фашистских вояк.
К вечеру нас пригнали в районный центр Городище. Пересыльный лагерь располагался за селом, на открытой площадке, обнесенной недавно колючей проволокой с вышками по углам изгороди.
В лагере уже были люди. Наша колонна пополнила состав пленных. Ожидали подхода других колонн. На марш готовилась большая группа пленных. Конвой с собаками уже были готовы к движению, ждали команды начальства, а сейчас несли охрану лагеря.
Вечером наши военнопленные, под охраной немцев, привезли в лагерь на конных повозках хлеб и суп в металлических бочках из-под бензина с выбитым дном. Все это разместили в пяти точках. Раздатчики хлеба и супа заняли свои места. Вскоре к ним образовались очереди. Каждому выдавали полуфунтовый кусок хлеба и пол-литровый черпак супа. За порядком следили пленные с белыми повязками на рукавах из этой же "хозяйственной" команды. Их сразу же окрестили "полицаи".
Черпаки раздатчиков только мелькали, выливая содержимое в протянутый котелок, солдатскую каску, пилотку или иную посуду. Не у всех она была, особенно у командного состава, многие из них ограничились только хлебом.
Пшенный суп, как его именовали, больше походил на недоваренную просяную бурду с картофельными очистками. Это была первая еда, предложенная немцами. Сейчас мы ели ее и кривились, но позже эту просянку вспоминали как лакомство.
После ужина объявили отбой. Никаких строений в лагере не было. Спать пришлось на земле под открытым небом. Бойцы моего взвода держались еще вместе, кучковались возле меня и Грицая, поэтому без труда нашли местечко, закутались в шинели, подложили под головы вещевые мешки, плотней улеглись и дремали всю ночь. У меня еще болели ушибленные места, поэтому пришлось всю ночь пролежать на одном боку рядом с сержантом. Я был ему благодарен за внимание и заботу, он даже снабдил меня котелком и вещевым мешком, прихваченным у убитых бойцов.
Продрогшие поднялись рано утром, отряхнули шинели, вытерли, кто, чем мог лица и глаза. Воды не было, не только умыться, но и напиться. Имеющиеся фляжки с водой ценились на вес золота.
В этой же посуде, что и вчера хозяйственная команда привезла хлеб и кофе, предупредив, что обед будет только в следующем лагере, в Лубнах, вечером. Здесь уже не приходилось воротить нос. Все стремились получить и хлеб, и ячменную кофейную жидкость в любую посуду.
После завтрака колонна из нескольких сот человек двинулась по дороге к Лубнам. И в колонне мои бойцы держались вместе, что помогало оказывать друг другу помощь в непредвиденных ситуациях. Эта солидарность трогала меня и подтверждала сплоченность горняков - донбассцев. И здесь, в лагере военнопленных, они еще чувствовали себя, как маленькой единицей Красной Армии. Ко мне и к Грицаю обращались по-прежнему, не по фамилии, а по воинскому званию: "товарищ старшина", "товарищ сержант", хотя произносилось это полушепотом, с оглядкой. В первые дни о плене не говорили, старались не произносить даже этого слова. Каждый по-своему осмысливал происшедшее. Никто не считал себя трусом или предателем. Были и такие, но их было единицы, основная масса достойно сражалась с врагом, а все же оказалась в лагерях военнопленных. Как могло это случиться? Каждый стремился объяснить свою точку зрения.
Старался найти оправдание своего пленения и я. Вспомнился колхозный скотный двор в хуторе Стырка, где немцы в первые дни войны содержали наших пленных, их виновно-раскаявшийся вид после освобождения, желание снять с себя позор своего положения. Да, тогда плен для нас, необстрелянных бойцов, представлялся как признак трусости и предательства, Мы были солидарны с политруком нашей роты, клеймившего пленных, и не понимали капитана Музыченко, защищавшего их. А сейчас и я со своими бойцами оказался в плену, хотя мы не проявляли ни трусости, ни тем более предательства; достойно отражали атаки врага в последнем бою нашего полка; избежали плена, воспользовавшись немецкими лодками; добросовестно сопровождали одну из колонн штаба фронта; наконец, последняя мясорубка на поляне лесной дороги. Трусости не было в нашем сознании и действиях. Почти все находящиеся в лагере Городище, независимо от рангов и званий, были верными солдатами Родины.
Вспоминая момент пленения, я и там не нашел признаков трусости, тем более у капитана Иванова и его бойцов. Я не знаю, почему капитан не принял боя с танками и немцами, а увез своих бойцов к реке. Конечно, это была не трусость, а реальный расчет: что может сделать неорганизованная, практически безоружная толпа военных, с бронированным подразделением врага? Быть расстрелянной или плененной. Чтобы избежать этого, спасти хотя бы часть воинского состава, капитан Иванов ринулся к замеченной им у реки избушке, в надежде найти там лодки и уйти от немецких танков. Он, по всей вероятности, вспомнил рассказ, как мы по такой же заболоченной реке избежали плена. Только попавший снаряд в его машину не дал осуществить эту идею. Капитан Иванов, как и многие его бойцы, погибли. Остальные не покидали своего командира, решили похоронить его с честью под огнем врага. Это не было трусостью, а была боевая солидарность, уважение к своему командиру. Даже немцы, удивленные подобной верностью к командиру и товарищам, ждали пока их похоронят. Так я успокаивал свою совесть, искал оправдания. Моих бойцов не мучили эти вопросы. Они законопослушно исполняли свой долг по защите Родины, выполняли приказы командиров, шли в атаку, отступала по их приказу. Они видели силу врага, слабость нашей армии, но, по возможности, защищали свою землю, родных и близких. В нашем поражении, продвижении немцев в глубь России, они обвиняли старших командиров, руководство страны, которые растерялись в первое время войны, не сумели организовать должный отпор врагу. Но верили, что настанет время, перестанем бежать на восток, сплотимся, остановим врага. Это, правда, будут другие, не мы. Но и мы сделали все, что могли: отступали с боями, нанося врагу ощутимые удары.
Такие разговоры приходилось слышать от солдат на маршах.
Оправдывал свое пленение и командный состав. Их особенно много оказалось в лагере Городище, куда стекались военнопленные разгромленных штабов фронта и армии. Правда, генералов там я не видел, но полковников было много. Вид у них был удрученный, но и они, по-своему, старались оправдать свои действия, обвиняя во всех грехах высшее руководство, забывая о личной ответственности за вверенные им подразделения.
Итак, все были правы. Плен - это не только результат трусости отдельных военных, но и естественное, неизбежное явление во всех войнах. Плен - это продолжение службы в экстремальных условиях врага.
Если бы наши бойцы и командиры знали, в каких условиях будет проходить их "служба" в немецком плену, то число военнопленных было бы значительно меньше.
Колонна по пять человек в ряду двигалась по дороге вольным шагом, соблюдая ряды. За этим строго следила конвойная охрана, состоящая из пожилых солдат и автоматчиков с овчарками.
Мы только начинали маршруты движения к постоянным концлагерям. В теле еще была сила, организм еще не был истощен. Шагали хотя и не бодро, но легко, за плечами были полупустые вещевые мешки, а кое у кого не было и этого. В населенных пунктах пока не кидались за продуктами к жителям, встречающих колонну военнопленных. Совесть и достоинство красноармейца еще побеждало звериное чувство самосохранения. Брали молоко, воду, так как жажда мучила сильней голода. За один день должны пройти путь до следующего пересыльного лагеря. Они располагались друг от друга в 20-40 км. Порядок движения был одинаков: час хода, четверть часа отдыха. В обеденное время - получасовой отдых. Так изо дня в день.
До Лубнов было не так далеко, до лагеря дошли сравнительно быстро. Размещался он на территории городской мельницы, обнесенной по периметру высокой кирпичной стеной с рядами колючей проволоки по ее верху, натянутой совсем недавно. В лагере была уже колонна военнопленных, пришедшая на полчаса раньше нас. Хотя лагерь размещался в хлебном пункте, мельница была пуста: ни зерна, ни муки. Их вывезли, видимо еще до прихода немцев, а позже военнопленные подчистили остатки. Так что на нашу долю мало, что досталось. "Хозяйственный взвод" военнопленных полицаев, как и в Городище, привезли хлеб и борщ, скорее всего овощную бурду из капусты, свеклы, картофеля и ячной крупы. Кусок хлеба стал меньше. По команде отбой, стали уплотняться в помещениях. Всех они вместить не могли, поэтому мы своим "взводом" разместились во дворе, на булыжной отмостке. Не спасали и наши шинели: булыги впивались в наши тела. Всю ночь вертелись мы на жестком ложе, вспоминая вчерашний ночлег на земле.
Утром нас построили во дворе, разделили всех на две группы: рядовой состав, младших командиров в одну и офицерский состав - в другую. Нашу, более многочисленную колонну, накормили первыми, вывели и повели в Хорол. Командный состав остался в Лубнах, откуда их должны отправить в их лагеря, как и объяснял офицер в Слободке.
Плохо проведенная ночь давала о себе знать, да и желудок требовал пищи. Для обеспечения жизнедеятельности, организм приступил к использованию накопленных раньше отложений. Все сдали телом, заострились черты лица, появилась раздраженность, недовольство. Начинался бессознательный процесс самосохранения, выживания живого существа в экстремальных условиях. От нашего "взвода" откололись оставшиеся живыми, пограничники. На мой вопрос, сержант пограничник ответил лаконично: - Не вечно же топать в этой колонне на тот свет.
Я понял, что ребята собираются бежать. У нас пока такой мысли не было. Я стал более внимательнее приглядываться к людям. Заметил, что и наши донецкие шахтеры ищут среди военнопленных земляков, знакомых, единомышленников. Наша группа стала уменьшаться. Грицай обратил на это внимание, но процесс расслоения продолжался.
На маршах ЧП пока не было, за исключением увеличившегося числа отстающих, заболевших, с потертостями ног. Сначала они плелись под охраной где-то сзади колонны, а затем их не стало видно, слышались только автоматные очереди. С больными и отстающими немцы не церемонились. Возмущение и ропот в колонне возрастал. В каждом лагере колонна увеличивалась, насчитывая уже не сотни, а тысячи человек. Усилился конвой и его жестокость, уменьшились пайки хлеба и качество баланды.
В Хорол пришли поздно, уставшие, протопав 40 километров. Загнали в какую-то загородку из колючей проволоки. Все повалились на землю, изрытую углублениями, норами такими же бедолагами, как и мы. Видимо, не одна колонна прошла через этот лагерь, не одна тысяча людей обнимала родную землю, вбирало ее тепло. С трудом поднялись получить ужин. Похлебав баланду и вылизав котелок, улеглись в готовые ямки, заснули. Ночью похолодало, наползли тучи, посыпал нудный дождь. Укрыться от него было негде. Мокли под дождем. Под ногами чавкала грязь. Под дождем завтракали и топали до следующего лагеря по скользкой и грязной дороге. Падали, чертыхаясь, поднимались, ползли вперед, боясь остаться позади колонны, где сегодня чаще раздавались автоматные очереди. По пути движения сегодня меньше было жителей, пришедших увидеть в очередной колонне своих родных, знакомых или узнать об их судьбе. Злой была и охрана. Кричала на пленных, на жителей, стреляла из автоматов поверх голов.
Под дождем, мокрые и грязные пришли в Семеновку, на отделение табачного совхоза, где размещались сараи для вяления и сушки турецкого табака, знаменитой махорки. Все кинулись в сараи, где было сухо и не капало за шиворот, хотя и нетерпимо воняло табаком. Для некурящих это было хуже дождя. Наши шахтеры шныряли по сараю в поисках табака, а мы с Грицаем, некурящие, спрятав тело в сарае, высунув головы наружу, отдыхали.
К утру дождь перестал, небо еще было покрыто тучами, но ветерок уже продувал и сушил дорожную грязь. Маршрут этого дня должен быть легче. Во время завтрака я не обнаружил группу пограничников. Поделился этим с Грицаем. Тот, не думая, констатировал:
- Бежали ребята. Уж больно момент благоприятный: дождь, охрана прячется, собаки след не возьмут. Бог в помощь хлопцам!
Но видно в эту ночь бежали не только пограничники; не оказалось троих наших шахтеров. Говорят, они еще днем отделились, примкнули к другой группе. Процесс побегов в нашей колонне начался. Десяток бежавших был каплей в тысячной толпе. Немцы каждый день расстреливали больше больных и отставших, так что беглецов просто никто не искал. Только куда они могли бежать? На восток? Так мы слишком далеко ушли назад, а немец, наверное, еще дальше продвинулся вперед. Домой? Под немца, как те трое из взвода Грицая. Навряд ли пограничники и шахтеры пойдут на это. - А может в партизаны? - подсказал Грицай. Может быть!
Тогда о партизанах еще не было слышно. Движение только начиналось, но ведь партизанская война всегда бывает при нашествии агрессора. Может быть, появится какой-нибудь "батька", к которому и потянутся патриоты, недовольные, пленные. А пока о таком партизанском вожаке не слышно. Подождем немного. Так рассуждали мы с Грицаем и оставшимися шахтерами. Время шло, мы двигались от одного пересыльного лагеря к другому, численно увеличиваясь за счет новых пленных.
Прошли Глобинский совхоз, подходили к Кременчугу, крупному городу на Днепре, захваченному немцами еще в начале сентября. Захватом Кременчуга немцы создали на Левобережье плацдарм для движения 1-й танковой группы войск Клейста на север, на соединение со 2-й танковой группой "Центр". За трое суток танки Клейста совершили двухсоткилометровый бросок по беззащитной Левобережной Украине, соединившись в Лохвицах с северной группой немецких войск, окружив войска Юго-Западного фронта в так называемом Киевском котле. Это небывалое по территории и количеству войск вражеское окружение повергло военное руководство страны в шоковое состояние. Таких потерь рядового и командного состава Красной Армии еще не было. Были разбиты не только дивизии, но и армии, уничтожены штабы фронта и армий.
В шоковом состоянии был и народ нескольких областей Украины, нежданно-негаданно оказавшегося "под немцами", ничего хорошего не ожидая от "нового порядка", с жалостью и страхом видя бесчисленные колонны полураздетых, голодных колонн пленных красноармейцев, каждодневные расстрелы евреев, цыган, коммунистов и патриотов родины.
Уже давно был сдан Киев, а новые колонны пленных все шли и шли на запад, за Днепр, в многочисленные концентрационные лагеря, покрывая дороги своими трупами. С каждым днем идти становилось тяжелей. Иссякали накопленные силы, слабели мышцы ног, больше стало отстающих, чаще стали слышаться выстрелы в конце колонны. Приуныли, оставшиеся со мной шахтеры - донбассцы. Чем дальше мы уходили на запад, тем чаще велись разговоры о родных местах, шахтах, работе. Ваня Пилипченко, узнав, что мы идем в Кременчуг, что там будем переходить Днепр, как-то ожил, начал рассказывать, что там у него живет родной дядя, работает на пристани, заядлый рыбак, хорошо бы обосноваться у него.
Своими восторженными рассказами о дяде, реке, свободе, заразил своих товарищей. На привалах они стали кучковаться, объединяться.
Пересыльный лагерь был на пустыре окраины города. Через него протекала небольшая речушка - родничок, раньше, видимо заросшая растительностью, а сейчас голая как земляной пол в украинской хате. Здесь нас ожидало новшество: прежде чем пустить в лагерь, нас построили в колонну по пять человек, пересчитали, и только после этого открыли ворота, приказав двигаться вдоль ограды из колючей проволоки и речушки, образовав шеренгу в форме "П". Наши военнопленные с белыми повязками на рукаве, или, как мы их называли - полицаи, поставили посредине строя небольшой помост, куда устремилось начальство лагеря.
Немецкий офицер что-то говорил, а другой в мегафон переводил его речь. Она сводилась к указаниям о том, что в этом лагере наша колонна пробудет двое суток, мы отдохнем, помоемся в реке, приведем свою одежду и себя в порядок, больные могут получить медицинскую помощь в лазарете. За порядком в лагере будут следить ваши же товарищи - полицаи. Их приказы срочно исполнять. Побег и непослушание карается смертью. Еда будет выдаваться два раза в день.
На вопрос: ''Где же ночевать, если ночью уже холодно?'' - ответ был четкий: "Ночевать здесь. Вы солдаты, должны привыкнуть к военным условиям!"
На ужин дали перловый суп и хлеб. В речушке текла холодная вода. Как и раньше, наш "взвод" улегся вместе. Нас осталось меньше десятка. Каждый ищет свой путь. Даже Ваня Пилипченко, всегда боготворивший сержанта Грицая, увидел свое спасение у родного дяди. Может быть, он был прав. Ведь ни я, ни Грицай, не знаем, что будет с нами завтра, не можем гарантировать безопасность бывшим нашим бойцам.
Весь день речушка была запружена телами пленных. Хотя вода и была холодной, но многие отмывали в ней свои грязные тела, стирали белье, портянки. Благо светило солнце. Под деревянным сараем разместился "лазарет", где наши врачи оказывали пленным посильную помощь, сводившуюся к очищению гнилостных ран, перевязкам, советам, так как ни лекарств, ни бинтов у них не было.
От наших "Товарищей-полицаев" узнали, что этот пересыльный лагерь функционирует с момента взятия города. Через него прошло множество колонн пленных на запад, говорят на Умань, а затем и Кировоград. Они же оставлены для обслуживания этих колонн. Прекратится поток пленных и их отправят в какой-нибудь лагерь.
Привели себя в порядок и мы. Не только помыли головы, обмыли тело, но и побрились безопасной бритвой запасливого сержанта. К вечеру мы уже были немного похожи на людей. Утром, после завтрака, нас всех построили в колонну по 5 человек, разделили ее на две части. Первую половину вывели за ворота, повели на марш, вторую - должны конвоировать позже. Полицаи нам объяснили такое деление сложностью конвоирования больших колонн по узким городским улицам. Нас вели по окраинным улицам города, застроенным в основном одноэтажными домами с палисадниками и заборами перед ними, воротами и калитками в них.
Колонна шла посредине улицы, конвоиры - по бокам, отгоняя вглубь дворов любопытных жителей грозным окриком: "Цурюк!" - Назад! Или автоматными очередями поверх домов. Убежать можно было только в открытую калитку или дыру в заборе.
На одной из улиц Ваня Пилипченко, миновав поворот, сбросил с себя шинель на руку сержанта, толкнул калитку в деревянном заборе, скользнул в образовавшуюся щель и прикрыл ее, щелкнув задвижкой. Колонна двигалась, не заметив побега пленного. Спокойно прошел конвоир. Мы с облегчением вздохнули: это был первый побег нашего товарища у всех на глазах. Радовались удаче и его напарники. Окрыленные успехом своего друга, решили сами попытать счастья. У одного кирпичного дома, в каменном, высоком заборе была приоткрыта калитка. Один из напарников Вани ринулся в нее, калитка, заскрипев ржавыми петлями, распахнулась, второй - последовав примеру первого, захлопнул ее с силой. Скрип петель и звон кольца ручки калитки слышал конвоир. Увидев разорванный ряд колонны, он кинулся к калитке, распахнул ее ударом ноги, увидел убегающих вглубь двора беглецов, прокричав: "Хальт!" - Стой! - открыл огонь из автомата.
Колонну остановили. Вокруг нее забегали конвоиры, кинологи с овчарками. Из двора вытащили два окровавленных трупа наших товарищей, а вместо них в колонну втолкнули упирающихся двоих мужчин - хозяина дома и его сына.
- Так будет со всеми, кто попытается бежать! - передавали по всей колонне.
Так потеряли по глупости мы двоих своих товарищей. Хорошо, что Ваня остался жив. Ванину шинель сержант Грицай отдал хозяину злополучного двора уже на мосту через Днепр. Мы были так огорчены, что весь путь до очередного лагеря - Онуфриевки, прошли, как в тумане. Этот перевальный пункт ничем не отличался от остальных. Примерно через час после нас прибыла вторая половина нашей колонны. В этом лагере мы пробыли тоже двое суток. Из него двинулись общей колонной в две тысячи человек.
Здесь сержанта Грицая начало знобить, поднялась температура. Видно, купание в речушке дало себя знать, он крепился, пытался сбить температуру, но без лекарств этого сделать не удавалось. И сейчас он шагал в голове колонны, опасаясь оказаться в конце. Путь был длинным и тяжелым. На одной из остановок на отдых, конвоиры отобрали по одному человеку из ряда, повели к неубранному кукурузному полю, приказали наломать кукурузных початков и поделиться со своими товарищами. Я постарался набить свой вещевой мешок с расчетом на наш шахтерский "взвод". Кукурузные початки подняли наш дух, только дорогой мой Грицай не проявлял особой радости: его беспокоила болезнь. "Эх, сейчас мне бы стакан горилки, да теплую перину на ночь и конец моей болезни" - мечтал сержант в ответ на нашу заботу.
Выстрелы в конце колонны, подстегивали всех быстрее двигаться, забыть о своих болезнях. Страх смерти был сильнее лекарств и даже стакана горилки.
В Александрийском лагере ему стало легче, но затемпературил я: болело все тело, гудела голова. Я боялся, что это результат контузии при падении с машины. Двое суток отлеживались мы с Грицаем в этом лагере. Даже за баландой поднимались с трудом. В местном "лазарете" лекарств не было; никто, конечно, не освобождал от марша. Нам посоветовали стремиться идти во голове колонны. Легко советовать, но трудно это выполнять, когда все тело ломит, ноги подкашиваются. Взявшись за руки, мы с сержантом встали в голове колонны. Рядом шагали еще три шахтера, готовые помочь нам в пути.
Опустив головы, глядя вниз, с трудом передвигая ноги, мы с Грицаем стремились двигаться в одном ритме с колонной. Здесь я впервые обратил внимание на уплотненную дорогу, по которой мы шли. Сколько тысяч ног топали по ней, чтобы так уплотнить! Сколько сот убитых пролили на нее кровь, чтобы смочить ее! Среди этих тысяч и наши ноги уплотняют украинскую землю, а может быть и нашей кровью оросится она. Нет! Не должно этого быть! Надо выдержать переход! Мы прилагали все усилия не отставать, но с каждой остановкой на отдых все ближе подвигались к концу. Не помогали усилия наших товарищей. У меня было, какое то состояние отупения, безразличия, желание упасть на землю и заснуть, но, подчиняясь чьей-то воле, помощи товарищей, ноги еще держали безвольное тело, передвигались.
Из такого состояния вывел меня просящий голос Грицая: - Ваня! Друг мой! Держись... Скоро придем... Погляди, уже лагерь виднеется!
Меня поразил не его жалобный тон, а обращение по имени. Он впервые назвал меня по имени. Это, почему-то меня тронуло. Я поднял голову, поглядел на своего друга, на колонну пленных, которая длинной кишкой ползла по дороге вверх, обернулся назад, увидел, пустую дорогу и цепочку трупов, лежащих на ней.
До меня дошло, что мы идем в конце колонны. Скоро раздадутся автоматные очереди, и мы останемся лежать на дороге, как эти трупы. Особенно не хотел этого Грицай. Он еще мог идти, но не бросал меня, тянул из последних сил вперед, умолял товарищей помочь ему. Те до поры, до времени помогали, но в конце колонны подались вперед, оставив сержанта одного с больным старшиной. Увидев возле себя одного Грицая, его умоляющие глаза, я понял, как ему хочется жить и как он борется с собой, чтобы не бросить меня одного. Его желание жить передалось мне. Я как бы очнулся, нашел второе дыхание, встрепенулся, подался вперед, приговаривая: "Пойдем Коля, пойдем быстрее...".
Минули один ряд, второй. В лагерь пришли не последними. Наших товарищей мы не видели. Видно и они, стыдясь, не искали с нами встречи. Из нашего взвода осталось нас двое - два младших командира: сержант и старшина. Теперь уже бывшие. Два военнопленных в многочисленной толпе таких же обездоленных бывших бойцов Красной Армии. Кончилась здесь солдатская солидарность, вступил в силу звериный инстинкт самосохранения.
В Знаменском лагере нас продержали трое суток. Немцы уточняли, в каком лагере, разместить нашу колонну. Местные полицаи, утверждали, что нас должны гнать до Умани, где создан в кирпичном карьере лагерь военнопленных под именем "Яма". Много согнали туда пленных 6-й и 12-й армий, захваченных еще в августе месяце. "Многие пленные там умерли, места освободились. Вот и надумали немцы направить вас туда. Но больно слаба оказалась ваша команда: многие осталось на дороге Александрия-Знаменка. Может быть, вас оставят в Кировоградской тюрьме. Туда направляли последних пленных из Киевского окружения" - информировали нас всезнающие полицаи.
Нам уже надоели трехнедельные марши, бег от смерти. Хотелось попасть на постоянное местожительство, знать свое будущее. За трое суток мы с Грицаем немного оклемались. Он чувствовал себя бодрее, легче стало и мне.
В Кировоград пришли благополучно. Гнали нас по улицам города, как и в Кременчуге, освобождая улицы от прохожих и жителей. Попыток побега не было, шли без задержек. Только в одном месте, у здания библиотеки посредине горел костер. Немцы и украинцы с повязками на рукавах вытаскивали из дома охапки книг, бросали в огонь. Колонна пленных обходила костер по бокам. Проходя мимо, видел, как пылали книги Ленина, Сталина, Горького, Толстого в коленкоровых переплетах. На глаза попалась небольшая книжица в мягком переплете. Машинально нагнулся, поднял ее и сунул в карман, не представляя даже, для чего это делаю. Уже в лагере разглядел подобранную книгу Шолом-Алейхема "Блуждающие звезды". До этого я не читал еврейских авторов, не знал эту нацию, их обычая, уклада. Впервые я увидел евреев в учебной роте моего полка. Там их было трое. Бойцы, как бойцы, ничем не отличались от остальных солдат, кроме привязанности друг к другу и взаимопомощи, что в моем понимании было положительным в человеческих отношениях.

ТЮРЕМНЫЙ ЛАГЕРЬ

Тысячная колонна пленных пересекла город и медленно выползала на другой его стороне. "Значит, погонят в Уманскую Яму" - подумали многие. Но колонна, обогнув группу одноэтажных домов, огороженных кирпичным забором с решетчатыми металлическими воротами и проходной возле них, повернула влево от основной дороги и в сотне метров от нее уперлась в раздвижные металлические ворота городской тюрьмы. Кировоградская тюрьма ничем не отличается от тюрем других городов. Типовая, построенная из красного кирпича и камня еще в начале века, а может быть и раньше была обнесена высокой кирпичной стеной с рядами колючей проволоки по верху и сторожевыми вышками по углам.
Давно конвойное начальство скрылось в проходной, а мы все стояли, ожидая открытия ворот. Охрана тюрьмы не хотела принимать нашу колонну в свои владения, так как она была перегружена в десятки раз. С нами, число пленных достигнет 20 тысяч человек. После долгих пререканий, ворота открылись, отсчитывая по сотне, нас стали пропускать во чрево тюрьмы. В таком заведении я еще не был, поэтому с удивлением и страхом смотрел на тюремную обстановку. Справа от ворот, рядом с проходной возвышалось двухэтажное кирпичное здание с зарешеченными окнами. За ним размещались хозяйственные постройки, образуя, как бы, малый двор, отгороженный от основного тюремного двора кирпичной стеной.
Сквозь цепь любопытных немецких солдат и военнопленных с белыми повязками - полицаями, заполнивших "малый" двор, нас прогнали в "большой", битком набитый пленными двор, где мы расползались в поисках пристанища. Как нам объяснили, сегодня ужина не будет, так как нашего прихода не ожидали, продуктов тоже не подвезли. Благо работали водопроводные колонки и тюремные краны: без труда можно было попить водички.
Посредине "большого" двора возвышалось трехэтажное здание тюрьмы. На сторожевых вышках стояли немецкие солдаты с пулеметами, время, от времени зажигая прожектора, направляя их на участки двора.
Было уже поздно. Мы порядком устали, не стали искушать судьбу в поисках более удобного места ночлега, улеглись с Грицаем у цоколя тюремного здания, закутавшись в шинели, подложив под головы вещмешки.
Спали мы крепко, утомленные переходом и переживаниями. Я проснулся первым, почувствовав боль в шее. Пошарил рукой и, вместо вещевого мешка, вытащил красный кирпич. Жалко было котелка и пары кукурузных початков.
- Ничего, обойдемся одним котелком, - успокаивал меня Николай Грицай, понимая, что без котелка и ложки - голодный пленный. Это понимал и я, надеясь на свою пилотку с плотной подкладкой.
Нас не спешили кормить и завтраком. Полицаи в большом дворе появлялись редко: уж больно агрессивно вели себя пленные. Наконец отважились появиться значительной группой и объяснить причину задержки с едой. По их словам, тюремная кухня имеет малую емкость котлов, которые не могут накормить всех пленных лагеря, даже если будет работать круглые сутки, а также отсутствием продуктов. Сельчане не выполнили плана поставок сельхозпродукции. Немцы принимают меры. На базе бывшего кавалерийского полка готовят лагерь для расселения пленных в тюрьме. Потерпите немного, жизнь ваша улучшится. От разъяснений полицаев желудки пленных не стали сытнее. Ели все, что можно разжевать и проглотить, готовили кипяток, чтобы согреться горячей водой. По всему двору дымились костры, выдиралось и ломалось все, что могло гореть.
В средине дня подали команду приготовиться к еде. Сразу же образовалось 10 очередей. Аборигены уже знали места их построения. В одну из очередей стали и мы.
Распахнулись ворота, в них ввалилась сотня полицаев, разбежалась по очередям наводить порядок, столько же остановились у мест раздачи пищи для охраны продуктов и раздатчиков от голодных пленных. Наконец показалась вереница кадушек с баландой и ящики с пайками хлеба.
Процесс раздачи пищи для нас уже был знаком по пересыльным лагерям. Грицай, получив свою порцию, попросил, чтобы в его котелок налили и мою долю, но от охранника
получил ремнем по шее. Под окрик: "Следующий!" я еле успел снять с головы пилотку, сунуть ее под черпак раздатчика. Половина баланды пролилась на землю. Так наши злоключения начались в тюремном лагере.
После обеда кое-кто уселся погреться на солнышке. Была уже середина октября, но осеннее солнце еще грело. Некоторые пленные, раздевшись, уничтожали вшей в своем белье. Этих паразитов становилось все больше. Они стали донимать и нас, вновь прибывших.
Большая же часть пленных бродила по лагерю в поисках знакомых, обмена недоеденной пайки хлеба на курево или предлагали на обмен какую-либо вещь. Лагерь походил на ходячий базар натурного обмена.
Потолкавшись в толпе, в тайной надежде увидеть мой котелок и вещмешок, мы с Грицаем направились к зданию тюрьмы посмотреть место возможного ночлега, так как ночевать во дворе для наших ослабевших организмов было опасно. Мы еще не оправились от своих болезней. Грицай перестал температурить, но его стал мучить кашель и боль в груди. Похоже, было на воспаление легких. Я чувствовал себя значительно лучше того памятного дня. Поэтому мы береглись от простуды, стремились найти более теплые места для ночлега.
Только сегодня мы рассмотрели здание тюрьмы. Это трехэтажное кирпичное здание на высоком каменном фундаменте П-образной формы размещалось посредине обширного двора, огороженного высокой кирпичной стеной со сторожевыми вышками.
Внутри П-образного корпуса здания был маленький дворик для прогулок заключенных. Отделялся он от основного двора двумя заборами из толстых металлических стержней и таких же ворот, между которыми были входные двери в здание. Такие же дверные проемы выходили во дворик в нескольких местах высокого цоколя, а на стенах в три ряда тянулись оконные проемы, забранные в металлические решетки, а в верхних этажах вдобавок еще и деревянными козырьками. Подобные окна опоясывали и внешние стены здания. Двускатная крыша, крытая кровельным железом, завершала тюремную коробку. Внутри эту коробку по всему периметру разделял на две части широкий коридор высотой от пола нижнего этажа до потолка верхнего перекрытия, соединенных в нескольких местах кирпичными стенами.
К камерам и помещениям второго и третьего этажей вели металлические балконы, опоясывающие все здание по контуру, соединяющиеся между собой переходами. Для предотвращения самоубийства заключенных между балконами была натянута металлическая сетка.
Были и подвальные помещения, но они нас не интересовали, так как их пол был залит канализационной жидкостью.
В камерах, в это время было мало людей. Лежали там, на бетонном полу, только больные или не выспавшиеся ночью. Основная масса была во дворе. Из разговоров мы узнали, что устроиться на ночлег в камерах становится трудней, так как заморозки загоняют всех в здание. Надо заранее занимать места и охранять их.
В этот вечер мы постарались в числе первых получить баланду и занять место в одной из камер второго этажа. В этой камере, как и в остальных, никакой мебели не было, размещались на грязном бетонном полу. Улеглись и мы в уголке, подальше от двери. И правильно сделали, так как в полночь в камеру хлынул поток пленных, уплотняя своими телами лежащих. После теплых солнечных дней, небо заволокло тучами, посыпал мелкий нудный осенний дождь, загоняя всех под крышу. Вместить всех пленных здание тюрьмы не могло. За место в камере шла борьба. Более сильные и наглые вытаскивали из камер слабых, занимали их места, а те бродили по всему зданию в поисках места, где можно было хотя бы сесть. Камеры набивались так плотно, что порою не было возможности выйти из нее по надобности. Многие испражнялись под себя, особенно страдающие поносом. Испарение канализационных вод первого этажа, вонь грязных тел пленных, их испражнений, вызывало рвоту у здоровых людей, а мой Грицай просто задыхался от недостатка кислорода. Кашель его мучил все больше и чаще.
На другой день, после раздачи еды, мы пробрались к воротам в "малый" дворик, где толпились больные и всевозможные просители. К ним, время от времени, выходили военнопленные врачи, бегло осматривали, отбирали некоторых больных, другим давали таблетки и другие лекарства, а чаще советы. Выходили другие полицаи, интересовались просьбами, жалобами. Решали их тут же или делали в своих книжках отметки.
Врач осмотрел Грицая, покачал головой, мол, плохо дело, сержант. Признал воспаление легких. Заболел он сразу после Черниговского купания. Посетовал, что помочь ничем не может: лекарств нет, лазарета как такового тоже нет. По своей инициативе пленные врачи оборудовали под сараем, в "малом" дворике, приемную на два десятка человек. Вся она уже забита хирургическими больными, а их становится все больше. А тут еще напасть: в лагере появились больные дизентерией. Это страшная эпидемия, от которой погибнут многие. Изолировать их некуда, лечить нечем.
В надежде поискать у своих коллег лекарство для моего друга, взял нас в "малый" дворик. В нем тоже были пленные, но больше с белыми повязками. У тюремных ворот кучковалась толпа пленных, размахивая руками и выкрикивая отрывистые слова.
- Сюда приходят много жителей, ищут своих родных и знакомых. Некоторых находят, забирают домой. Немцы отпускают пленных украинцев и белорусов под расписку их родных, выдают им соответствующий документ, - информировал нас доктор.
- Коля, тебя могут отпустить, ты ведь украинец, да и фамилия твоя хохлацкая - предложил я другу возможность освободиться от плена.
- Конечно, было бы хорошо, но я ведь с Донбасса, родственников здесь у меня нет - сокрушался мой друг.
- А ты, сержант, передай записку, что ты такой-то, ищешь родных и знакомых. Может кто-нибудь догадается и затребует тебя, - посоветовал человечный доктор.
Идея понравилась, Грицай загорелся возможностью освободиться. Здесь же, в "лазарете" доктор помог найти бумагу и карандаш. Нашел он немного лекарств, показал битком набитую "приемную" палату, сокрушаясь, что не может оставить нас здесь, посоветовал больше лежать в теплом месте. Бедняга не знал наших "теплых" мест, хотя и его "палата" была не лучше.
Мы потолкались у ворот, увидели толпу людей, спрашивающих о своих родных, передающих принесенные подарки через полицаев. Немецкие солдаты снисходительно взирали на контакт жителей со своими защитниками. Полицаи часть продуктов передавали пленным. Нам с Грицаем достались пирожки с картофелем и капустой.
- Как домашние! Моя мама пекла такие! - восхищался Грицай, уплетая пирожок.
Нас снова загнали в "большой" двор. День прошел с большой пользой для нас. Особенно воспрянул духом мой друг. Так прошло несколько дней. Пасмурные дни сменялись солнечными, утром мороз серебрил землю. Тюремный двор по ночам пустел. Все прятались под крышу. Попасть в помещения и камеры стало труднее. Теплый ночлег добивался боем. Мы, оставшись вдвоем, были плохими бойцами, поэтому приходилось ночевать даже на чердаке тюремного здания, среди множества балок кровли, в пыльных закоулках, где шныряли подозрительные группы пленных среднеазиатской национальности. Увиденные несколько трупов с вырезанными частями ягодиц, отбили у нас охоту искать там ночлег. Несколько раз ночевали на металлических сетках, натянутых между этажными балконами. Спать на них было неудобно: слишком прогибались они под тяжестью тел, но там было теплее, чем во дворе и даже на чердаке. С каждой ночью желающих там отдохнуть становилось больше. Сетки прогибались, вытягивались, скрипели, но это не останавливало людей; поспать в тепле всем хотелось, пока не случилось несчастье. Была холодная слякотная погода; она всех загоняла в теплые места. Все помещения были битком набиты, больше обычного улеглось пленных на сетках. К счастью, мы с Грицаем нашли места в камере третьего этажа, и в полночь услышали скрежет металла, гул падающих тел и неистовые крики обезумевших людей.
Верхняя сетка не выдержала груза тел, лопнула посредине и лежавшие на ней посыпались на нижнюю сетку и на тех, кто там был. Вся людская масса, оборвав вторую - рухнула на бетонный пол коридора, залитый дерьмом. Рев испуганной, полузадушенной толпы, потряс всю тюрьму. Пленные на других сетках, осознав серьезность своего положения, кинулись покинуть их, усилили нажим, оборвали их крепления, очутились, как и первые, в вонючей жиже. До утра пострадавшие выбирались на сухие места, а утром, похоронная команда полицейских - лайхед-команда, весь день вытаскивала трупы, увозила их из лагеря.
В последнее время работы у этой команды прибавилось. Умерших и погибших с каждым днем стало увеличиваться. Уже одна подвода не успевала вывозить трупы, приходилось складывать их в штабель.
Холод и голод косили людей. Вдобавок к этому началась эпидемия дизентерии. Все больше пленных хватаются за брюки, присаживаются на корточки в удобном месте, вскакивают, затем, через некоторое время, снова садятся, иногда не успев даже спустить брюки. "Утиный" понос мучил людей. Начиналось кровотечение, поражение кишечника, ослабление организма и летальный исход. Недоброкачественная пища, грязь, холод, вши усилили эту инфекционную болезнь. Изолировать больных дизентерией было некуда. Все пленные обитали в "общем" тюремном дворе. Мы, с моим другом Николаем Грицаем, тоже поневоле днем бродили по этому двору в ожидании раздачи баланды, возможности услышать новости или вызова жителями своих пленных родственников, передаваемых полицаями несколько раз в день через мегафон. Николай еще лелеял надежду услышать свою фамилию, но, увы, мы ее не слышали. Болезнь друга прогрессировала. Данные доктором таблетки оказались бессильными повлиять на болезнь. Николай с каждым днем слабел, отлеживался в камере, редко выходил во двор. В конце октября выдался теплый, солнечный день. Весь день мы с ним провели во дворе в ожидании баланды, раздачу которой, как обычно, задерживали. Наконец, во двор выскочила команда "порядка" по наблюдению за раздачей пищи. Мы оказались в конце очереди. Николай, как обычно, получил свою порцию в котелок, а я подставил под черпак свою пилотку. От удара по руке я уронил ее, а от окрика полицая: "Ах, ты падла! Второй раз хочешь получить!" - остолбенел.
- Да нет, я еще не получал баланды, - оправдывался я, поднимая с земли свою пилотку и показывая ее полицаю.
- Как не получал? Не видишь, она еще мокрая и капуста на ней еще осталась - тыкал мою голову в пилотку разъяренный блюститель порядка.
- Нет, это вчерашняя капуста! Сегодня пшенная баланда! - оправдывался я.
- Что за шум, а драки нет? - услышал я знакомый голос, поднял голову и увидел старшину Шпака. Того ротного старшину, который часто гонял нас вокруг столовой за какие-либо нарушения. Только вместо фуражки с красной звездой на его голове надета набекрень шапка с зеленым верхом, а тело обтягивал зеленовато-мышиный френч из немецкого сукна.
Вокруг него, с усами под запорожцев, стояла орава молодцов, с любопытством наблюдающих за действиями своего товарища-полицая.
- Товарищ старшина! Товарищ Шпак! Иван Васильевич! Этот полицай обвиняет меня, что я второй раз получаю баланду. Это не так! Ребята подтвердят! - оправдывался я перед бывшим старшиной Красной Армии, а сейчас, видимо, начальником команды полицаев.
Шпак тоже пристально вглядывался в меня, так как его бывшее звание, фамилию, имя и отчество мало кто знал в его окружении, он не хотел этого. Конечно, меня он узнал, пожалуй, не как бойца учебной роты, а как старшину при нашей последней встрече в штабе полка, вспомнил все неприятности связанные со мной, особенно в сумском госпитале.
- Дывись, хлопцы, товарищ объявился! - показал Шпак на меня своему окружению, которое, услышав такое обращение к их начальнику, не могли угадать его действия и растерянно глядели на меня и на Шпака. А тот уже разъярился: - Москали твои товарищи! Хай они годуют, таких як ты! Вильна Украина буде жить при новом порядке и вот так буде наказывать нарушителей порядка - с размаху хлестнул через плечо нагайкой, видимо, с металлическим наконечником, так как я сразу же согнулся от удара и боли. Последовали еще удары.
Все произошло так неожиданно и негаданно, что все стояли в оцепенении. Из этого состояния вывел всех возглас Грицая, моего товарища и друга:
- Ах ты, шкура продажная! Немецкий холуй! На, жри свою баланду! - выплеснул содержимое котелка в лицо Шпаку.
Тот оторопел, смахнул рукавом френча с лица пшенную жижу, заорал:
- Бей их, хлопцы! Бей жидов и москалей! - полоснул ногайкой Николая. Его орава кинулась, как свора верных собак на нас, свалили на землю, били ногами по чему попало. Может быть, они забили бы нас до смерти, если бы не раздался крик:
- Товарищи! Наших бьют! Бей полицаев! - и многие из очередей кинулись к нам. Шпак, со своими самостийниками поспешили улизнуть в "малый" двор. Нас подняли на ноги, заставили раздатчиков налить в котелок две порции баланды. Те беспрекословно подчинились. Молчали и наблюдатели порядка.
Это впервые пленные выступили против беспредела полицаев. Мы с Николаем были довольны, что были причиной единения обездоленных людей, почувствовавших свою силу в единении. Весть о побеге начальства полицаев разнеслась по всему лагерю, подняла дух пленных. Это, пожалуй, поняли и немцы, так как не стали нарушать режим раздачи пищи, улучшили ее качество. Поутихли и полицаи.
Время шло, приближалась зима, больше умирало людей. Холод пробирал пленных и в камерах. Чтобы согреться жгли костры, выламывая все, что могло гореть. Над кострами выжигали из белья и одежды вшей. Они не меньше дизентерии донимали пленных. Ведь за все время пленения никто не мылся в бане, не менял белья. Вшам было раздолье.
Мы с Николаем после побоев отлеживались. Особенно плохо себя чувствовал Грицай. С кашлем, выхаркивал и сгустки крови.
- Скоро я помру, Ваня, - говорил бедняга. - Не дождусь своих родных. Кому нужен больной шахтер?!
Как мог я его успокаивал, хотя и сам чувствовал себя не лучше друга. "Утиным" поносом заболел и я. Часто стал бегать "до ветра". Начал кровоточить кишечник, бактерии шигеллы разрушали его, организм слабел. Мы с Николаем сравнивались здоровьем: он кровоточил сверху, я - снизу, оба теряли силы. Так в ожидании смерти шли дни. Инстинктивно получали баланду, искали места ночлега в камерах, укладывались спать рядом, укрываясь шинелями, просыпаясь утром, чтобы начать день мучений.
В одно утро я проснулся первым. Николай лежал ко мне спиной, на левом боку. Мне в глаза бросилась цепочка вшей, ползущих от затылка Николая ко мне. "Ползут они как-то торопливо, точно крысы с тонувшего корабля" - подумалось мне. - "А может быть с мертвого человека?" - потряс в тревоге за плечо своего товарища. Николай лег на спину, без признаков жизни. Я дотронулся до его лица, оно было холодное. Мой друг был мертв. Отмучился солдат, так и не дождавшись свободы. Его тело накрыл шинелью, взял его вещмешок и котелок, спустился во двор сообщить похоронной команде о смерти своего товарища. К обеду тело Николая Грицая, как и многих других, бросили на похоронную телегу, повезли из тюремного лагеря.
Проводил тело друга до ворот тюрьмы, подумал: "А кто же проводит за эти ворота мои останки?". Только сейчас я почувствовал остро свое одиночество и понял, что потерял настоящего друга, остался один среди многотысячной толпы обреченных. Тоскливо сжалось сердце. Впервые за всю службу и войну заплакал навзрыд. Сел в уголок и так в печали просидел до вечера. Получил в котелок друга баланду, помянул его.
На другой день бродил возле ворот без всякой цели. Уходил вглубь двора, грелся у костра, но ноги сами тянули к воротам. Возле них сидели доходяги с надеждой, что выйдут врачи или санитары, чем-нибудь помогут, скажут какие-нибудь обнадеживающие слова. В последние дни врачи появлялись редко, предоставив право санитарной очистки лагеря похоронной команде.
Уже под вечер к доходягам вышел наш знакомый врач, заметил меня и спросил:
- Нашлись родственники друга?
- Нашлись, доктор, нашлись. Вчера увезла его похоронная команда в рай небесный.
- Да, такая, видно, судьба его, старшина. Ты не уходи далеко. Сегодня я заберу тебя, иначе и ты попадешь туда же, куда увезли твоего друга.
Доктор осмотрел десятка два больных. Человек пять из них повел с собой, прихватив заодно и меня. В ревире, местном тюремном лазарете, он поместил нас к дизентерийникам, приказав санитарам накормить ужином.
Утром нас снова покормили, Пришел наш доктор, объявил, что немецкое командование решило разгрузить тюрьму, перевести больных в городскую больницу, оборудованную под лазарет для военнопленных, здоровых перевести во вновь подготовленный лагерь на базе кавалерийских конюшен бывшего кавалерийского полка. Сегодня в лазарет отправят первую партию инфекционных больных дизентерией в количестве 50 человек. В эту партию намечено направить и вас. Наберитесь сил дойти до больницы, она рядом. Надеюсь, вам там будет лучше. Мне больница и его обслуживающий персонал понравились. Надеюсь, старшина, мы еще встретимся - попрощался со мной доктор.

ЛАЗАРЕТ

После завтрака нас заставили умыться, привести себя в порядок. От радости, что покидаем этот тюремный ад, старались, как только могли, выглядеть прилично. Нашу группу пополнили больными из "большого" лагеря, построили в колонну, вывели за ворота тюрьмы. Там уже стояла тюремная колымага, набитая трупами пленных, за ней кучковались до десятка из похоронной команды и немецкий солдат - охранник.
Нашу колонну охраняли четыре солдата с автоматами и один унтер-офицер, видимо, начальник всего картежа. По его команде впереди повезли трупы, а за ними двинулись и мы - полутрупы.
Дорога шла по склону долины к окраине города. Наш кортеж, миновав тюремный забор, повернул влево, по новой накатанной дороге, к видневшимся внизу строениям, как оказалось, той самой больницы, куда направляли нас. Мы к ней подходили с "черного хода". Фасадная часть территории больницы простиралась вдоль гравийной дороги районного значения, огораживалась от нее каменным забором, посредине были решетчатые металлические ворота, здание проходной и жилого дома. Против ворот, на другой стороне дороги стоял большой кирпичный дом с дворовыми постройками. Остальные три стороны больничной территории были огорожены деревянным забором, оплетенным колючей проволокой. Это мы уже заметили при подходе. По углам изгороди виднелись новые сторожевые вышки, которые среди деревьев, росших на территории больницы, особенно не выделялись. Вдоль правого торца больницы, рядом с забором, виднелись траншеи и холмы из свежевырытого грунта. Туда направились подвода и гробовщики, а мы пошли к основной дороге, повернули вправо и остановились у больничных ворот.
Наш унтер-офицер скрылся в проходной, появившись вскоре с офицером, ефрейтором и тремя солдатами. Нас пересчитали, ввели во двор. Тюремный конвой, откозыряв офицеру, удалился, а мы стояли, ожидая команды. Офицер что-то кричал на ефрейтора и солдат. Один из солдат бросился к домику за дорогой, а ефрейтор побежал вглубь двора. Скоро с улицы пришло отделение полицаев с белыми повязками на рукаве, во главе со старшим, видимо из бывших младших командиров Красной Армии. Выбросив руку в фашистском приветствии, а затем, встав "смирно", прищелкнув каблуками, доложил:
- Господин лейтенант, отделение полицаев по вашему приказанию прибыло!
- Гут! - отрезал лейтенант и начал отрывисто говорить уже нам. Старший полицай перевел:
- Господин офицер говорит, что в этом лазарете вас будут лечить от болезней, хорошо кормить. Охранять вас будем мы, полицаи. Он говорит, чтобы вы вели себя достойно, не нарушали порядка, выполняли все приказы немцев и полицаев. За нарушение порядка наказание, за побег - расстрел. Сейчас вас поведут на санобработку и поместят в палаты. Кормить вас будут три раза в день.
Пока он переводил, появился ефрейтор с двумя крупными женщинами и одной щупленькой, лет под сорок. Ей что-то сказал офицер. Она спокойно выслушала, ответила, глядя ему в глаза: - "Гут, герр офицер!", повернулась к нам и душевно сказала несколько слов: - Дорогие мои! Сейчас мы вас помоем, осмотрим и будем лечить тем, что у нас есть. Вы должны выздороветь, так как нужны своим родным, Родине. Эти женщины вас поведут и помогут.
Полицай подал своим команду сопровождать нас, но маленькая женщина твердо сказала, не полицаю, а офицеру по-немецки:
- Не надо охраны. Они никуда не убегут! Тот молча кивнул ей головой, а старшему полицаю показал рукой на ворота.
Старожилы нам потом рассказывали, что в 1754 году на месте нынешнего Кировограда, областного центра, была заложена на реке Ингул крепость святой Елизаветы, в 1775 году она стала городом Елизаветинград, который в 1924 году был переименован в Зиновьевск, в 1934-м, после убийства С.М. Кирова, - в город Киров, а в 1939-м - в Кировоград.
На месте бывшей крепости уже при Советской власти была построена городская больница, а во время войны она была переоборудована под госпиталь, где до самой сдачи города лечили раненых бойцов Красной Армии. Некоторых удалось эвакуировать на восток, другие разошлись по области, а оставшиеся тяжело больные были расстреляны немцами. Их похоронили на больничном кладбище, где сейчас немцы хоронят советских военнопленных.
Когда инфекционные болезни захлестнули тюремный лагерь, немцы вспомнили о больнице, превратили ее в лазарет для военнопленных, оставив всё как было на этот период: врачей, сестер, санитарок, которые в большинстве жили здесь же, на территории больницы. Большинство врачей, санитаров и сестер ушли с Красной Армией, остались старые или связанные с семьей. Остался старейший врач, 80-летний профессор Адам Чвалинский, советский поляк, со своей старой женой. Его дочь, София Адамовна, с 16-летней дочерью, не бросила стариков, осталась вместе с ними. Все они жили в трехкомнатной квартире больничного дома.
Немцы предложили старику Адаму Чвалинскому возглавить лазарет военнопленных, а дочери - должность главного врача. Ни у отца, ни у дочери выхода не было, как согласиться на предложение немцев.
Таким же путем были, боясь лишиться крова, завербованы сестры и санитарки, жившие в квартирах больницы. Территория больницы представляла собой своеобразный микрорайон, по контуру которого в 10 метрах от ограды располагались больничные одноэтажные корпуса, а в центре - одноэтажные служебные и жилые дома, кухонный блок, магазин.
В правой стороне, недалеко от больничного кладбища, размещались хозяйственные постройки, баня, пункт санобработки.
Сюда и привела нас Софья Адамовна, объяснила порядок санобработки: - В помещение заходят одновременно 10 человек, в первой комнате раздеваются наголо, одежду вешают на крючки тачки, которые потом женщины поместят в вошебойную камеру; во второй комнате сами, друг у друга пострижете волосяной покров; машинки и ножницы там уже приготовлены; в третьей комнате все тело, голову и лицо смажете приготовленным раствором, посидите пять минут, пока не откиснет на вас грязь и не подохнут оставшиеся вши и гниды, а затем, в душевой хорошо вымоетесь. В следующей комнате, уже на выходе, будут стоять тачки с вашей одеждой. Хорошо вытряхните ее от пыли и вшей, оденьтесь. Если у кого нет нижнего белья или оно пришло в негодность, санитарки дадут вам. По закону мы должны одеть вас во все больничное, но не забывайте, что вы в плену у врага, который не заинтересован в вашем благополучии. Мы сейчас делаем все возможное, что в наших силах, чтобы облегчить ваше состояние. После санобработки, в соседнем помещении я и другие врачи вас осмотрим, определим ваши болезни, методы лечения и направим по палатам. На санобработку каждой группе отводится полчаса, так что придется поторопиться, не заставлять товарищей ждать вас. Ужин получите в палатах.
Инструкция была дана конкретно и понятно. Десятки группировали с расчетом на 5 доходяг, 5 человек крепких, могущих помочь при санобработке товарищу. Все проходило согласно инструкции. Женщины-санитарки, одетые в прорезиненные комбинезоны, следили, чтобы вши не расползались за пределы ограниченной зоны, собирали их в особую посуду.
За полчаса процедуры мы, как бы, заново родились, сбросили с себя все земные грехи, обрели душевный покой и надежду на лучшее будущее, забыв даже о болезни. Вытряхивая свою одежду я поразился обилию у меня вшей. На полу лежала хорошая пригоршня убитых вшей. Сколько же паразитов сосало мою кровь!
В другом помещении, в приемной, сидели две девушки. Одна регистрировала с подробностями биографические данные: о профессии, месте жительстве и рождении, имени и отчестве родителей, воинском звании, военной профессии, месте пленения. Вся подноготная о пленных интересовала немцев, любителей порядка. Это была первая для меня регистрация моей особы. Я все говорил, как было на самом деле, ничего не меняя. Некоторые меняли фамилии, воинские звания и др.
Вторая девушка заполняла больничную карточку и с ней направляла к врачу. Я попал к Софье Адамовне. Она осмотрела меня, прослушала грудь, поинтересовалась ранением, контузией, последними болезнями. Болезнь на марше, по ее заключению, я перенес "на ногах". Организм охладился при купании в Кременчуге, а недомогание и слабость я почувствовал в кризисный период, но организм был сильным, переборол болезнь. Хуже было с моим другом. Он сразу же заболел пневмонией. Недавно я заразился дизентерией. Болезнь в начальной стадии, есть надежда ее вылечить даже в этих условиях. Такое сообщение меня обрадовало. Спросила меня о моей гражданской профессии, месте рождения. Узнав, что я со Ставрополья, обрадовалась как земляку. Оказывается, она в этом году, в июне месяце, отдыхала в Кисловодске, вернулась к началу войны. Ушел я от доктора с теплым чувством признательности за ее человечность.
Разместили нас, поносников, в больничном корпусе левой части территории. Были здесь теплый туалет, душевая, ординаторские, палаты больных на 4-10 человек, с металлическими койками и ватными матрасами на них. Словом, как в обычной больнице. Только на койках не было постельного белья, не везде были и одеяла. Нам, первой партии, повезло. Нас разместили в лучших палатах, обеспечили всех матрасами и одеялами. Дежурили в лазарете вольнонаемные сестры и санитарки. К вечеру пришел в наш корпус и офицер - герр Вилли. Оказывается он был начальником этого лазарета, имел звание лейтенанта медицинской службы. С ним был его денщик - ефрейтор Вилли, пронырливый коротышка, злой и похотливый немец. Сестры называли его Вилли Недоносок, так как он по его словам родился семимесячным, не вырос до нормального роста, мстил всем здоровым и крупным людям. Оба они прошли по палатам, увидели спящих пленных и порядок в палатах, остались довольны. Лазарет охраняли четыре немецких солдата и взвод полицаев, размещавшихся в доме за дорогой.
Вечером нам дали сухарей и чаю, как лечебную диету. Попросили потерпеть; меньше пить сырой воды, не есть другой пищи, чтобы остановить кровотечение кишечника, создать неблагоприятные условия для возбудителя болезни.
После тюремной ночлежки, здесь мы блаженствовали. Давно я не спал так крепко и сладко.
На второй день снова привели партию "поносников" в 50 человек. Разместили их в нашем корпусе. Заполнялись больными и другие корпуса. Обслуживающего персонала не хватало. Пополнить их вольнонаемными начальник лазарета отказался, приказал использовать для этих целей более крепких больных.
На одном из обходов Софья Адамовна попросила меня подобрать десяток таких ребят. Мы помогали вольнонаемным санитаркам убирать туалет, подметать и мыть полы, следить за порядком в палатах.
Занятость благотворно сказалась на нашем здоровье. Болезнь от меня отступала, кишечник не кровоточил, реже стал бегать в туалет.
Шли дни, больные из тюремного лагеря поступали уже каждый день по несколько партий. Санобработка работала в две смены. Приводили и привозили не только поносников, но и тифозников. В лагере разразилась эпидемия новой инфекционной болезни - сыпной тиф. Смертность резко увеличилась. Гробовщики не успевали рыть траншеи и хоронить трупы.
Больные в лазарет стали поступать в основном тяжелые, не способные поухаживать за собой и требовали помощи при санобработке. На эту работу послали нас, новых санитаров. Приходилось весь цикл санобработки выполнять самим, вплоть до доставки больных в палаты.
По-прежнему велась регистрация пленных. Этим делом стала заниматься и шестнадцатилетняя дочь Софьи Адамовны - Зося. Работа на пункте санобработки была не только трудной, но и опасной возможностью заразиться инфекционной болезнью.
Софья Адамовна предупреждала нас об этом, заставляла работать в комбинезонах, обмываться под душем после смены. Она беспокоилась не только о нас, но и о своей непоседливой дочери, которая, как и большинство любознательных подростков, искала в толпе пленных знаменитые личности, оказывала им сочувствие и внимание. Мать просила меня присматривать за нею, не позволяет близко общаться с больными.
Но от этих паразитов, особенно тифозной вши трудно уберечься. Как не береглись вольнонаемные санитарки и сестры, некоторых из них свалила болезнь. Заболела и дочь Софьи Адамовны. Чвалинская лечила их на дому. Через неделю после Зоси заболел и я. Меня начало знобить, на теле появилась сыпь, поднялась температура, стал впадать в бредовое состояние. По распоряжению главного врача меня положили в нашем корпусе в отдельной четырехкоечной палате, где уже лежали тифозные.
При обходе Софья Адамовна рассказала мне об этой болезни, что лекарств против нее в больнице нет. С большим трудом она достала для дочери. Малую толику может уделить мне, но в основном надо надеяться на организм. Главное, чтобы выдержало сердце, нервная система.
- Инкубационный период у этой болезни - три недели, пока ее бактерии не разовьются в клетках человека. Судя по срокам заболевания вы с Зосей заразились в начале поступления к нам первых тифозных больных, - закончила доктор, рассказав о сыпном тифе. Для меня процесс болезни прошел, как в тумане. Говорят, что я метался, стонал, бредил, звал какую то Надю. Потом наступил момент, когда я затих, лежал пластом без признаков жизни. Санитары хотели уже вынести меня в мертвецкую, но старшая сестра корпуса приказала не трогать меня до прихода главного врача. Утром Софья Адамовна, увидев меня спящим, облегченно вздохнула, сказала, что кризис миновал, и не велела меня беспокоить, пока не проснусь.
Так я проспал двое суток, попросил воды. Сообщили главврачу. Она пришла, осмотрела меня, дала лекарство, напоила бульоном, который для этого принесла с собой. Позже она неоднократно осматривала меня, лечила, подкармливала, возилась со мной, как с родным или близким ей человеком. Если бы не помощь Софьи Адамовны я бы не выжил. От этой болезни умирали многие. Все палаты были забиты тифозными. Даже в нашей элитной палате стояло уже шесть коек, на всех лежали больные, укрытые одеялами, шинелями и другой одеждой от холода, так как была уже зима 41-42 годов, памятная русская зима первого года войны, так памятная немцам под Москвой и на других фронтах России. О военной обстановке в тот момент я ничего не знал. Было не до этого. Уже после кризиса вольнонаемные передали нам, что немцам крепко дали под Москвой. Красная Армия гонит их от столицы.
Чувство выздоровления и радостное известие о разгроме врага подняло мое настроение. Была довольна и Софья Адамовна, сетовала на мою худобу. За время болезни я потерял половину своего былого веса.
- Ничего, главное - остался жив, - утешила меня доктор. - Как говорят, были бы кости, а мясо нарастет.
Вот только беда - кормить вас, бедолаг, становится нечем: немцы уменьшили норму выдачи продуктов, а число больных все растет. Ими уже забиты все корпуса больницы. Лежат даже на полах в палатах и подсобках. Лекарств нет, кормим плохо, антисанитария, смертность громадная.
В тюремном лагере еще хуже. Доктор Виноградов, который отправляет к нам больных, рассказывает страшные вещи: там люди умирают не только от болезней, голода, но и холода. Отопления нет, в камерах морозно, как и на дворе. Люди замерзают. Трупы вывозить не успевают, складывают в штабеля. До сих пор тюрьму очищают от трупов. Живых согнали в новый лагерь военнопленных, в помещение бывшего кавалерийского полка, где условия жизни тоже тяжелые, но лучше тюремных.
На мой вопрос: где сейчас доктор Виноградов, Софья Адамовна, показала на соседнюю койку:
- Лежит на этой койке. У него наступил кризисный период. Пройдет благополучно - будет жить. Заболел тифом уже под конец эвакуации. Сам привел последнюю партию больных. Я удивляюсь мужеству подобных людей.
На прощание посоветовала больше спать, не показываться на глаза полицаям и немцам. Они начинают очищать лазарет от выздоравливающих.
Через некоторое время в палату к нам заскочила Зося, в шубейке, шапке ушанке, похудевшая и вытянувшаяся.
- Здравствуйте, дорогие мои! - подошла она сначала ко мне, а затем к моему соседу по койке. - Вижу, кризис перенесли благополучно, в глазах аппетит волчий. Я вам кое-что принесла. Вам, Никодим Петрович, бульончику, - обратилась она к соседу - доктору Виноградову, - а вам еще и куриную ножку, - передала мне пол-литровую банку еды. - Это вам подарок от моей бабушки! Она желает вам скорого выздоровления, и я тоже! - тараторила девочка, радуясь, наверное, что она еще жива и может помочь симпатичным ей обездоленным людям.
На мое замечание: почему она не бережется, без дела общается с инфекционными больными, Зося, без обиды затараторила, что она теперь тифом не заболеет, ее организм уже выработал иммунитет, а общается она не со всеми больными, а со своими знакомыми, известными и интересными людьми.
- Вы, наверное, слышали о братьях Старостиных, известных футболистах нашей страны, недавно награжденных орденами. Так вот один из них, кажется, Петр Петрович, лежал в нашем корпусе. Мама первая узнала об этом. Он говорил, что попал в плен в киевском окружении, под Лихвицами, показывал даже орден Ленина в подтверждении, что он Старостин.
Мама приняла все меры, чтобы вылечить его, доставала лекарства смотрела за ним. Но болезнь была запущена. Он старался вылечить ее в лагере, но только ухудшил состояние кишечника. Нужно было строго соблюдать диету, а футболист забыл наказ доктора, с жадностью поел куриный бульон и куриную ножку, принесенную одной из санитарок, его поклонницей. Когда мама узнала об этом - было уже поздно: больной в мучениях умер. Я с ним говорила только два раза.
Или вот, Никодим Петрович, сколько человечности и мужества проявил он, спасая пленных больных из лагеря смерти. Как не помочь такому человеку!
- Всё это так: один знаменит, другой поразил вас мужеством, а что заставило вас с матерью обратить внимание на мою особу?
- Вы напрашиваетесь на комплименты, - кокетливо, сверкнула глазками Зося. - С вами была простая и неожиданная история. После прихода первой партии больных из тюремного лагеря, мама домой вернулась усталой и взвинченной. Бабушка спросила ее: "Чем ты, Софьюшка так взволнована?" "Да, как не волноваться, мама, сегодня пригнали полсотни больных пленных, какие они грязные, худые, вшивые! Только от этого вида сердце разрывается, не говоря уже об их болезнях. А тут еще неожиданное случилось: заходит в кабинет ко мне больной, от неожиданности я даже привстала; хотела даже броситься к нему с криком: Янек! Сынок мой! Но его: "Здравствуйте, доктор!" - сказанное глухим голосом с картавинкой, удержало меня. Я во все глаза смотрела на больного. Какое поразительное сходство с нашим Янеком! Те же черты лица, глаза, нос. При разговоре оказалось, что фамилия больного Иван Яковлев, родом с Северного Кавказа, со Ставропольской глубинки, где я в этом году отдыхала. Сам он учитель, женат, служил на границе, в первых боях был ранен, в плен попал в киевском окружении.
Этот человек разбередил мне душу. В нем я видела своего сына. Где он, бедный, сейчас? Может быть, как и этот мыкается по лагерям или, не дай боже, убит. А может быть это знамение мне свыше: "все славяне в беде, помогите сами себе выжить, отстоять свою независимость от проклятых фашистов". Как врач, я обязана оказывать помощь каждому человеку, а этому я постараюсь сделать все возможное, чтобы спасти ему жизнь.
На другой день я была уже здесь, смотрела на вас и поражалась сходством со своим братом Янеком. Вот так мы обратили внимание на вашу "особу", - закончила Зося свое повествование, - и вы стали моим братиком и нашим родственником. Даже бабушка стала следить за вашей судьбой. Недавно, узнав о вашей новой болезни и благополучном выздоровлении, прислала бульона с курицей и приглашение к нам в гости.
Естественно, я поблагодарил за еду и приглашение, пообещал быть готовым пойти к ним через декаду. К назначенному сроку, помыв гимнастерку, почистив шинель и нахлобучив на стриженую голову пилотку, я, в сопровождении Зоси шагал к их дому. День был солнечный, тихий и морозный. Снег поскрипывал под ногами, холодный воздух обжигал легкие, а мороз щипал уши. Хорошо, что Чвалинские жили недалеко. Дом их стоял у ворот больницы, торцом к забору и фасадом к проходной. Вход в квартиру был с противоположной стороны. Ни немцы, ни охрана не могли проследить за посетителями профессора.
В прихожей, посланной самодельным половиком, я разулся, снял шинель и, в тапочках, поданных мне Зосей, прошел в приемную комнату, что-то вроде сельской горницы, где уселся в мягкое кресло.
Давно я не был в такой обстановке, в квартире с коврами и половиками на крашенных полах, мягкими стульями и креслами вдоль стен, книжными шкафами и сервантами, поэтому тихо сидел в мягком кресле.
В комнату вошла Зося с маленькой, худощавой старушкой, в теплом платке и меховой безрукавке. Она подошла ко мне, вставшего при ее появлении, оглядела с ног до головы быстрыми глазами, проговорила: - Здравствуй, сынок! Вот ты какой! Наши все уши мне прожужжали о тебе. Похож, очень похож на Янека! - Села в рядом стоявшее кресло, мне показала на другое. - Садись, молодой человек, в нем теплее. Пока мы будем беседовать, Зося приготовит чай. Звать меня Анна Каземировна, а тебя Ваней зовут? - Я, в подтверждение, мотнул головой. - Вот и познакомились. А сейчас расскажите о себе, родителях, может быть наша генеалогия где-то переплетается. Такое сходство без родственных ген не может быть.
Я рассказал любопытной старушке, о своих предках: отце, матери. Ничего близкого родственного не было у них к потомству поляков Чвалинских. Подробно рассказал о себе, службе в армии, боях, показал фотографии матери и сестры, жены и дочки, портрет жены. Она его особенно внимательно рассматривала.
- Красивая девушка и дочь миленькая - заключила Анна Каземировна, показывая фотографии внучке. - Только почему они порваны?
Пришлось рассказать о судьбе этих фотографий, о первом бое, минометном осколке, который, пробив левую руку, ударил в карман гимнастерки, пробил пачку писем жены, фотографии, комсомольский билет и на последней его обложке, обессиленный, скользнул вниз кармана. Если бы не содержимое кармана, давно я бы лежал в земле.
- Да, это счастливый случай! - согласилась старушка.
- Это любовь жены и родных отвели руку смерти от его груди! - воскликнула внучка.
- Может быть и так, - не возражала бабушка. - А, скорее всего - это перст судьбы! Как говорят на Руси; "Чему бывать, того не миновать".
Анна Каземировна поднялась, махнула рукой, чтобы я сидел, так как ее лицо было на уровне моего и ей не нужно было задирать голову:
- Большое спасибо, Ваня, за беседу, которая удовлетворила любознательность старухи. Я пойду отдохну, а вы с Зосей посидите, попейте чайку. Дай я поцелую тебя, сынок, на прощание. - Анна Каземировна взяла руками мою голову и трижды поцеловала в лоб, отошла, перекрестила меня, прошептав:
- Пусть Господь Бог будет милостивым к тебе! - потом, подумав немного, добавила: - Пусть Судьба будет благосклонна к тебе, Ваня, и моему внучку Янеку! - повернулась, тихо вышла из комнаты.
- Хорошая у тебя бабушка, - прервал я затянувшуюся тишину.
- У нас все хорошие: бабушка, дедушка, мама и особенно папа. Только вот я непутевая. Все меня ругают.
- А где отец твой? - поинтересовался я у Зоси. Она замкнулась, задумалась, потом, махнув рукой, заговорила:
- Вы обратили внимание, что бабушка об отце моем даже не промолвила. Он был врач, знаменитый в наших местах хирург. Работал вместе с дедушкой. Мама тоже врач - терапевт. Жили мы в городе дружно и весело. Папа любил нас, особенно баловал меня. В 1937 году ночью его арестовали. Дедушка и мама оббили пороги у начальников, доказывая беспочвенность ареста папы. Наоборот, их стали прижимать в работе: дедушке запретили преподавать в институте, маму понизили в должности. Папу осудили на 10 лет, как врага народа. От нас отвернулись близкие и знакомые. Нам с Янеком стало труднее учиться. Перед войной, в финскую войну, больницу превратили в военный госпиталь, Начальником назначили дедушку. Он взял с собой и маму. С этого времени здесь лечили только военных. Началась война с немцами. Они очень быстро продвигались на восток. Когда немцы подошли к Кировограду, началась эвакуация госпиталя. Многих больных удалось вывезти. С ними уехали все военнообязанные врачи, сестры, санитары. С ними уехал и наш Янек. Я его запомнила в шинели, пилотке на стриженой голове, ботинках с обмотками. Таким, как и вы сейчас. Дедушка не стал эвакуироваться. Куда ему, старику, пускаться в далекий путь, бросать одну старую жену и внучку - подростка. Мама тоже не бросила своих родителей и дочь.
После прихода немцев, когда улеглись все страсти, дедушка собрал оставшихся сотрудников госпиталя, начал приводить в порядок больничные корпуса, хозяйство госпиталя, обеспечивал проживающих на территории госпиталя средствами к существованию.
Долго здесь не было немецкого начальства, затем, в сентябре, заявилась целая комиссия, тщательно осмотрела всю больницу, объявила дедушке, что здесь будет лазарет, за сохранность всего имущества будет нести ответственность он. Дедушке ничего не оставалось, как согласиться, так как он жил в больничном доме, другой квартиры у нас не было.
Когда началась эпидемия болезней в тюремном лагере, большая смертность, общественность города возмутилась. Немцы решили использовать госпиталь под лазарет для военнопленных под патронажем бургомистра города. Он и посоветовал оставить начальником лазарета дедушку, как пострадавшего от Советской власти, и оставить на службе всех оставшихся сотрудников, зарплату которым будет платить мэрия города. Немцев это устроило, так как освобождало их от многих проблем, особенно от поставки продуктов питания. Для контроля за деятельностью персонала лазарета прислали сюда фельдшера-лейтенанта Вилли Штоффа, его денщика ефрейтора Вилли Недоноска и солдат с санитарной подготовкой, а охрану пленных поручили взводу городской полиции.
Так был создан этот лазарет. Идея, может быть, была и благая, но отсутствие должного внимания со стороны мэрии, бургомистра и немецких властей он превращается в обычный лагерь военнопленных. Сейчас лагеря в тюрьме уже нет. Военнопленные сконцентрированы в лагере военнопленных № 305, расположенного на территории бывшего кавалерийского полка. Каждый день оттуда привозят больных, а отсюда увозят выздоровевших. Из лазарета можно выйти только через проходную по пропуску или под конвоем.
Влияние дедушки на порядки и жизнь лазарета ничтожно мала. Он - пешка в немецких руках. Мама изо всех сил старается ему помочь, хотя бы в вопросах лечения, но и она бессильна что-либо сделать полезного.Такую историю рассказала мне Зося, показав себя знающим и рассудительным человеком.
К вечеру я вернулся в палату. Посещение Чвалинских, беседа с бабушкой и внучкой многое мне объяснило, по другому я стал понимать окружающее. Их душевное отношение ко мне подняло мой моральный дух, постепенно я стал крепнуть физически. Через две недели после вояжа к Чвалинским я уже помогал санитарам, выполнял физическую работу. Поправился мой сосед, доктор Виноградов; готовился к отправке в лагерь, где должен был был возглавить ревир-санитарную часть лагеря, оказывать больным первоначальную помощь и отправлять отобранных для длительного лечения в лазарет. При моей выписке он обещал там устроить и меня. Софья Адамовна просила его не оставлять меня без внимания. Он ее понимал, так как знал историю с ее сыном.
На койку доктора положили нового больного. Собирался поменять койку и я, но в один из солнечных дней на животе обнаружил сыпь. На нее не обратил особого внимания, так как знал, что она появляется при сыпном тифе, а я им уже переболел и мой организм выработал иммунитет. Но вскоре почувствовал озноб, обратился к врачу, та определила признаки брюшного тифа, вызываемого другим типом бактерий - сальмонеллами, иммунитета от которых у меня нет.
Софья Адамовна, узнав об этом, забеспокоилась: после сыпного тифа и общей слабости организма перенести еще и брюшной тиф при пораженном кишечнике практически невозможно. Поэтому она сразу же уложила меня в постель, "посадила" на лечебную диету - сухарики с чаем. "Главное - перенести кризис этой болезни" - предупредила она меня.
Болезнь протекала тяжело: озноб сменялся высокой температурой, бредовым состоянием, в более тяжелой форме, чем в первой болезни. В лазарете было много тифозных больных в таком же состоянии. Софья Адамовна моталась из корпуса в корпус, обследуя больных, пытаясь спасти многих от коварной болезни.
Как правило, больной в кризисный период находится в бессознательном состоянии и требует постоянного надзора медицинского персонала. Его было мало. Больные большей частью были предоставлены самим себе или находились под надзором больных соседей, еще не потерявших сознания. Под надзор больных соседей был оставлен и я. Как потом они рассказывали, в один из вечеров, в период моего кризисного состояния - комы, в палату вошли три полицая, осмотрели ее, проворчали: -
- Эта лучшая из всех. Здесь хоть на полу не лежат.
- Но тут свободных коек нет - ответил мой сосед.
- Посмотрим - отрезал полицай, осматривая больных, - а это, что за мертвец лежит на этой кровати?
- Это тифозный больной, в состоянии комы. Его трогать нельзя пока не минует кризис - пояснил мой сосед.
- Кризис его давно закончился. Он уже мертвый. Бери, Грицко, за ноги, вынесем в мертвецкую.
Полицаи потащили меня из палаты в душевую и бросили там, на штабель мертвых тел.
Мой больной сосед начал возмущаться произволом, доказывая, что я еще живой, и они заранее убили меня.
- Молчи, доходяга, иначе и тебя туда отнесут! - пригрозил ему третий полицай. - Мы действуем по распоряжению начальника лазарета, лейтенанта Штоффа.
Моему защитнику оставалось только наблюдать, как полицаи сбросили на пол мою шинель, вещь мешок, одеяло, постелили принесенные с собой одеяла, положили подушку.
Ну вот, Василий Иванович, твое пристанище, раздевайся, ложись, выздоравливай. Будем приходить к тебе, проведывать, - обратился первый полицай к третьему.
Василий Иванович разлегся на моей койке, захрапел.
А я, тем временем, лежал на трупах. Не знаю, сколько времени продолжалось это, но когда я почувствовал боль в спине и попытался лечь на бок, не удержался, сполз с трупов на холодный пол, продрог, поднялся на колени, увидел трупы людей, понял, что я в мертвецкой, куда не раз носил трупы. С трудом поднялся на ноги и, опираясь за двери и стены, побрел в свою палату. Моя койка была занята, на ней храпел новый человек. Все остальные койки тоже были заняты, а моя шинель и одеяло лежали на полу. Я, не вникая в суть дела и не задумываясь, почему на моей койке лежит посторонний человек, но находясь в полном сознании постелил на полу свое одеяло, под голову подложил вещевой мешок, укрылся шинелью и заснул глубоким сном.
Утром мой сосед, увидев меня лежащим на полу, обрадовался. Он переживал мою смерть, так как при таком обращении с моим телом полицаев, считал меня уже мертвым, а сейчас воспринимал, как возврат с того света.
В палату заглянула дежурная сестра, всплеснула руками, испугалась, кинулась ко мне:
- Почему лежите на полу, кто занял вашу койку?
- Не знаю. Ночью очнулся в мертвецкой, еле добрел до палаты, на койке лежал посторонний человек, а мои вещи валялись на полу, постелил на полу, улегся - объяснил я сестре.
Больной сосед рассказал ей о вторжении полицаев, захвате койки. Сестра охала и ахала, со страхом глядела на нового больного, который тоже проснулся и прислушивался к разговору. Не выдержав всхлипывания старшей сестры, он грубо прервал ее:
- Не реви, сестра, я старший полицай лагеря военнопленных № 305 Шпак Василий Иванович. Это мы вчера заняли эту койку, а мертвеца отнесли в мертвецкую. Кто знал, что он живучий. Будешь за мной хорошо ухаживать, получишь благодарность, и повышение по службе. А этого доходягу перевезите в другую палату! - В тоне команды чеканил каждое слово новый больной.
Сестра еще больше испугалась и быстренько покинула палату. Новый больной поднялся с койки, внимательно посмотрел мне в лицо, удивленно испуганно прошептал:
- Снова ты, проклятый кацап, ефрейтор-старшина, как приведение следуешь за мной.
Я узнал ротного старшину Шпака с его чапаевскими усами и чубом, завернулся в шинель и забылся во сне.
До завтрака пришла Чвалинская с дежурной сестрой, спокойно спросила:
- Кто здесь новый больной?
- Я, доктор! - привстал Шпак.
- Почему самовольничаете в лазарете?
- Нам разрешил начальник лазарета лейтенант Вилли Штоф устроиться в лучшей палате.
- Здесь командует не лейтенант Штоф, а главный врач лазарета, а если его нет - дежурная сестра. Ваши вчерашние действия я квалифицирую, как разбойные и вынуждена доложить начальству.
- Но, доктор, я не простой больной, а старший полицейский лагеря, помощник немецкой власти.
- Для меня, как врача, все больные имеют одинаковые права. Они обязаны беспрекословно выполнять все распоряжения лечащего врача, иначе подлежат удалению из лечебного учреждения. Сестра! - обратилась Чвалинская к дежурной, - этого, нового больного переведите в другую палату, а койку верните прежнему владельцу.
- Но, Софья Адамовна, в палатах нет свободных коек! - взмолилась дежурная сестра.
- Положить на пол. Он не лучше других больных. Освободятся койки - переселите.
- Доктор, я буду жаловаться на ваше самоуправство! - пригрозил старший полицай. - Вы пожалеете об этом.
-Наоборот, господин старший полицай, буду вам весьма благодарна, так как это поможет мне кое-что достать для лазарета. - Выходя из палаты, предупредила дежурную сестру - Выполняйте мое распоряжение. Если нужно, пригласите в помощь санитаров.
- Ну, погоди, польская сволочь! - злобно прошипел полицай, стягивая одеяла с моей койки.
Я снова улегся на свое место, впервые обратив внимание на свою худобу. Кости ног и рук обтягивались тонкой пленкой кожи, кисти рук и ног просвечивались. После я взвесился. Оказалось 48 кг, вдвое меньше армейского веса. И голос был детский, писклявый. Здорово измотала меня болезнь. Чудом остался живым.
Скоро пришла Зося. Возмущалась поступком полицаев, обещала доложить об этом лейтенанту Штофу, довести до сведения бургомистра.
Пришлось рассказать ей о старшине Шпаке, карьеристе и экстремисте, яром враге Советской власти, а также предупредить о возможных пакостях с его стороны для Софьи Адамовны.
- Они и без Шпака уже начались. Бургомистр вызывал дедушку, обвинял, что его лазарет превратили в пристанище для большевистских агентов, скрывают их под видом больных, вольнонаемные работники лазарета живут среди больных пленных. Лазарет превратили в рассадник партизанской заразы, - жаловалась мне Зося. - Пообещал прислать немецких врачей проверить всех больных, приказал выселить из лазарета всех гражданских лиц. Мы уже подыскиваем квартиру в городе. Дедушка сильно расстроился, мама тоже волнуется и уже не может открыто оказывать вам внимания. Случай с полицаем - это последнее, что она могла сделать для вас. Нужно быстрее выздоравливать. Я буду помогать вам.
Дело шло к весне. После разгрома немцев под Москвой на фронтах наступило затишье. Успокоились и немцы в Кировограде, воспрянули духом.
Жизнь в лазарете шла своим чередом, в борьбе за выживание. Я лежал на своей койке, в той же палате. Шпака с пола переложили на койку. Приходила Зося, немного подкармливала меня. С каждым днем я чувствовал себя лучше, на костях нарастало мясо. В марте месяце выходил во двор, грелся на солнышке.
Прошла проверочная комиссия. Многих выписали в лагерь. Меня еще оставили долечиваться. Гражданский персонал стали постепенно выселять с территории лагеря. На их место стали присылать военнопленных медицинских работников. Власть в лазарете стала переходить к немецким военным, усилился и полицейский режим.
Весна была уже в полном разгаре, росла трава, зеленели деревья, белыми цветами покрылись больничные акации. Жизнь набирала силу. Креп и я, начал полнеть.
Софья Адамовна первая обратила внимание на мою полноту, в испуге спросила: - "Какого цвета у вас моча?" - Я пожал плечами. Тогда она принесла мне баночку и наказала сдать мочу на анализ, который и подтвердил ее опасения: я заболел нефритом - двусторонним воспалением почек с обильным выделением с мочой крови и белка из организма. При моем физическом состоянии эта болезнь была хуже всяких тифов.
- Не одно, так другое! - сокрушалась Софья Адамовна, - как жестока к вам судьба!
Лекарств нет, лечить нечем. Остается только лечебная диета - это голодный паек: сухарики, минимум баланды и максимальное ограничение воды и покой. В мае отеки стали уменьшаться, розовела моча, но процесс лечения этой болезни должен быть длительным под постоянным наблюдением врачей.
В середине мая прибыла вторая проверочная комиссия немецких врачей. Осмотрели и меня. Как не доказывала Софья Адамовна о необходимости моего стационарного лечения, немцы предложили ей перевести меня на амбулаторное лечение, с периодическим моим осмотром и анализах мочи в лазарете. Я был выписан в лагерь.
Распрощался с Чвалинскими, ставшими во время моих болезней родными людьми. 17 мая 1942 года я с больничной колымагой, в числе других выписанных, под конвоем полицаев и немецкого солдата, ковылял в город в лагерь военнопленных № 305.
Находился он в оживленной части города, недалеко от старейшего завода сельскохозяйственных машин "Красная Звезда". Занимал территорию целого квартала, застроенного по контуру добротными теплыми конюшнями для лошадей кавалерийского полка, хозяйскими постройками, а на главной улице - казармами и одноэтажным кирпичным зданием - штаба полка, широкими воротами с проходной. Посредине всех этих строений был обширный плац - манеж.
Стойла в конюшнях немцы заменили на двухъярусные деревянные нары, где вповалку ложились пленные. Казармы занимала лагерная полиция, всевозможные службы, немецкие солдаты охраны, а в штабном доме разместилась комендатура лагеря. В районе казарм, у полковой кухни и столовой установлены помосты для раздачи хлеба и баланды, а также большой, огороженный помост, где при раздаче еды всегда играл духовой оркестр пленных музыкантов.
Нас провели через входные ворота прямо к комендатуре, где писари-переводчики знакомились с нашими историями болезни, регистрировали новых пленных, впервые посетивших этот лагерь. Значит здесь уже был порядок - учитывали людей, не то, что было в тюремном лагере. Писари с каждым беседовали, давали направления для размещения в конюшнях лагеря.
Мне достался лагерный блок в левой части лагеря. Штубовой - помощник блокового начальника, указал мне место на верхних нарах, где я и разместился. Каждое место было занумеровано, в изголовье лежали личные вещи пленного, его одежда. Как объяснил мне штубовой, воровство здесь строго наказывается, как и неповиновение немцам, полиции или даже рядовому функцион-хертлингу - заключенному, занимающему определенные посты в лагере. Словом - дисциплина здесь была строгая.
На другой день я был в ревире, нашел доктора Виноградова. Он посочувствовал, что не удалось мне закрепиться в лазарете, взял меня на учет, выдав справку, что я нахожусь на амбулаторном лечении, на положении постельного режима, с запретом использовать на физических работах.
Штубовой взял мою справку, сделал отметку у себя, пообещал не мешать мне долечивать мою болезнь.
Распорядок в лагере был простой: подъем, утренний туалет в общих умывальных комнатах и уборных, завтрак, построение команд на работу. Оставшиеся занимались уборкой помещений и двора лагеря. Блоковые и штубовые отвечали за порядок и чистоту во вверенных помещениях, докладывали проверяющим о проделанной работе, больных, возникших проблемах. Вечером пленные возвращались в лагерь, приводили себя в порядок. В определенное время поблочно строились на плацу на проверку, а после здесь же получали ужин. Раздача пищи была аналогична всем лагерям: кадки с баландой, раздатчик с пол-литровым черпаком и полицаи следящие за порядком раздачи пищи. В этом лагере немцы ввели еще одно новшество: во время раздачи пищи и её еды духовой оркестр исполнял песни советских композиторов, военные марши и т.д.
Идею этого нововведения я так и не понял. Что хотели немцы этим показать? Подсластить безвкусную, малокалорийную баланду, не обращать внимания на мизерный кусок хлебной пайки? Кормили, конечно, плохо. Мой организм требовал больше калорийной пищи, а нефрит - еще и диетической. Приходилось хлеб сушить, баланду есть малыми порциями. Так проходили день за днем лета 42-го года. К счастью, моими соседями по нарам оказались хорошие ребята. Один из них - азербайджанец Мамедов, высокий, рыжий детина; второй - ростовчанин Ходько Василий Петрович, 25-летний мужчина, среднего роста.
В первое время я сошелся с Мамедовым. Рассказал ему о себе, семье, службе, о старшине Шпаке, который должен быть где-то в лагере, но мною еще не виданный. Мамедов тоже рассказывал о себе, своей жизни, но так путано, что даже я усомнился в их правдивости, поймал на некоторых несоответствиях. Тогда он по секрету признался мне, что он не Мамедов, а Лапин Леонид Маркович и не азербайджанец, а еврей, по-азербайджански знает только несколько слов. Попал в плен вместе со своими земляками, изменил фамилию и национальность. Сейчас от них держится подальше, так как есть там один человек, который обещает выдать его немцам.
До войны он был первым секретарем райкома комсомола одного из районов Баку. Женат на дочери министра связи республики Сосниной Галине Владимировне.
Перед войной создавались в Красной Армии дивизии национального состава. В одной из таких азербайджанских дивизий еврей Лапин был замполитом полка. Попал в плен, как и многие миллионы бойцов Красной Армии. Его бойцы укрыли среди своей национальной массы, не выдали немцам. Только один из его сослуживцев, шантажирует его, пугает выдачей.
Раньше мне не приходилось тесно общаться с людьми еврейской национальности. В нашем селе их просто не было, а в городе Прикумске господствовали армяне-аборигены этих мест, о которых давно сложилась поговорка: "где армянин побывал - еврею делать нечего". Для меня люди любой национальности были равны. На евреев обратил внимание только в армии. В нашей учебной роте, где служили три еврея, они всегда держались вместе. Особенно не любил их наш старшина Шпак, гонял, как "сидоровых коз", придирался к ним из-за каждого пустяка. Для меня они были обычными красноармейцами, стремящимся честно служить в армии. Конечно, слышал о них много негативного: об их хитрости, трусости, вероломстве по отношению к иноверцам.
Во время войны, уже в плену меня поражала лютая ненависть немцев к евреям. Я не мог понять этого. Если неприязнь возникла на религиозной почве, то кто запрещает верить в своего бога. Немцы - католики, веруют в бога человека Иисуса Христа - иудея по национальности, преклоняются перед ним и в то же время уничтожают его соплеменников. В этом абсолютно нет логики.
А версия, что немцы боятся евреев за их ум, предприимчивость, стремление к мировому господству, и поэтому убирают их со своего пути как опасных конкурентов, вполне правдоподобна.
Так как мы не стремимся к господству, поэтому и к евреям относимся благосклонно.
Сейчас судьба свела меня близко не только с евреем, но и политработником Красной Армии, коммунистом; свела в немецком лагере военнопленных. Это знакомство грозит мне смертью или большими неприятностями. Тогда я об этом не думал. Принял участие в судьбе Лапина, помог через доктора Виноградова достать ему справку, что он пленный Мамедов Оскар, освобождается от физических работ, в связи с заболеванием. Этой справкой, в какой-то мере Лапин мог подтвердить, что он - азербайджанец. Постарался, через того же доктора, направить сослуживца Лапина, его шантажиста, в лазарет, где тот задерживался долгое время.
Леонид Лапин оказался умным, интересным и практичным человеком. Мы с ним говорили на разнообразные темы. Он мне многое рассказал об истории своего многострадального народа, два тысячелетия гоняемого по белому свету в целях выживания. Отнюдь, он не был трусом, в момент опасности не прятался за мою спину, наоборот, своей мощной фигурой лез грудью на моего обидчика.
Было лето 42-го года. Оправившись от зимнего поражения, немцы начали массовое наступление на юге страны, рвались на Кавказ к бакинской нефти. Наши войска, упираясь, отступали на юг, оставляли города Северного Кавказа. Сведения, через пленных рабочих команд, поступали запоздалые, отрывочные, но и этого было достаточно для беспокойства. Мы надеялись, что после Московской битвы, Красная Армия соберется с силами, нанесет удары по немецким войскам. Но получилось обратное. Харьковский контрудар провалился. Часть пленных этой битвы поступило даже в наш лагерь. Успешно наступали немцы в моих родных местах, в Поволжье, стремясь овладеть нефтеносными районами, перерезать пути ее доставки в центр России. Немцы захлебывались от восторга, у нас болела душа за бессилие Красной Армии. Мы потеряли веру в победу над фашизмом, а это оказалось страшнее всех моих болезней. Тогда я хотел жить, боролся за это, а сейчас угас стимул жизни, наступила апатия, хотелось закончить эти душевные мучения.
Видя мое состояние, еврей Лапин, не выдержал и в резкой форме обругал меня:
- Что ты раскис, как баба! Потерял веру в свой народ, в великий русский народ, который еще не проснулся, не озверел. В истории России были и более тяжелые времена, а наш народ все же побеждал. Верить нужно до конца. Запомни: последней умирает только НАДЕЖДА!
После его слов мне было стыдно за потерю веры в свой народ и непреклонную веру в него какого-то инородца - еврея. Апатию, как рукой сняло.
В один из летних дней мой новый друг поведал по секрету, что немцы из нацменьшинств создают рабочие батальоны. Вербуют туда и военнопленных, Как я отношусь к этому?
- Но они же себе помощников не готовят из евреев! - ответил я ему. - А из тебя азербайджанец такой же, как из меня китаец.
- В том-то и беда, что здесь я белая ворона. Боюсь, что рано или поздно меня раскроют. Бежать отсюда не удастся, да и некуда бежать без помощи извне. Там, в рабочем батальоне, я буду иметь документ и большую возможность бежать - доказывал Лапин преимущество рабочего батальона - Ведь и здесь, в лагере, нас используют немцы на своих работах. В этом отношении моя совесть будет чиста.
- Я боюсь, Леонид, что там тебе придется орудовать против своего народа не только лопатой, но и винтовкой - урезонивал я его.
- Я не из предателей! - заверил меня Лапин.
Через неделю еврей Лапин, в числе 50-ти пленных кавказской национальности, под именем Мамедова, отбыл в рабочий батальон, а еще через месяц, мой второй сосед по нарам, Василий Ходько, передал от него привет.
Как-то, лежа на нарах, он наблюдал через зарешетчатое окошко за улицей, по тротуару противоположной стороны которой иногда проходили жители или желающие пообщаться с пленными.
В тот день, по этой улице проводили колонну людей, одетых в поношенную немецкую солдатскую форму. Некоторые из шагавших, глядя в наши окна, что-то кричали. Василий ясно услышал крик на чисто русском языке: "Передайте привет Ивану Яковлеву от Мамедова! Все нормально!"
Это было последнее сообщение о еврее Лапине. Уже после войны, в 46-м, вернувшись, домой, я написал его жене в Баку письмо. Сообщению о муже она была рада, но других сведений о нем не имела, кроме известия: "Ваш муж пропал без вести".
Снова я остался один. Не с кем было побеседовать, отвести душу. Василий Петрович Ходько был человеком другого склада; молчаливым, замкнутым, а если и говорил, то о своих детях, жене, своем хуторе, донской рыбе. Только тревожил, разрывал сердце, напоминал о моем доме, семье, к которой уже добирался немец. Думы были тяжелые о жене, дочери. ''Где они сейчас? Наверное, у родных, в селе, там меньше будет немцев, чем в городе'', - сверлила беспокойная мысль''. Отца и братьев, наверное, уже мобилизовали. Остались мать с сестрой одни без мужской помощи''.
Однажды ночью видел страшный сон: разрушенный двор, сидящую с растрепанными волосами мать среди снующих крупных крыс с острыми клыкастыми мордами. Во сне мычал, метался так, что Василий был вынужден разбудить меня.
На фронтах положение для наших войск были критические. Везде мы отступали, несли большие потери, пополнялись лагеря военнопленных. Даже в наш лагерь пригоняли пленных с южных и северных участков фронтов. Новые пленные для нас не были в диковинку. В один из дней в лагерь пригнали колонну военнопленных красноармейцев, в серых грязных шинелях, обмотках, пилотках, тощими вещмешками за плечами. Их загнали в загородку, поставили охрану, чтобы они не общались с пленными лагеря, как объясняли: в избежания заражения инфекционными болезнями. Их с особой тщательностью пропустили через санприемник, разместили в отдельном блоке. Такое внимание к пленным вызвало у нас повышенный интерес.
Оказалось это были пленные армии Западного фронта под командованием генерала Власова, разгромленные немцами в сражении.
Советские войска на этом участке фронта находились в неимоверно тяжелых условиях по обеспечению продовольствием и материально-техническом питанием.
Командование армии не обеспечило должной обороны позиций, даже способствовало разгрому своих подразделений. Многие военачальники со своими штабами без сопротивления сдавались в плен, следуя примеру командующего армией Власова.
О предательстве генерала Власова и его командиров говорили новые пленные, поэтому их так усердно отделяли от нас. Слухи об этом вскоре подтвердились.
Через несколько дней после прихода колонны пленных, перед вечерней проверкой, рядом с помостом музыкантов стояла группа советских военачальников в полковничьих и генеральских шинелях, с удивлением взирающих на шеренги разношерстных, голодных пленных, бывших бойцов Красной Армии, на ящики с пайками хлеба, помосты с кадушками баланды, под надзором более чистых и опрятных пленных с белыми повязками на руках. Между ними, с мегафоном в руке, метался, судя по обличию, коренастый русак, в немецком френче, русских галифе и хромовых сапогах - оберполицай Вадим Орлов, помощник коменданта лагеря.
Сегодня он был особенно возбужден присутствием пленных советских командиров, хотел отличиться перед своим шефом, небольшого роста, пожилым капитаном немецкой армии, готовил ему сюрприз.
Стандартно, как обычно, прошла вечерняя поверка; стояли наготове с черпаками раздатчики баланды, охранники полицаи, но оберполицай не спешил давать команду, с нетерпением ожидающим голодным пленным, а, вскочив на помост к музыкантам, прокричал им в мегафон:
- Славные защитники Отечества! Вижу ваше нетерпение скорее отведать баланды, утолить вечный голод, но мы с вами русские люди и должны достойно встретить дорогих гостей, храбрых военачальников Красной Армии, правда, прибывших к нам не по своей воле. Прежде, чем угостить их обедом, дружно поприветствуем нашим громким ''Ура!'' и музыкой встречи! И так, нашим храбрым командирам, наше русское ''Ура! Ура! Ура!''.
Троекратно прокричали и мы, забавляясь выдумке Вадима Орлова и ожидая новых чудачеств.
Растерянно стояли "гости", недоуменно поглядывая на оберполицая и коменданта лагеря, стоявшего в стороне, в окружении своих немцев, улыбаясь разыгранной сценой унижения советских офицеров, ожидая от своего помощника новой забавы.
Тот не заставил себя ждать: приказал музыкантам сыграть преданным советским командирам свое встречное попури. Музыканты со всем старанием исполнили свое произведение из известных патриотических песен "Если завтра война", "Вставай страна огромная", "Волга, Волга".
Оберполицай заставил исполнять это попури, когда хотел уязвить пленных в измене Родине, заставить вспомнить о своем Отечестве. Эту цель он предусматривал и сейчас уже для пленных полковников и генералов.
Слова и музыка знаменитых в Союзе песен подействовало на "гостей". Человеческая совесть пригнула их головы, спрятала глаза от посторонних, шевельнула в душе чувство вины перед стоящими пленными, своим народом. Только один генерал, длинный, угловатый, стоял с поднятой головой и смотрел в небо, как бы в свое будущее.
Комендант лагеря понял и эту издевку оберполицая над русскими офицерами, остался доволен и дал команду начинать ужин. Но Орлов не унимался, продолжая издеваться над "гостями".
- Герр комендант, а этих дармоедов тоже будем угощать нашей баландой? - показал он на генералов.
- Я воль! - (так точно!) - ответил его шеф, покидая плац.
- Эй вы, генералы хреновые, гости не званные, приготовьте котелки под баланду, у кого их нет - подставляйте фуражки. Они здесь будут полезней, чем торчать на ваших головах.
Офицеры, униженные и оплеванные своим же русским, когда-то военнослужащим, а сейчас пленным, в чине полицая, стояли в нерешительности на плацу, наблюдая за процедурой раздачи баланды под музыку лагерного оркестра и не зная, что предпринять, пока к ним не подошел немецкий солдат, сказал: "комм!" и повел их в бывшие казармы кавалеристов.
А оберполицай, как будто бы не было пленных генералов, занимался обычным делом.
Мало кто знал об этом человеке. Говорили, что он моряк Балтийского флота. В первые дни войны раненным попал в плен, прошел через ряд лагерей, чудом выжил. Подобрал команду из пленных подобно себе, уничтожил полицию и их шефа в одном из лагерей военнопленных, установил там дисциплину и порядок, улучшил быт и питание военнопленных, получил признание немцев. Когда организовывался лагерь № 305, команду полицаев Вадима Орлова направили сюда. Орлов со знанием дела готовил лагерь для военнопленных, учитывая максимально возможные условия для проживания пленных красноармейцев. Капитану, службисту и педанту, Курту Вагнеру, коменданту лагеря № 305, действия полицая и его команды понравились. Он присвоил ему звание оберполицая, обязал всегда на службе носить немецкий мундир и головной убор (пока без знаков отличия), назначил практически своим помощником.
Комендант лагеря помог Орлову избавиться от команды полиции тюремного лагеря, переведенной впоследствии сюда. Комендант рассредоточил эту команду и под разными предлогами выпроводил из лагеря. Ушел отсюда и старший полицай Шпак, поэтому он и не встречался на моем пути.
Пленные оберполицая уважали и боялись. Был он груб и жесток к нарушителям дисциплины, порядка, неряхам и лентяям. Жестоко наказывал за воровство, доносительство и подлость. Был справедлив к пленным, наказывал своих нерадивых или грубых работников различных служб лагеря, заботился о больных пленных, ежедневно направлял нуждающихся в лазарет, строго следил за чистотой в лагере, ежемесячно устраивал для пленных баню и обработку от вшей. Лагерь у немцев считался образцовым, что нравилось его коменданту.
Был доволен комендант лагеря поведением и действиями своего помощника и сегодня. Он был рад унижению крупных военных чинов Красной Армии, так как он, старый солдат кайзеровской армии, с трудом дослуживший до звания капитана, патологически ненавидел своих и чужих военных генералов.
Позорным приемом пленных советских командиров были довольны и мы, простые военнопленные и были рады, что нашелся человек и случай, когда честь и достоинство пленного рядового солдата были в какой то мере реабилитированы.
Я не знаю, с каким чувством на другой день покинули наш лагерь советские генералы, но, как впоследствии выяснилось, их благополучно доставили в Берлин, где они совершили еще одно предательство, согласившись создать Русскую освободительную армию - РОА, антисоветское военное формирование из изменников Советской Родины и насильно мобилизованных военнопленных под руководством генерала А. А. Власова, по имени которого участников РОА в последствии называли "власовцами".
Об этой армии мы узнали от ее агентов и вербовщиков. Некоторое время спустя, после отъезда из лагеря "гостей", к нам пожаловали наши соотечественники в немецкой форме со знаками отличия царской армии.
В один из воскресных дней, когда все пленные были в лагере, нас всех, в том числе и персонал лагерных служб, построили на плацу в форме каре-прямоугольником, в середине которого поставили стол и скамейку для приехавших военных.
Вся операция проводилась лагерной полицией под руководством оберполицая Орлова. Комендант и немцы процедуру наблюдали с крылечка комендатуры, не вмешиваясь в дела русских.
Оберполицай на этот раз не ерничал, был сосредоточен и внимателен к приехавшим. Озабоченный и серьезный, он первым обратился через свой мегафон к военнопленным:
- Господа, товарищи! К нам пожаловали наши соотечественники, бывшие граждане России, эмигранты, а сейчас члены Русской освободительной армии. О ней и своей миссии они расскажут вам более подробней. Я Вадим Орлов, такой же пленный, как и вы, русский по национальности, советую выслушать их внимательно и прежде чем принять решение, очень хорошо подумать, так как от этого зависит не только участь каждого из вас, но судьбы России и ваших ближних.
Серьезный тон Орлова, его просьба - совет насторожили нас, заставили внимательно выслушать наших "соотечественников".
Первым выступил пожилой эмигрант в немецкой форме с погонами и знаками различия полковника царской армии, представившись членом организационного комитета Русской освободительной армии.
Долго и путано говорил он о злодеяниях большевиков, уничтоживших Российскую Империю, мир и порядок, поработивших русский народ, о великой миссии Германии по восстановлению справедливого мира в Европе, об Адольфе Гитлере - вожде великой немецкой нации, силе и могуществе ее вооруженных сил, успехах на фронтах войны.
Объяснил, что для ускорения окончательной победы над большевистским сбродом, под руководством умных и честных русских военачальников создается Русская освободительная армия, которая и будет основой новой государственности будущей России.
Он призывал всех военнопленных вступить в эту армию, обещал хорошее питание, обмундирование, денежное вознаграждение, а после победы почет и славу борцов за освобожденную Россию.
Выступали другие агитаторы, рангом ниже первого. Все в разных выражениях повторяли одно и тоже.
Видя, что их разглагольствование пленным уже порядком надоело, член комитета подвел итог:
- Надеюсь, мы полностью объяснили вам цели и задачи Русской освободительной армии, пробудили у вас дух патриотизма к обездоленной нашей Родине и вы откликнетесь на наш призыв быть членом этой армии! - замолчал, выпятил старческую грудь, набрал в легкие воздух, прокричал: - Кто желает служить в Русской освободительной армии - пять шагов вперед! - оглядел шеренги пленных. Те безмолвно стояли минуту, две... Потом вышел один, второй... Полковник взбодрился и зыркал по прямоугольнику шеренги в ожидании новых добровольцев.
Вышло десятка два доходяг пленных. В ожидании вытянулись лица других агитаторов, но заветных пяти шагов больше никто не делал.
Не выдержал оберполицай, поднял свой мегафон: - Как видно, господа патриоты России, большевики основательно запудрили ваши головы и вы, своими куриными мозгами не можете понять значения Русской освободительной армии и всех благ, которые обещают вам члены организационного комитета. Вас даже не прельщает слава героев освобождения России! Глупцы вы, господа пленные! Я советую умным пять шагов вперед!
Вышло еще с десяток пленных, остальные - глупцы, стояли плотной шеренгой. Посоветовавшись с полковником, Орлов подал команду: - Желающим служить в РОА подойти к столу, а остальным - разойтись!
Так закончилась первая вербовка в армию предателя Власова. Агентура уехала, увозя с собой полсотни полуживых пленных, которые в лагере долго бы не протянули. Приезжали вербовщики и позже, но уезжали с малым "уловом".
В РОА шли не только пленные "доходяги", стремящиеся спасти жизнь любыми путями, но туда рвались изменники и предатели, враги большевиков, недовольные Советской властью, стремились быстрее занять теплые места в антисоветском формировании. Шли в эту армию и некоторые пленные в надежде после дезертировать из нее, перейти на сторону русских войск, их союзников или партизан, о которых тогда уже ходила молва.
Существовала и фантастическая версия, будто бы генерал Власов сдался немцам в плен специально, чтобы войти в доверие к ним, организовать из пленных армию, спасти их от гибели, вооружить немецким оружием, а затем, в удобный момент, разгромить немецкие соединения, помочь советским войскам одержать победу.
Конечно, этим байкам мало кто верил, но они возбуждали у некоторых пленных возможные способы борьбы с врагом человечества.
Агенты Власова активно действовали, собирая всех отщепенцев в армию предателя.
Большинство людей, в том числе и пленных, понимали истинное предназначение Русской освободительной армии, создаваемой немецким командованием для привлечения русских к борьбе со своими врагами, а в случае победы, опереться на эту армию в борьбе против непокорных русских. Понимали, что власовская армия - свора предателей своего народа, в конечном итоге будет проклята и уничтожена.
В своих предположениях они оказались правы: власовцы были окончательно разгромлены советскими войсками в мае 1945-го, в Чехословакии, когда они бежали на запад, под крылышко союзников России, а сам Власов со своим кодлом был пленен и казнен по приговору советского суда.
Это было в 45-м, а в 42-м, когда на всех фронтах немцы одерживали победы, агенты предателя Власова создавали армию для своего хозяина на митингах, в застенках тюрем, в частной беседе.
Была беседа на эту тему и со мной. Не знаю, как могли они узнать о моем прошлом, что по профессии я учитель. По всей вероятности, из моего досье лагерной комендатуры.
Как-то осенью штубовой передал мне бумажку - повестку: такому-то явиться в такое-то время, такого-то числа в комнату 15 комендатуры лагеря № 305.
В приемной сидело уже несколько человек, когда я показал свою повестку, мне молча указали на дверь, пропуская без очереди.
В комнате сидел немецкий офицер, в звании оберлейтенанта, в торце стола - второй немец унтер-офицер, а недалеко от него стоял табурет, на который меня усадили после моего сообщения о прибытии. Перед унтер-офицером лежала папка, а перед офицером - блокнот и карандаш. Унтер-офицер на чистейшем русском языке вежливо попросил коротко рассказать о себе, родителях. Мой рассказ он переводил оберлейтенанту, который, как я заметил, его почти не слушал, а внимательно рассматривал меня, буравил меня через свои очки.
Я окончил свой рассказ. Офицер через переводчика стал задавать вопросы, которые тот переводил. Между нами произошел интересный диалог:
- Служили ли ваши дедушки или отец в Красной армии в гражданскую войну?
- Нет. Отец был молодой, а дедушки старые.
- Кто из родственников был арестован или репрессирован Советской властью?
- Никто, так как все были лояльны властям.
- Вы член партии и кто из родственников коммунист?
- Все родственники беспартийные, а я не успел стать членом партии, помешал плен.
- Значит вы, активный комсомолец?
- Да. Когда-то был. Сейчас сочувствующий.
- Как относитесь к Германии и ее вооруженным силам?
- Как к агрессору и оккупанту, поработителю мира.
- Какое, по вашему мнению, сложилось сейчас положение для Советской России?
- Очень тяжелое, но не безнадежное.
Не успел переводчик перевести мой ответ, как оберлейтенант не выдержал, заговорил по-русски:
- Вы, молодой человек или бездумный фанатик, или слепец, если не видите полного разгрома большевистской России, когда немецкие солдаты стоят на Волге! Германия одержала последнюю победу!
- Точно так говорил Наполеон в 1812 году, сидя в Московском Кремле, а финал его победы, надеюсь, вам известен - уже более резче ответил я, поняв, что мой собеседник не немецкий офицер, а русский эмигрант - интеллигент белогвардейского периода. Его выдавало не только лицо славянина, русский язык, но и "выканье" интеллигента старой закалки.
- Но Наполеон был оторван от русского народа, а немцы создают Российскую Освободительную армию - оплот государства Российского, а мы сейчас отбираем кандидатов на курсы пропагандистов идей новой России. Предлагаем и вам использовать эту возможность.
- Быть вашим холуем?!
- Ну, зачем же так грубо! - обиделся вербовщик. - Будем вместе создавать новую Россию.
- Мне с вами, господин эмигрант, не по пути. Лучше я, пока помучаюсь в концлагере.
- Дело ваше, господин пленный, можете идти, но подумайте, иначе будет поздно.
Я вышел из кабинета. Лица ожидавших повернулись ко мне с немым вопросом: "Что там?" Ответил коротко: - "Вербуют холуев!" - "А"! - вздохнули, успокоено мои солагерники.
Больше меня власовские вербовщики не беспокоили. Да и о его армии меньше стало разговоров. Немцы, видно, были уверены, что "колосса на глиняных ногах" свалят своими силами. Они уже дошли до великой русской реки Волги. Упорные бои шли в Сталинграде. Немцы кричали о скорой победе, еще до наступления суровой русской зимы. Заболели эйфорией победы и наши лагерные немцы. Комендант стал часто заказывать духовому оркестру исполнять песню о Волге, а простые немецкие солдаты даже напевали эту песню себе под нос: "Вольга, Вольга, майне мутер..."
Но шло время, крепчали морозы, закрутила пурга, а на Волге шла великая битва. Слово "Волга" уже страшила немцев, а в январе оно вызывало дрожь. Хваленая армия Паулюса терпела поражение в Сталинградском котле.
А мы, пленные, кутаясь от холода в свои лохмотья, подтягивая животы от голода, ждали судьбы этой битвы. Новости поступали обнадеживающие, радостные, согревающие.
Я уже давно перестал посещать лазарет: мой нефрит затих, Чвалинских там уже не было и ничто уже меня там не связывало. Но доктор лагерного ревира Виноградов нашел меня и в форме приказа заставил посетить лазарет в середине февраля 1943 года, когда немцы закончили траур по жертвам Сталинградской битвы, узнать о результатах этого сражения и о дальнейшей судьбе пленных лагеря.
Больных и мертвых пароконной колымаги раньше сопровождали четверо полицаев, а на этот раз к ним добавили еще немецкого солдата с винтовкой.
На одной из улиц города я заметил Зосю Чвалинскую, делающей мне знаки внимания, пытающуюся подойти к нам ближе, чтобы нам был слышан ее разговор. Немецкий солдат отгонял ее окриком: "Цурюк! Ферботен!", "Шиссен!" и угрозными выпадами винтовки, но девушка, делая вид, что пугается конвоира, продолжала рассказывать. Из ее слов мы поняли, что немцы в Сталинграде понесли большие потери, убитых и пленных больше 300 тыс. человек, наши освободили большую территорию от Волги до Дона. Отступают немцы и на южном фронте.
- Бегут с Кавказа, как крысы, без оглядки под ноги - прокричала она под конец, глядя на меня, побежала вперед, перешла улицу и остановилась, ожидая нашего подхода.
Фраза о Кавказе была явно адресована мне, а выражение: "без оглядки под ноги" надо понимать, как "смотри под ноги". На самом деле, на дороге, на месте ее перехода, в снежную кашицу был втоптан бумажный комочек, который я еле заметил и поднял, смешав ряд шагавших больных.
Шагавший со мной Василий Ходько, мой сосед по нарам, тоже идущий в лазарет, хоть и заступил на мое место, но немец-конвоир заметил мои действия и понял процесс передачи информации, стал за мной следить более внимательней.
В записке была только одна фраза: "обязательно побывайте в гостях у тети Нины", ознакомился с текстом записки и Василий, надоедая вопросом: кто такая тетя Нина?
А это была старая работница городской больницы, ушедшая на пенсию еще до войны и жившая в домике сторожей у левостороннего забора больничной ограды. Попасть в этот дом можно только с внешней стороны. Раньше из больницы туда ходили и через калитку в заборе, но при немцах ее заколотили, оплели проволокой, путь был наглухо закрыт. Только несколько человек, в том числе и я, знали секрет этой двери.
В лазарете, как обычно, больных ввели в амбулаторный корпус, а мертвых полицаи повезли хоронить на больничное кладбище. Нас начали осматривать врачи и сестры, в основном военнопленные. Гражданских уже почти никого не осталось. Были выселены из больничного городка все гражданские жители, в том числе и профессор Чвалинский.
Мы с Василием постарались быстрее закончить процедуры, чтобы успеть побывать у тети Нины. Идти к ней надо через злополучную калитку, пробираться через которую можно только вдвоем. Поэтому я и уговорил Василия пойти со мной "попить чайку".
Мы, как будто бы незаметно, выбрались из амбулаторного корпуса, добрались до инфекционного корпуса, где я когда-то лежал и, маскируясь, добрались до калитки. С большим трудом подняли ее вверх, пролезли в отверстие, а затем опустили вниз, предварительно замаскировав свои следы.
Тетя Нина уже ждала гостей. Усадила нас за стол, стала угощать едой, чаем, рассказывать новости о битве на Волге и Дону, отступлении немцев, просила передать доктору, что немцы скоро будут эвакуировать лагерь военнопленных, а больных может быть и расстреляют. Пусть примут меры, готовят побеги. Несколько человек можно переправить и через нее.
Так за чаем и разговором мы не заметили, что слишком загостевались.
А тем временем наш немец-конвоир, потеряв из виду нас, забеспокоился, раньше срока подал команду отъезда. Естественно, двоих не оказалось в строю. Начались поиски по больничному городку. Если бы не немец, полицаи поехали бы без нас, доказав охране лагеря, что оставили их в лазарете, но солдат не смог нарушить свой долг и порядок, старался найти беглецов. Кто-то из полицаев-охранников сказал ему, что его больные могут быть у тети Нины и пить шнапс. Туда иногда пленные прорываются. Старый солдат помчался к домику сторожей. Мы его заметили через окно. Делать было нечего: остались сидеть за столом. Конвоир ввалился, а за ним и полицай и уставились на нас сидящих с кружками чая. Тетя Нина, как и положено гостеприимной хозяйке, предложила и им сесть, выпить чайку или чего-нибудь еще.
Какое там! Немец, буквально за шиворот, вытолкнул нас из комнаты и под ружьем повел к нашей повозке, где уже стояли на морозе и больные пленные. Боясь, что мы убежим, перепуганный конвоир посадил нас в колымагу, а сам с винтовкой в руках шел сзади нее.
В лагере он доложил, что двое пленных пытались бежать, но он пресек эту попытку, арестовал их и доставил в лагерь. Дежурный немец долго не рассуждал, приказал поместить нас в карцер.
В лагере была тюрьма для провинившихся пленных. Размещалась она в помещении бывшей гауптвахты, там были, как и в блоках, общие нары в изолированной комнате, параша. Рядом с ней был железобетонный бункер, сделанный видно еще до войны и превращенный сейчас в карцер для особо опасных преступников.
Нас и воткнули в этот бункер - небольшую комнатку, с одинарными нарами вдоль стен, покрытых инеем, так как отопление отсутствовало. Холод был неимоверный. Чтобы не замерзнуть, мы с Василием всю ночь "танцевали чечетку", боясь заснуть и замерзнуть.
На другой день о нас узнал доктор Виноградов, пошел к оберполицаю Орлову, попросить его перевести нас хотя бы в общую камеру. Тот обещал разобраться и сумел доказать коменданту, что мы не собирались бежать, а с морозу зашли к знакомой погреться, выпить шнапсу и чаю, за чем и застал нас конвоир, который вместо охраны пленных, прохлаждался в проходной лазарета. Вызванный солдат подтвердил слова Орлова, и комендант вынес решение: за нарушение дисциплины, связь с гражданским населением, мы должны отсидеть в общей камере шесть суток. Вечером к нам ввели двоих военных

ГЕРМАНСКИЕ КОНЦЛАГЕРЯ

Отстукивали колеса вагонов монотонную песню: е-ду..ту-да.. е-ду... ту-да... Вагон качало, убаюкивало сидящих и лежащих в нем людей. Их, бывших советских граждан, пленных бойцов Красной Армии, везли в рабство в Германию. Мелькали станции, селения, города родной страны, поезд мчался в неведомое... Разнородный состав пленных в вагоне еще был в шоковом состоянии. Немцы, при формировании вагонных команд, специально разрозняли сжившиеся группы в блоках, делали их многонациональными, что бы при перевозке пленные не могли быстро принять решения и попытки совершить побег. В этом деле немцы имели уже большой опыт.
Дня два мы приглядывались друг к другу, осторожно прощупывали пассажиров теплушки.
Постепенно начали говорить о покидаемых родных местах, где каждый кустик ночевать пустит, о чужой стороне, подневольном рабстве. Наконец, сошлись на идее побега несколько человек. Остальные обещали не мешать им. Участники побега сгруппировались у дверей вагона, решили способы и места побега. Побег через пол вагона отпал сразу же так как многие боялись разбиться при падении на шпалы. Решили вырезать кусок доски в стенке вагона, рядом с дверным крючком. При проезде через лесной массив в ночное время, выдавить обрезанную доску, отмотать проволоку, откинуть крючок двери и прыгать на откос полотна. С идеей согласились. Нашлась заточенная стальная пластинка. Приступили к работе: осторожно вырезали ямки в доске, замазывая их хлебным мякишем.
Днем поезд останавливался, выносили парашу, приносили воду иногда еду, очищали вагон, осматривали его. Первый раз немцы ничего не заметили. Дело с доской подвигалось к концу, поезд шел уже по территории Польши. Ждали ночи, чтобы открыть дверь вагона и спрыгнуть в малонаселенном месте. Днем на одной из крупных станций была продолжительная стоянка: выносили из вагонов мертвых, параши, очищали и проверяли вагоны, кормили пленных. Пленных снова загнали в вагоны. Вдоль состава прошла еще группа конвоя немцев, внимательно осматривая двери, задвижки, зарешетчатые окна. У нашего вагона остановились, проверили запоры двери, окна. Ничего подозрительного не обнаружили, повернулись двигаться дальше, но один из немцев остановил товарищей, забрался в вагон и стал осматривать стены вагона, ощупывая их рукой. Мы затаили дыхание: немец шарил там, где мы резали доску. Наконец, он нащупал борозды в доске, позвал товарищей. Поднялся шум, прибежали еще немцы, переводчик. Нас выгнали из вагона построили, стали допытываться: кто резал доски и готовил побег. Все отнекивались, утверждая, что это видят впервые, бежать никто не собирался. Ничего, не добившись, немцы нас снова загнали в вагон, подрезанную доску забили толстой доской, а на дверную защелку вместо проволоки повесили замок, приказав конвою не открывать дверь трое суток.
Без воды, без пищи, без свежего воздуха трое суток задыхались в деревянном гробу, не зная где проезжает наш поезд. На третий день дверь открыли. Все пленные лежали вповалку. Пять человек умерло, столько же было в тяжелом состоянии. Очистили и вымыли вагон, нам дали еды и воды. Мы уже въезжали в Германию. Попытка к побегу для нашего вагона окончилась мучениями людей и пятью мертвыми. А все же несколько человек из нашего эшелона бежали, пользуясь нашим методом. Поэтому немецкий конвой и заметил дырочки в доске, сделанные ножом.
Мы с Василием Ходько в этой операции отделались легко, так как лежали недалеко от двери и не задыхались от испарений. Если бы не зоркость немца конвоира, мы бы с ним уже блуждали по лесам Польши.
А наш поезд уже катил по территории Германии. 5-го марта нас привезли в Кюстрин. Привели в лагерь военнопленных "Ш-2", сделали санобработку: постригли, помыли, прожарили одежду, командами по 50 человек разместили в деревянных бараках, на санитарный карантин в 21 сутки. Хлеба давали по-прежнему мало, но брюквенную баланду давали три раза в день. Подкармливали, чтобы могли производительно работать.
Весна набирала силу, оживали и мы. В местном ревире пленных обследовали, больных и слабых отсеивали, помещали в отдельные бараки, крепких и здоровых - в другие. Я с Ходько попал к здоровым. Здесь же, в лагере, символично отметили первомайский праздник, вспомнили демонстрации, песни, застолья.
Закончился карантин, нас немного приодели: заменили наши лохмотья на старое, вымытое и отремонтированное обмундирование русских, немецких и бог знает каких стран солдат, а вместо ботинок выдали деревянные колодки. Нас уже основательно подготовили для продажи на рынке труда. Дело оставалось за покупателями
5 мая колонну здоровых пленных посадили в вагоны и повезли дальше на Запад. Через сутки прибыли в такой же лагерь военнопленных под номером "Ш-В" в г. Фюштемберге, под Берлином, источник поставки рабочей силы для германских предпринимателей.
Размещались там также в деревянных бараках, кормили такой же баландой. Периодически строили в шеренгу, покупатели осматривали "товар", отбирали нужных, уводили. Или просто охрана лагеря отсчитывала десяток, полсотни человек, уводила к заказчику.
Мы с Василием тоже ждали своей очереди, но дни шли, а на нас никто не обращал внимания. 31 мая в нашем бараке появился немец-охранник, вызвал: "Яковлев, Ходько, на выход с вещами!" - точно, как в тюрьме. Схватили свои котомки, пошли с конвоиром. Возле комендантской ему передали документы, а нас обыскали, непонятно зачем, скомандовали: "марш!".
Повез нас конвоир сначала поездом до Берлина, а затем трамваем по городу, проехали даже в метро. Василий восхищался немецким метро, а мне оно не понравилось, было во много раз хуже нашего московского, мраморного, красивого, не чета бетонным стенам немецкой подземки. Василий видел подземную дорогу впервые. Не знаю, почему конвоир повез нас в метро, то ли хотел похвастать, то ли этот путь был короче, но после подземки мы еще долго ехали трамваем, пока не прибыли за город в большое сельскохозяйственное предприятие с обширными площадями посевов и посадок. Конвоир передал нас под расписку немцу управляющему, откозырял, уехал, а мы остались одни, без охраны. Немец повел нас в кирпичный сарай, передал другому немцу, а тот в сарае показал нам койки с постелями и на малопонятном русском языке сказал, что здесь мы будем спать, а там (показал в сторону другой комнаты) обедать, а в поле - работать. Повел к группе рабочих, копошившихся у котлована. Оказалось, польские военнопленные для хозяина строят водоем. Для уменьшения фильтрации они покрывают его ложе глинистым экраном: насыпают слой глины, посыпают соломой, затем сверху насыпают еще слой глины, поливают водой и все это перемешивают ногами.
В этот момент все мужчины, засучив штаны, утаптывали глину. На зов немца вышел один поляк, поздоровался с нами. Мы его поняли, ответили.
Немец что-то сказал поляку, тот ответил: "Добже!", обратился к нам, путая польские и русские слова. Из его рассказа мы поняли, что попали в одно из хозяйств, поставляющих для города овощи, молоко и мясо. Здесь много иностранных рабочих мужчин и женщин, цивильных и военных, постоянных и временных. Работы много, людей не хватает, поэтому надсмотрщики заставляют работать сверх нормы. Правда, кормят хорошо, лучше, чем своих свиней. Конвоя нет, но смотрят за рабочими строго. Да и бежать некуда. Где найдешь лучшие условия!
Мы обрадовались такому устройству. На другой день месили глину с поляками. Но радость наша была преждевременной. 3 июня в хозяйство заявился расстроенный наш конвоир, примчался, вместе с немцем - управляющим, к котловану водоема, вытащил нас из него. Оказалось он ошибся адресом, доставил нас не тому заказчику. В лагере разобрались и погнали его исправлять ошибку.
Жаль было покидать сытное место и хороших поляков, но рабы не вольны себе. Конвоир вез нас новому хозяину в северную часть Берлина, сначала на трамвае, а затем и в автобусе, по асфальтированной дороге, обсаженной по обочинам яблонями.
В аккуратном пригородном поселке Креммен, в северной части Берлина, нас на остановке из автобуса высадили и конвоир повел подневольных на окраину. Василий Ходько не переставал удивляться и обсаженными фруктовыми деревьями дорогам, асфальтированным, чистым тротуарам, палисадникам. Даже не возмущался немчатам, плевавшим нам, русским пленным вслед, видимо, за погибших в Сталинграде их отцов, братьев. Бесспорно, немцы трудолюбивый, аккуратный, законопослушный, но бездушный народ. Народ - автомат, педант до мозга костей. В их порядке и аккуратности не было естественной красоты, радости жизни, духовности.
На окраине поселка шла стройка. Строилось какое-то большое кирпичное здание. Леса вокруг него уже поднимались до второго этажа, где на помостах каменщики возводили стены, а внизу копошились люди. В отдалении, за стройкой, виднелся деревянный барак, обнесенный изгородью из колючей проволоки, а возле нее стоял небольшой вагончик, куда и подвел нас конвоир.
Из вагончика вышел пожилой немец, в комбинезоне, по виду мастер или прораб. Посмотрел, поданные ему конвоиром документы, осмотрел внимательно и нас, как цыган лошадей на ярмарке, только в зубы не посмотрел. Со стройки подошел человек в рабочей, но чистой одежде, поговорил с немцем, а затем на чисто русском языке объяснил нам, что это рабочая команда № 217/103 русских военнопленных, работает у немецкого подрядчика, по договору с лагерем "Ш-В", на строительстве производственного объекта. Это мастер стройки, а он старший команды пленных, исполняет обязанность переводчика. По ошибке вас направили в рабочую команду 512, а теперь исправили ошибку. Вы будете здесь работать на стройке подсобными рабочими. Рабочая команда пленных живет в этом бараке, под охраной немецких солдат. Удаление, днем за пределы стройки, а ночью за пределы забора барака, запрещается. Сегодня будете отдыхать, знакомиться, а завтра с утра приступите к работе. По всем вопросам обращаться ко мне.
Все было ясно: нас продали подрядчику - строителю. Он постарается выжать из рабов все силы. Утром, после завтрака: картофельного супа и куска хлеба, мастер выдал нам с Василием деревянные козы для переноса кирпичей от штабеля до каменщиков. Это приспособление было простое по устройству: к вертикальной доске с одной стороны крепится поперечная полка, а с другой - две лямки, которые одеваются на плечи человека, так чтобы доска с полкой легла удобно на спине. На полку кладут несколько штук кирпичей и козонос по трапу несет их на верхний этаж к каменщику. Работа эта тяжелая, требует силы и крепких мускулов ног. У нас не было ни того, ни другого, но мы были рабы и должны выполнять волю хозяина. С каждым днем груз увеличивался, мы с дрожью в ногах поднимались на второй этаж, падали, поднимались, тащили проклятые кирпичи под крик немца - каменщика: "шнель, рус, шнель!" - (быстрей, русский, быстрей!).
Так шли день за днем, стены здания поднимались выше, кирпич таскать становилось трудней. На работе так выматывались не только козоносцы, но и другие подсобные рабочие, что вечером еле доползали до барака, валились на нары. Еда в рот не шла, хотя и были всегда голодные. Кормили три раза в день: утром ячменный кофе с хлебом, в обед и ужин - баланда из брюквы.
В воскресенье отводился день свободный от работы. Пленные рабы занимались своими делами. Охрана поглядывала из вагончика, чтобы пленные не выходили за пределы проволочного забора.
В одно из воскресений мы с Василием сидели во дворе, грелись на солнышке, любовались окрестным ландшафтом. Вдали виднелся перелесок, а перед ним картофельное поле.
- Наверное, уже крупная картошка, отведать бы молоденькой! - мечтал мой напарник.
- А в чем дело? Давай смотаемся. Охрана в вагончике, нас не видит. Пролезем под проволокой, вон в той канавке и по кустикам доберемся до картофельного поля. Всего за полчаса смотаемся туда и обратно - поддержал я друга.
Посмотрели еще раз маршрут. От охраны он закрывался бараком. Пролезли под проволоку, пригнувшись, побежали к заветному полю. Уселись под хорошими кустами, начали подкапывать в поисках крупных клубней, набивать карманы. Собрались возвращаться назад, как возглас: "Хальт! Хенде хох!" - (стой, руки верх!) заставил нас оглянуться. За нами стоял немец с ружьем на изготовку. Нас поймали с поличным. Наши отговорки, просьбы оказались безрезультатными. Немец, без наших объяснений понял, кто мы и почему воруем его картофель. Он был непреклонен и, указывая ружьем на наш лагерь повторял: "Ком, ком...".
Нам ничего не оставалось, как подчиниться ему. В лагере наша охран всполошилась, начала выпытывать причину нашего побега. Пришлось через нашего переводчика объяснить охране и немцу, что нас заставляют много работать, а кормят плохо, мы голодаем, поэтому и решили немного накопать картофеля. Бежать мы не собирались. Наша одежда и вещи остались в бараке. Немец нас простил, а охрана на другой день доложила мастеру. Тот возмутился нашим утверждением о тяжелой работе, плохом питании, приказал охране вернуть нас в лагерь как симулянтов. В тот же день охранник конвоировал нас в лагерь. Ехали с тяжелым сердцем. Но в лагере приняли нас спокойно. К ним часто приводили беглецов, даже преступников, наш поступок для них был шалостью. Они знали о бесчеловечной эксплуатации пленных и о плохом их содержании.
Дня через два нас включили в команду для отправки в пункт подготовки и формирования команд для работ на шахтах Рура.

"СЧАСТЬЕ ГОРНЯКА"

Этот пункт был расположен в Рурской области в северо-западной части Германии, крупнейшем в Европе угольном бассейне, богатом залежами коксующих углей, развитой черной металлургией и химической промышленностью.
Размещался он в предгорье, в углублении, между отрогами невысоких гор и именовался у пленных, как "Яма". Места здесь были красивые: склоны гор покрыты смешанными лесами с множеством родников, речек, полян, благоприятных для отдыха. Может быть, и была когда-то "Яма" домом отдыха для трудового народа Германии. А сейчас предприниматели горной промышленности Рура готовили и формировали кадры для своих угольных шахт из пленных различных стран, а в последнее время и военнопленных России. Начался третий год войны, Восточный фронт перемалывал сотни тысяч немецких солдат. Для их пополнения мобилизовывались все мужчины, способные носить оружие, а их места затыкали иностранными рабочими, военнопленными.
Дошла очередь и до ответственных отраслей промышленности, куда стали направлять всех трудоспособных, не взирая на национальность. В эту "Яму" привезли несколько сот человек и нас, русских пленных из лагеря "Ш-В".
Покупатель оказался крупным, богатым, перед военным ведомством не прибеднялся: позарез нужен был уголь, кокс, а для их добычи - рабочая сила.
В пункте подготовки пленным создавали сносные условия: хорошее питание, двухнедельный отдых в курортных местах, обучение азам предстоящей работы.
За все время плена две недели мы с Василием блаженствовали: 600 грамм хлеба, 25 грамм масла, 15 грамм сахара, кофе, хороший суп, нормальная постель на койке. Что надо еще нормальному человеку? Говорят, что только японцы создавали особые условия жизни для своих камикадзе, зная, что они должны погибнуть в бою. Мы тогда не знали, что и немцы подкармливают нас, чтобы высосать силу нашу для своей победы.
Мы догадывались, но не знали и, как животные, радовались свалившемуся благу.
Через две недели погрузили в нормальные пассажирские вагоны, правда, под конвоем, повезли в рабочую команду. На другой день были уже на месте назначения. Это был типичный лагерь военнопленных с рядами деревянных бараков с двухъярусными нарами, тощим соломенным матрацем, военным одеялом, а также всевозможными службами: полицией из пленной братии и немецкой охраной с вышками и пулеметами на них.
Условия здесь были лучше, чем в лагерях, где мы раньше были: разрешалось свободное хождение по лагерю в дневное время, обследование и лечение больных, приличное питание, как и в пункте подготовки: 600 гр. хлеба, 25 гр. масла и 15 гр. сахара выдавалось утром, во время завтрака. Как обычно, утром поедалось 200 гр. хлеба, кофе и баланда, на обед оставался остаток хлеба, масло, сахар и давалось 0,5 литра кофе. По возвращении, вечером, довольствовались баландой или кашей. По тем временам такой рацион был вполне приличным, но затраты энергии на труд требовали значительно больше калорий, поэтому мы всегда были голодные. Да и распорядок дня был предельно напряжен: подъем в 500, завтрак и подготовка: в 6оо построение в колонну и движение на шахту, до которой было 4 км, в 700 нас передавали по счету работникам шахты, которые уже по фамилиям и номерам разводили по местам работы. В 800 начинался рабочий день, до 19оо и обратный цикл. В лагерь возвращались в 9 часов вечера. В 1030 отбой. Так каждый день, кроме воскресенья - день отдыха.
От ворот лагеря и до ворот здания шахты, нас сопровождала военная охрана с собаками. Шаг вправо, шаг влево - попытка к бегству.
Говорят нам здорово повезло: мы попали в лучшую шахту Рура с пластом коксующего угля в 2 метра, оснащенной новейшим оборудованием. Недаром шахта и называется: "Берманглюк" - "Счастье горняка". Занимала она громадную территорию с множеством железнодорожных путей, площадок, складов, путепроводов и всевозможных шахтных построек. Раньше на шахтах я не был. По литературе был знаком с работой шахтеров, да видел их в кино. А здесь, в этом громадном хозяйстве, можно было и заблудиться. Нам, правда, не давали возможности свободно разгуливать по территории шахты местная охрана и наставники, к которым нас прикрепили. А было это так.
Первый раз нас привели на шахту в средине дня, когда дневная смена работала. Подвели новую команду к большому зданию, напоминающему большой железнодорожный вокзал, пропустили по списку в громадный зал, построили в шеренгу, отобрали тех, кто раньше работал в горной промышленности, остальных персонально отбирали на подземные и наружные работы. Я попал в подземные, а Василий - в наружные.
К нашей группе подошел коренастый, пожилой немец, в брезентовой робе, с шахтерской каской на голове. Осмотрел всех, потом начал тыкать пальцем: "Ду ком!" - ("Ты, иди"). Остановился возле меня: "Ду, лянге, ауф!" - ("Ты, длинный, - тоже!"). Отобрал человек десять, стал знакомить с подсобными помещениями, показывая их без слов: подвел к крайней двери в стене зала, показал туалет с множеством посадочных мест; за второй дверью была обширная душевая, где рабочие обмывались после смены; за третьей дверью, в большом помещении, плотно стояли высокие деревянные шкафы с номерами на дверцах. Через переводчика немец объяснил, что это раздевалка с индивидуальными шкафами работников подземных выработок для хранения рабочей и личной одежды, указал каждому номер шкафчика, заставил их записать и хорошо запомнить. Наши фамилии и номера шкафов записали и в журнал комнаты - раздевалки ее обслуживающий персонал.
Затем, наш мастер, герр Альфред, как пояснил нам переводчик, - наш хозяин и бог, в материальном складе получил и раздал нам под роспись рабочую спецодежду для работы в забое, под землей. Каждый подобрал по размеру синюю куртку и штаны из плотной ткани, сабо - деревянные долбленые колодки и портянки к ним, полотенце и кусок мыла, а так же каску из прессованного картона, с лампочкой на ней. Со всем этим богатством мы вернулись в раздевалку, где мастер заставил нас переодеться в рабочую одежду, оставить нашу одежду в шкафчиках, закрываемых на щеколду. То, что в Германии за воровство строго наказывают, мы знали, но бросать свои вещи открыто еще опасались.
Оглядев нас в новом одеянии, мастер, буркнув "Гут!", - повел нас во двор, к стволу спуска в шахту. Сверху вниз на канатах беспрерывно двигались кабинки, в которых мы начали спускаться вниз.
Электрические лампочки кабинок слабо освещали напряженные лица новоиспеченных шахтеров, впервые спускающихся под землю, в преисподнюю, а также черные стены, проплывающего шахтного ствола, встречающихся площадок. Наконец, загорелась красная лампочка - сигнал приготовиться к выходу. Кабинка замедлила спуск, на время остановилась, давая возможность выйти пассажирам в обширное ярко освещенное помещение, где на узкоколейной дороге стоял маленький электровоз с десятком небольших открытых вагончиков с сиденьями, на которые мы уселись и двинулись дальше по тоннелю от спускного ствола. По пути попадались штреки, в которые сходили люди, но мы двигались дальше, пока не уперлись в тупик. Это был наш штрек, хозяином и богом которого был герр Альфред.
Перпендикулярно тоннель перерезал забой с угольным пластом толщиной в два метра и рядами деревянных столбов-стоек, крепящих кровлю от обвала. В полуметре от стенки пласта двигалась лента транспортера с кусками угля, а по другую сторону от него, метрах в з-х, стояла на подпорках металлическая труба.
- Это место вашей работы, - объяснял нам переводчик слова мастера. - Здесь мы добываем для великой Германии уголь антрацит, так нужный для победы. Вам выпала честь работать в такой прекрасно оснащенной шахте "Берман - Глюк".
Глубина нашего забоя полторы тысячи метров, постоянная температура 330, прекрасно работают кондиционеры, видите какой чистый воздух!
Уголь транспортируется системой транспортеров, забой крепится прочным лесоматериалом, а для большей гарантии от обвалов, из породы по этим вот трубам отсыпаются защитные валы.
У вас пока будет легкая работа, вы будете грузить уголь на транспортер, который ваш напарник будет рубить отбойным молотком из этого пласта. В вашу обязанность входит и крепление, выработанного вами забоя. Стойки, топор и пила всегда у вас под руками.
За смену, каждая пара должна нарубить 60 тонн угля и только после этого покидает забой. Мастер, герр Альфред, будет строго следить за этим, и наказывать нерадивых и лентяев.
Сегодня всё. Завтра утром он каждого из вас познакомит с напарниками. А сейчас поехали наверх. На обратном пути мы уже внимательней осматривались, запоминали, так как понимали, что придется самостоятельно ориентироваться в этом хозяйстве, добывать уголь для победы великой Германии. Это, ведь, не лучше рабочего батальона, как говорил Лапин. А что поделаешь?
На другой день наша группа сгрудилась у своих шкафчиков в ожидании мастера. Вскоре появился и герр Альберт, приказал переодеться, взять свои котомки с едой и двигаться за ним. В общем, зале подвел нас к группе людей, одетых в такие же костюмы, только обутых не в сабо, а добротные ботинки. Были эти люди пожилые и молодые, бритые и усатые. Все они с удивлением рассматривали новых русских пленных. С таким же интересом взирали на них и мы.
Шеф объявил нам, что это наши напарники. С ними мы будем работать и с этого момента они несут за нас полную ответственность. Вызывал нас по списку, четко выговаривал имена и фамилии, пристально вглядываясь каждому в лицо, передавал напарнику.
Я достался молодому парню лет 25-ти, как потом выяснилось - бельгийскому военнопленному Витману. Некоторые попали к немцам - старикам - аборигенам шахты. Кругом кипела жизнь предрабочего периода: переодевшись в рабочую робу, люди поодиночке и группами спешили на рабочие места. Двинулись и мы кагалом в нашу преисподнюю. Сегодня до нее путь показался короче. Гурьбой высыпали из вагонеток и парами направились на свои места, предварительно включив фонарики на касках. Свет их слабый, но вполне достаточный, чтобы ориентироваться в кромешной темноте.
Пласт нашего забоя был мощным, достигал 2-х и более метра, так что шли мы в полный рост между сосновыми стойками опор крепления кровли. Слева блестели разноцветными бликами грани угольного пласта, у его основания тянулся длинной кишкой резиновый шланг компрессорной установки, а правее пролегал транспортер.
Наши попутчики уже остались на своих участках, а мы все шли в темную бездну. Наконец мой напарник остановился у края стенки пласта. Это был конец его выработки, покинутый им вчера вечером. Напарник осветил фонариком пол, увидел лежащий отбойный молоток с резиновым шлангом, большую шуфельную лопату, удовлетворенно хмыкнул, осветил кучу сосновых бревен, топор и пилу возле них, довольный кивнул головой. Отошел к транспортеру, посмотрел на стенку пласта, заметил белую полоску на гранях угля, покачал головой. Видно, мой напарник не любил трепаться языком, свои эмоции выражал жестами. И сейчас, посмотрев на часы, подошел к бревнам, уселся на них, показал мне место рядом. Видно, было еще время познакомиться. Естественно, языка друг друга мы не знали, Он по-немецки говорил сносно, а я знал только несколько слов и фраз, поэтому наша беседа напоминала разговор немого и глухого, жестами и знаками. Но, как ни странно, мы понимали друг друга сносно.
В итоге я узнал, что мой напарник - сын бельгийского крестьянина, солдат армии, попавший к немцам в плен в период оккупации его страны и направленный на работу в Рурскую область Германии, где и работает, как многие военнопленные, уже 3 года. Живут они в лагере, в бараках, по 3-4 человека в комнате. Здесь их кормят, одевают, обувают. Кроме этого ежемесячно они получают по линии Красного Креста продуктовые посылки. Ходят они свободно, но отлучаться на длительное время без разрешения коменданта не могут. Ежемесячно дают им деньги на карманные расходы, остальные заработанные деньги шахтоуправление перечисляет военному ведомству, где и числится пленный.
Он же познакомил меня с шахтой и распорядком работы в ней. Это горное предприятие "Берман Глюк", в переводе "Счастье Горняка", оснащено современным оборудованием, располагает мощными угленосными отложениями на глубине 1500 метров в основном коксующими углями, так необходимых металлургической промышленности Германии, что швабы (немцы) уделяют особое внимание работе этого шахтоуправления. Немцы - старожилы, здесь хорошо зарабатывают, многие из них пользуются льготами, освобождены от призыва в армию, работают, как проклятые и заставляют всех трудиться так же. Наш босс, герр Альфред, один из таких швабов, неустанно следит за работой подчиненных, строго наказывает нерадивых, а иностранных рабочих и военнопленных карает как саботажников. Он настоящий наци. С ним надо быть очень осторожным.
В 800 начнется наша работа. За смену мы должны выдать на гора 60 тонн угля, выработать пласт до отметки, сделанной мастером. Раньше покидать забой мы не имеем право. На период еды дается несколько минут. Скоро начнет работать транспортер. Я буду работать отбойным молотком, а ты, вот этой лопатой, будешь грузить уголь на ленту транспортера.
Я получил необходимые сведения, опробовал в руках шахтерскую лопату. Уж больно большой она мне показалась, но, как оказалось впоследствии, очень удобной для погрузки угля. Витман подсоединил шланги молотка к основному компрессорному шлангу. Двинулась лента транспортера, затарахтел отбойный молоток в руках моего напарника, посыпались куски угля. Я со своей лопатой стоял наготове. Так началась моя работа в шахте Рура по добыче угля для великой Германии, помогая фашистам разорять мою Родину, убивать соотечественников.
Давно я не имел информации о положении на фронтах войны. После разгрома немцев в Сталинградской битве не было особых событий, на которые могли бы реагировать немцы. На русских пленных они были злы за столь громадные потери в зимней компании, за тысячи убитых и пленных солдат, но и с удивлением смотрели на них, не понимая, как эти варвары, согласно немецкой пропаганде давно разгромленные, могли полностью уничтожить лучшую армию фюрера, взять в плен ее командующего фельдмаршала Паулюса. Смотрели и боялись, как бы русские не выкинули еще один фортель. Битва на Курской дуге еще только готовилась. О ней мало кто знал, а мы, в Руре, - тем более.
Первый день в шахте был для меня очень тяжелым. Витман со знанием дела отламывал куски угля, направляя острие молотка в щели или границу наслоения, буравя отверстия. Ему было трудно пробить только траншею внизу пласта, дальше дело шло быстрее. Я же не успевал отбрасывать уголь на транспортер. Видя мои неуклюжие попытки, он отбирал лопату, показывал как стоять, чтобы не бегая, с одной точки доставать уголь лопатой и укладывать его на транспортер. Показал, как лучше держать черенок лопаты, чтобы уменьшить нагрузку на руки. Все это я старательно выполнял, но такая физическая нагрузка на ноги и корпус давали о себе знать: дрожали колени, ломило поясницу. После нескольких часов работы я буквально валился на пол. Напарник откидывал в сторону отбойный молоток, брался за лопату, успокаивая меня: "Это бывает у каждого в первые дни". В этот день мастер у нас не появлялся. К концу смены я уже еле стоял на ногах. С трудом добрался до вагонетки. Под горячим душем напряжение немного спало, в лагерь шел бодрее, но ужинал через силу. Несколько часов сна промелькнули мгновенно. Тело все ныло, вставать не хотелось, но окрики и пинки штубовых поднимали и мертвых. Начинался второй день шахтерской работы. Напарник не заикался о прошедшем дне, как ни в чем, ни бывало начал работу, а я, не спеша, экономя силы, стал убирать от него уголёк. Так работали до обеда. Пришел мастер, посмотрел на нашу работу, ничего не сказал. Видимо, хоть и нацист, но понимал, что нельзя первые дни насиловать слабые организмы, не приспособленные к такого рода работе в условиях подземелья. Температура здесь была постоянная - 330 С. Напарник посоветовал мне работать без куртки: меньше будет пота и потертостей тела. В 11 часов завтракали. Напарник съедал бутерброд с колбасой или ветчиной, а я кусочек хлеба с тощим слоем масла - суррогата. Запивали ячменным кофе. В обед мое меню оставалось прежним,, а Витман съедал 0,5 литра второго, чаще всего - картофельного соуса.
В первые дни работы в шахте, когда мне было не до еды, я не реагировал на наше меню, но, постепенно привыкая к работе, расходуя много энергии, мой организм требовал больше калорий, а желудок - пищи. Свой паек я съедал еще утром, оставляя на обед небольшую часть, с завистью и жадностью смотрел на еду напарника. Тот видел мои жадные взгляды, иногда давал кое-что из еды. Но это же люди Западной Европы, а не России! Витман не мог понять, почему он должен все время кормить своего напарника, а не тот на кого он работает. Да и мне было стыдно глядеть ему в глаза, как голодная собака, поэтому в момент трапезы я старался отдалиться, а при разговорах рассказывал о лагере, жизни и порядка в нём русских пленных. О России Витман имел представление как о громадной стране, где правят свирепые коммунисты, согнали народ в какие-то колхозы, морят их голодом. И я ему представлялся выходцем из этих колхозов, где меня довели до такого состояния и послали на фронт, где я, как и многие русские, сдался в плен швабам. Русские лентяи, не хотели работать в своих колхозах, не желают это делать и в Германии. Поэтому к русским он относился предвзято, хотя и жалел их, как себе подобных. Немцев он не любил за то, что они оккупировали его страну, а его заставили работать на себя, но радовался успехам Германии, надеясь на скорую победу над Россией, своем освобождении и возвращении в свой дом, к родным, семье.
Постепенно, изо дня в день я рассказывал ему о России, о Советском Союзе, о Ленине, о Сталине, о коммунистической партии и о колхозах. Короче, занимался с ним политграмотой. Разговор шел на немецком языке и методом жестов. Витман меня понимал. Его представление о нашей стране, ее людях менялось. Он и на меня стал смотреть по-иному: как на всезнающего умного человека, интеллигента. В порядке уважения чаще стал помогать мне в работе, больше засиживался в минуты отдыха, слушая мои рассказы. Я рассказал ему о начале войны, происках Англии и Франции против Советской державы, бредовой идеи Гитлера о мировом господстве, начале войны с Советским Союзом, успехах немцев в первые месяцы войны, разгром немцев под Москвой и в Сталинградской битве, моем участии в боях, пленении, немецких лагерях военнопленных. Бельгиец слушал, восхищался нашим народом, его борьбой за лучшую жизнь, справедливость, равноправие, за независимость. Он понял, что независимость его страны, его свобода зависят от успехов Красной Армии, победе русских.
Я просил его узнать о положении на фронтах войны, принести мне немецкую газету. Через некоторое время Витман спросил меня о городе Курске, где идут ожесточенные бои. Так впервые я услышал о Курской дуге. В обрывках газет, которые приносил Витман, заворачивая в них еду, я узнавал об упорных боях и успехах немецкой армии. Немцы кричали о новом успешном наступлении и скорой гибели большевиков.
Герр Альфред тоже ходил с гордо поднятой головой, снисходительно поглядывая на подчиненных.
О курской битве я рассказал в лагере своим соседям, друзьям. Некоторые об этом знали из других источников, все переживали. Узнав, что я с грехом пополам перевожу немецкие сообщения в газетах, стали приносить их пачками. Эйфория победы в них поубавилась, затем писали о переменных боях, а после сообщения о крупном танковом сражении, стали писать о выравнивании фронта. Мы поняли, что это - победа советских войск, возрадовались перелому в летнем сражении. Красная Армия начала побеждать не только в зимний период, но и в летнем наступлении.
Немцы приуныли. Герр Альфред стал раздражителен, без явных причин придирался к подчиненным, наказывал их. - "О, раше гут!" - поднимал мой напарник, большой палец вверх, радуясь вместе со мной успехам Красной Армии.
Шли дни, успешно продвигались на запад наши войска, освобождая от врага города и села, а я, пленный, помогаю врагу, ежедневно добываю для него вагон угля. Это же явное предательство своему народу. Об этом я рассказал своему напарнику. Тот долго думал, а потом сказал: ''Конечно, это подло с моей стороны, но ты не виноват, что попал в плен и стал беззащитным рабом. Ты можешь отказаться работать, но тогда ты умрешь. Это твое дело. Прошу только не подводить меня. Я гражданин маленькой страны, которая привыкла подчиняться сильным мира сего. Я хочу дождаться конца войны и мирно жить, растить детей. Саботаж и диверсию на моем участке я не позволю. Давай делать так, как велит герр Альфред''.
Он был прав. У каждого свои проблемы, свои понятия чувства долга. Так мы продолжали рубить уголёк на шахте "Берман Глюк", меняясь, друг с другом отбойным молотком и лопатой. Витман научил меня владеть молотком, рубить уголь. Даже хвалил за сметку, умение находить в пласте угля слабые полосы.
Один раз мастер застал меня за этой работой, стоял в стороне и наблюдал, как я орудую отбойным молотком. Впервые дружелюбно похвалил: "Гут, зер гут, руссиш лянге" (хорошо, очень хорошо, русский Длинный).
Большие потери на фронтах войны, наступление русских требовало новых солдат. Шла очередная мобилизация. Призывали в армию и льготников угольных шахт, заменяя их иностранными рабочими и пленными.
Перевели на более ответственную работу и моего напарника, а меня поставили на его место забойщика, вручив отбойный молоток. Мне в напарники герр Альфред привел русского пленного, работающего раньше на поверхности вместе с Василием Ходько.
Среднего роста, широкоплечий украинец Сумской области Путиловского района села Ховзовки Кушнир Андрей Митрофанович на эту шахту прибыл раньше меня, работал на разных работах на поверхности, всячески избегая подземных работ. Свой перевод воспринял как наказание. Его раньше я не знал, в лагере он жил в другом бараке.
Герр Альфред по-прежнему на стенке пласта отмечал границу сменной выработки. Шел сентябрь 43-го, советские войска упорно продвигались вперед, на запад, уничтожая живую силу и технику врага. Для восполнения потерь требовался металл, а, следовательно, и коксующие угли, добычу которых немцы стремились увеличить. Наш мастер, герр Альфред, лез из кожи, чтобы дать больше угля со своего участка. Метался по забою, уговаривал, грозил расправой, даже бил своих подчиненных, но добыча угля уменьшалась, смены чаще задерживались, нарушался ритм работы шахты.
Мы с Андреем теперь не усердствовали, не рвали "пупок", не обращали внимания на отметки мастера. Мы с ним были на равных правах, нам нечего было терять кроме жизней наших, поэтому мы особо и не боялись нациста Альфреда. Он несколько раз заставал нас сидящих. Кричал, грозился наказать как саботажников, но дальше забоя шума не поднимал, понимая, что других людей ему не дадут, а накажут, так как подобное происходит на всех участках, где работают пленные или иностранные рабочие.
С этим явлением немцы ничего не могли поделать: угнетенные народы, их рабы, увидели начало заката нацистской империи, свет освобождения с востока. Ничего не могло изменить и наше лагерное военное командование. Пленные требовали человеческих условий жизни, лучшего питания, улучшения условий труда. Ответить на это репрессиями было поздно - это уже была не безвольная масса людей.
Я не знаю, была ли в нашем лагере тайная организация военнопленных, но сведения о продвижении Красной армии передавались часто, говорили о помощи нашей армии саботажем на рабочих местах, побегами. Об этом более подробно велись разговоры среди моих близких товарищей и соседей по нарам барака. Советовались, как можно малопроизводительно трудиться на рабочих местах, не подвергая себя риску, когда и куда следует бежать в случае необходимости.
Мысль о побеге у меня возникла в момент моей работы с бельгийцем Витманом, когда я был в отчаянии непосильного труда. Первым о побеге я поделился с Губенко Виктором Александровичем с г. Сальска Ростовской области, вдвое старше меня по возрасту. Было это в конце лета. Он посочувствовал моему положению, чувству патриотизма, но от участия в побеге отказался, ссылаясь на возраст, наступление холодного периода года и удаленности нашего лагеря от линии фронта. Меня он не отговаривал, но советовал крепиться, подождать до весны, а потом принимать решение. Василий Ходько просто отказался от этой затеи, напомнив нашу попытку "погостить" у тети Нины. Беседы с бельгийцем отвлекли меня от идеи побега, по крайней мере до весны. Вернулся к этой теме в октябре, когда я уже работал с Андреем Кушниром, и наш мастер стал особенно придираться к нам.
Андрей согласился составить мне компанию с условием бежать не раньше весны будущего года. А до этого времени хорошо подготовиться, разработать план побега, маршрут движения. Побег из лагеря исключался, так как он охранялся днем и ночью немецкими солдатами на вышках с пулеметами и прожекторами. В пути движения на шахту нас сопровождал конвой с собаками. Нужно было рассчитывать только на территорию шахты. Андрей, за период работы, немного её изучил, требовалось связаться с нашими пленными, работающими на поверхности, чтобы уточнить детали. Эту проблему взялся решить мой напарник. В мою обязанность входило разработать маршрут движения. С этим делом мы не спешили времени до весны было достаточно. Но, как говорят: "Бог предполагает, а чёрт располагает!" - так получилось и у нас.
Непредвиденные обстоятельства заставили нас срочно покинуть шахту, бежать подальше от этого места. Добыча угля с каждым днем уменьшалась, от нашего мастера требовали улучшения работы его забоя, грозили сурово наказать его за мягкотелость к подчиненным.
Герр Альфред рвал и метал, беспрерывно метался по забою, не давал ни минуты отдыха, нерадивых награждал тумаками. Особенно стал придираться к нам, после того, как несколько раз заставал нас сидящими. В последнее время стал подкрадываться к работающим тайком, с отключенным фонариком, наблюдать за их действиями продолжительное время. Если не замечал рвения в работе, а тем более обнаруживал простой - обрушивался с руганью и дракой.
Такое случилось и с нами. В одну из суббот октября месяца, в вечернее время, мы с Андреем решили отдохнуть. Выключили лампочки, уселись на глыбы угля и стали обсуждать последние известия о наступлении наших войск, услышанных каждым из нас. Мы так увлеклись разговором, эмоциями по поводу их успехов, что были ошарашены грозным рыком и гневной тирадой герр Альфреда, из которой поняли, что мы, русские свиньи, лентяи и дармоеды, намеренно саботируем добычу угля. Он сейчас же передаст нас военным органам. В назидании другим нас ждет смерть.
Все это до нашего сознания дошло позже, а с первых его слов: "Руссиш швайн!" - нас подбросило как пружинами. В темноте ничего не было видно. Андрей, подскочив вверх, нечаянно ударил мастера головой в подбородок, сбил с него каску. Тот с силой оттолкнул Кушнира от себя. Андрей, падая, с силой толкнул ногами кусок угля, на котором сидел, острая кромка куска антрацита ударила герр Альфреда по ногам, сбила его на пол. Падая, мастер инстинктивно схватил меня за куртку рукой, потянул за собой. Я не удержался на ногах, упал на него.
Поднялся я, зашевелился Андрей, молча лежал Альфред. Все произошло так быстро, что никто не догадался зажечь лампочку. Все происходило в полнейшей темноте. Сначала я включил свою лампочку, потом Андрей. При свете, мы увидели лежащего на полу герр Альфреда, лицом вверх, с закрытыми глазами, без признаков жизни. В испуге кинулись к нему. Я схватил за руку - пульс не прощупывался, приложил ухо к груди - сердце не билось. Поднял голову, на ней не было каски, а лежала она на обухе топора. Недалеко от него лежала и каска мастера.
Растерянные поднялись на ноги, уставились друг на друга с немым вопросом: Что делать? Мы понимали, что никто нам не поверит в истинную смерть немца. Да и никого это не будет интересовать. Нас, русских пленных, обвинят в убийстве немца - мастера, в саботаже и диверсиях на шахте. Конечно, нас казнят, а может быть не только нас, а и других неблагонадежных пленных для острастки остальных непокорных. Немцы постараются из этого сделать сенсацию. Надо не допустить этого, немедленно бежать подальше от этих мест. Может быть, сегодня отсутствие мастера не заметят, а завтра - воскресенье, выходной. Это единственный выход из создавшегося положения - бежать, а труп немца спрятать под отвал породы, насыпаемой в отработанные забои. Решение было принято. Труп герр Альфреда, еле перевалили через транспортер, оттащили и зарыли в отвал породы. Крови не было, следов не оставили. Только собаки ищейки еще могли найти мертвое тело, но пока до этого додумаются, порода совсем похоронит его.
Вздохнули с облегчением. Начали активно рубить уголек, подгонять под метку мастера. Увидели огоньки соседей, двинулись за ними. Вместе сели в вагонетки, поднялись наверх. Старались казаться спокойными, но в наших головах сверлила единственная мысль: как уйти из этого здания? У входной двери охрана, на окнах - решетки.
Основательно обмылись под душем, переоделись в свою одежду, зашли в туалет. Машинально зашел я в крайнюю кабинку, присел, почувствовал, как за ворот шинели, по спине пополз холодок, глянув вверх, заметил зарешеченное окно под потолком. В полутемном помещении оно еле просматривалось.
Побежал за Андреем. Решили попытать счастья здесь: выбраться через это окошко размером около метра по горизонтали и полметра высотой. Другой возможности может и не быть. Удастся - уйдем, нет - будем искать другой путь. Долго раздумывать не было времени. Надеялись на русский "авось". Я обмотал правую руку тряпьем, снял свои сабо, взобрался на спину и плечи Андрея, начал отдирать проволоку от окна. Сначала она не поддавалась моим усилиям, но потом я сумел оторвать ее вместе с рамой, спустить вниз. Глянул в оконный проем: внизу виднелась шиферная крыша, за ней - небольшой дворик и стена здания с дверью. Решил рискнуть. Спустился. Коротко объяснил Андрею ситуацию, с его помощью вылез на шиферную крышу, принял от него наше барахло, подал ему руку, помог подтянуться и влезть в проем. На крыше отдышались, пригляделись. Пока было тихо. В туалете, как обычно, люди оправлялись, приходили, уходили... На нас, видно, никто не обратил внимания, не поднял шума. Тихо было и во дворике. До земли было не больше двух метров. Тихо спрыгнул, принял от Андрея вещи, помог спуститься. Это оказался теплый туалет мужского и женского отделений, для обслуживающего персонала шахты, а стены здания - комнатами отдыха. Выбраться из этого дворика можно только двумя путями: через оконный проем в общий туалет и через дверь в стене здания.
Оставался второй вариант. Дверь открылась легко. Сняли колодки, бесшумно потопали по узкому коридору, по обоим сторонам которого было многочисленное количество дверей, слышалась музыка, разговор, смех. Одиночная электрическая лампочка слабо освещала коридор. На наше счастье, мы его благополучно миновали, вышли во двор так же слабо освещенного электрическими фонарями. Впереди виднелись вагоны, краны, здания. Мы кинулись к вагонам, в надежде скрыться между ними, выйти к ограде шахтного двора. С деревянными башмаками в руках, вещмешками за плечами, бежали мы над вагонами, пролезали под ними, удаляясь, все дальше в глубь двора, пока, наконец, не уперлись в кирпичную изгородь высотою более двух метров, с металлическими рогульками по верху и натянутой по ним колючей проволокой.
Не долго думая, снял с себя шинель, как и в туалете, взобрался на спину Андрея, накинул шинель на проволоку, залез на нее, принял от напарника вещи, помог ему взобраться на стену, спрыгнул на землю, стал у забора. Андрей стал мне на плечи, снял шинель с проволоки, спрыгнул.
Мы оказались за пределами шахты. Первый этап прошел благополучно. Нужно решить вторую проблему: куда идти? Решили пока уйти подальше от этой шахты "Счастье горняка" и здешних мест.

ПОБЕГ

Надели на ноги свои сабо, привели в порядок одежду и направились подальше от забора. Вскоре наткнулись на асфальтированную дорогу и решили двигаться по ней, решив, что никому не придет в голову мысль искать беглецов на таких дорогах. Нас кинутся искать на задворках.
Глухо тюкали наши сабо - выдолбленные деревянные башмаки, по мокрому асфальту; приятно освежал возбужденные, разгоряченные лица, мелкий дождик, не замечаемый нами раньше. Сейчас мы обрадовались ему, так как он мешал собакам - ищейкам взять наш след. Природа благоприятствовала нашему побегу. Успокаиваясь, пошли вперед по новой дороге, в неизвестное. Был уже поздний вечер, темный, мокрый, с небом затянутым туманом дождевых облаков.
Мы не заметили, как по обе стороны дороги обозначились контуры домов, заборов, палисадников перед ними. Мы уже шли по улице шахтерского поселка, которые приходилось видеть раньше. Это были аккуратные, красивые населенные пункты с кирпичными двух и одно - квартирными домами, красивой изгородью, воротами, калитками и палисадниками перед домиками. Раньше до войны, в палисадниках благоухали цветочные клумбы, а сейчас на грядках росли кукуруза, овощи, плодовые деревья.
Чтобы не маячить на дороге мы перешли на тротуар, чтобы в случае чего, можно было укрыться в канавах палисадника. И правильно сделали. Где-то посредине поселка, услышали сзади собачий визг. По дороге двигались на велосипедах два человека с собакой на поводке. Мелькнула мысль: "Погоня!". Сработал инстинкт самосохранения: бесшумно скользнули в палисадник, улеглись в канаву между грядок с остатками будылок кукурузы. Немцы ехали не спеша, о чем-то разговаривая. Метров десять проехали мимо нас, остановились... Не сходя с велосипедов, достали сигареты - закурили. Собака обнюхивала мокрый асфальт и дорожный бордюр. Хорошо, что немцы остановились впереди нас и наш запах не могла учуять собака. А немцы, покуривая, вели между собой разговор, который мы кое-как разбирали. Оказывается, их послали искать двух русских пленных, не вернувшихся в строй перед отправкой в лагерь.
В такую погоду у охранников не было особого желания блуждать по задворкам, они решили проехать по дороге до поселка, где один из них стал доказывать, что беглецы по улице поселка не пойдут, постараются обойти его стороной. Второму не хотелось месить грязь, и он доказывал, что русские люди непредсказуемы, могут выкидывать фортели, предлагаю проехать поселок до конца, а затем вернуться в лагерь. Видимо, на этом они и согласились, уселись на велосипеды и поехали дальше. У нас отлегло от сердца.
Через несколько минут они вернулись назад, вертя быстрее педали велосипедов. Мы поднялись, ощупали кукурузные будылья, нашли несколько початков и продолжили свой путь. Теперь мы были уверены, что удаляемся от шахты и лагеря. Кончился шахтерский поселок, вдоль дороги потянулись крестьянские поля, кое-где в отдалении виднелись строения фермеров. Дорога была проселочной, поэтому ночью, тем более в такую погоду, она была пустынна. Это нас устраивало: не было необходимости прятаться за обочиной дороги.
Наше нервное напряжение проходило, появилась чувство усталости после такого тяжелого, напряженного дня. Хотелось лечь, согреться, забыться, но мы были в чужой стране, в бегах и надо было остерегаться не только людей, но и собак, прятаться от них. Мы шли уже довольно долго, только раз отдыхали несколько минут. Часов у нас не было, небо не проглядывалось, трудно было определить время ночи, а надо, ведь, уже надо думать о месте для дневки, чтобы переждать в укромном месте светлое время суток. Мы теперь - ночные звери, дневное время для нас опасно. Нужно заблаговременно позаботиться об удобном лежбище и пропитании: без еды и сна далеко не уйдешь. Наши желудки подтверждали это. Мы ведь с обеда еще ничего не ели, кроме нескольких кукурузных зерен из найденных початков. Возникала главная проблема - еда. На полях еще можно было найти остатки неубранных овощей, картофеля, брюквы, кукурузы, но хлеба, варева - не найдешь. Такие невеселые мысли занимали нас.
Наступило время, когда, по нашему мнению, нужно было заняться поиском лежбища. Свернули с асфальта на проселочную грунтовую дорогу. Дождик все сыпал. Моя шинель намокла и тянула вниз, не лучше было и у Андрея.
Подошли к крестьянской усадьбе. Темно и тихо. Ни огонька, ни голоса людей и собак: значит, первые - спят, а вторых - нет. Возле ворот увидели два больших бидона с молоком. Обрадовались. Попили через край верхний слой - сливки! Обрадовались, налили наши бутылки вместо кофе сливками. Поставили все, как было, убрали свои следы. Как потом мы узнали, немецкие фермеры свое молоко сдают на переработку.
За ним каждое утро проезжают приемщики. Чтобы не беспокоить хозяев, молоко в бидонах выставляется перед домом. Приемщик забирает молоко, оставляет освободившуюся посуду. Позже мы использовали часть этой продукции для своих нужд.
На ферме оставаться побоялись, пошли дальше. По пути попался небольшой лесок-роща смешанных пород.
Решили обосноваться на день здесь. Между группой елочек вырыли лежбище, убрали мокрую землю, постелили и сверху прикрыли лапником, улеглись и моментально заснули. Проснулись днем. Дождя уже не было, но небо еще было затянуто тучами. За день хорошо отдохнули, не беспокоили после сливок и наши желудки.
Стали решать основную задачу: куда же теперь идти? Ни карты, ни компаса у нас не было, да и в географии Германии мы были слабы. Знали только, что наша асфальтная дорога пока удаляет нас от места побега. Решили пока еще придерживаться этого направления.
Так прошло еще несколько дней: ночью шли, днем отлеживались, питались брюквой, капустой, кукурузой, иногда лакомились и молоком у немецких бауэров.
В одну из ночей попали в поселок, как и в первый день побега. Решили пройти его. Шли уже час, два, а ему не было видно конца, когда кинулись в сторону, оказалось, что это не поселок, а город и довольно крупный. Что делать? Наступал рассвет. Нужно залегать. Нам еще не приходилось дневать в населенных пунктах, вблизи людей. Мы с Андреем "заметали икру". На наше счастье попался внушительный сквер с зарослями папоротника, кустарника. Нашли удобное местечко, залегли.
Днем нас разбудили детские голоса. Стайка немецких ребятишек искала в сквере грибы, заглядывали в каждый уголок. Одна девочка, раздвинув кустарник, увидела нас лежащих, ойкнула, побежала к группе детей с возгласом: "Там чужие!". Ребятишки сгрудились, стали что-то обсуждать. Затем побежали из сквера.
Мы поняли, что побежали они за взрослыми. Идти дальше нам было некуда: недалеко уже был забор и улица города. Нам ничего не оставалось, как отползти дальше на несколько метров. Не успели залечь, как снова раздались детские голоса, показывая взрослым место нашей прежней лежанки. Двое пожилых немца подошли к зарослям, раздвинули кусты, как та девочка, увидели наше лежбище и следы нашего отхода.
Они, видно, сообразили, кто лежал здесь и прятался от людей. То ли не желание связываться с полицией, то ли жалость к беглецам, скорее всего русским пленным, которых становилось все больше, заставило их отговорить и успокоить детей. Один из немцев потрепав девочку по голове говорил ей: "Как ты, Марта, не рассмотрела собак, которые стали пароваться и прятаться от людей. Это были две собаки. Увидели тебя и убежали. Теперь они уже далеко отсюда. Не лезьте в заросли, там грибов нет, а полно собачьего помета".
Взял девочку за руку и повел из сквера. За ними пошли остальные. Так нам повезло и на этот раз. Еле дождались ночи, покинули сквер, двинулись по улицам дальше. По вывескам поняли, что мы проходили город Бохум или его окрестности, а значит, мы движемся на запад к границам Голландии, а не на восток. Нам нужно было, как можно быстрее выбраться из города. Двигаться по городским улицам было труднее. Здесь не было палисадников и обочин дорог, где можно было спрятаться, громоздились многоэтажные дома, лепившиеся друг к другу, тротуары и подъезды, где нам пришлось несколько раз укрыться от прохожих. Город был затемнен, ни в одном окне не было видно ни одной светлой полоски.
Наконец жилые дома сменились производственными постройками, и наша дорога уперлась в маскировочную сетку, закрывающую сверху большое пространство строений. Видимо, важный объект, укрытый от авиации союзников, наверное, усиленно охраняемый. Хорошо, что мы это заметили своевременно и успели свернуть в сторону. Шли уже по бездорожью дальше от опасного места, пока через пару часов не уперлись в усадьбу крупного фермера.
За зеленой изгородью виднелся одноэтажный, добротный дом, хозяйственные постройки и против них - большой сарай с каркасными стенами из деревянных брусьев и кирпичной кладкой, с высокой черепичной кровлей. Ворота и калитка были закрыты, но мы без особого труда пробрались во двор, благо, что не было там сторожевых собак. В сарае большая двухстворчатая дверь была на замке, но между нею и землей было пространство, через которое мог пролезть человек. Этим воспользовались. Посредине сарая лежали ворох картофеля, корзины и мешки с клубнями. Видимо, недавно здесь сортировали его.
Вправо, у двери, деревянная лестница вела на чердак, поднявшись по ней мы разглядели сложенное сено, не обмолоченные снопы пшеницы. Чердак излучал тепло, запах летних лугов. Такое место нам очень подходило для длительного отдыха, так как Андрей последние дни захандрил, засопливел, наверное, простыл.
Решили здесь пережить несколько дней, отдохнуть, поднакопить сил, сориентироваться в обстановке.
Сено - удобное место для отдыха и укрытия, а картофель - для пропитания. Нет собак, можно ночью сварить еду в видневшемся лесочке.
Для лучшей ориентации вылезли во двор, проверили дворовые постройки: свинарник, птичник, коровник, наткнулись на подвальное помещение, которое оказалось бомбоубежищем. Ничего хорошего и нужного для нас там не было, кроме молочных 20-литровых бидонов. Один из них мы прихватили с собой, варить в нем картофель и другую еду. Все для этого было здесь: водопроводная колонка была во дворе, картофель - в сарае. Углубившись в лесок, вырыли между елей углубление, повесили на жердь бидон, до рассвета сварили картофель в мундирах. Замаскировав импровизированный очаг, с бидоном вернулись на сеновал, устроились на сеновале, набили картошкой животы, заснули.
Утром сарай огласился женскими голосами. Трое мужчин в комбинезонах стали выносить мешки с картофелем на подводу, а женщины уселись сортировать его клубни. Это, как потом мы узнали из их разговоров, были работники фермера - иностранные рабочие из Польши, Франции, Бельгии и пленные французские солдаты, живущие недалеко в лагерях. Нам хорошо был слышен их разговор. Говорили они в основном на плохом немецком языке, нам понятном. Из их разговоров мы поняли, что ферма принадлежит крупному хозяину, проживающему в Бохуме, а здесь живет его управляющий с семьей. Немец хороший, работников не обижает, понимает их угнетенное положение.
Нам на этой ферме тоже понравилось: ночлег был превосходный, да и еда была калорийная. Мы уже варили картофельный суп с пшеничным зерном, обмолоченным из снопов, уложенных на чердаке сарая.
Андрей поправился, мы стали набирать силы. Так хотелось продолжать и дальше, но всему есть предел, свой срок. Кончилась и наша вольготная жизнь на ферме. В один из вечеров, доев пшеничную кашу, мы прикорнули в своем логове. Среди ночи мой слух уловил, чьи то шаги в сарае. Я потолкал Андрея, прислушался. По лестнице кто-то поднимался. Показалась голова, торс, фигура
- Ахтунг! Вер ист ду? (Внимание! Кто ты?) предупредил я поднимающегося.
Фигура вдруг метнулась, подняла руку и упала на меня. Я успел поднять обе руки и уменьшить удар по голове падающего тела. Андрей, поняв, что это нападение, схватил упавшего за шею, проговорил: - "Ах ты, сука!"
Упавший сдавленным голосом прошипел:
- Ребята, это я, русский.
В недоумении освободили из объятий свою жертву, усадили его. Он оказался русским военнопленным, работал на одном из заводов Бохума.
День тому назад избил мастера, бежал, прятался в городе, а сегодня наткнулся на эту ферму, решил переночевать здесь, осмотреться, чтобы завтра двинуться дальше. Когда услышал наш возглас на немецком языке, инстинктивно бросился с ножом. Хорошо, что промахнулся. Мог убить. Да, смерть была рядом: нож пропорол сено в нескольких сантиметрах от моей головы.
Узнав нашу историю, пришелец заторопился уходить, так как не хотел подвергать нас опасности, ожидая поиска его особы. Нам он тоже не советовал здесь задерживаться, уезжать подальше из этих мест, где особенно увеличилось число беглецов и власти начали за ними охоту.
Он оказался прав. После обеда во дворе затарахтел мотоцикл. В смотровое окно было видно, как с него сошла полная женщина в полувоенной форме с красной повязкой на рукаве френча.
Управляющий раболепно подбежал к ней, вытянулся. Женщина стала его строго расспрашивать, потом пошла в сарай, посмотрела на работающих, дала какие-то указания управляющему. Тот согласно кивал головой провожая её до мотоцикла.
К вечеру женщины, закончив сортировку вороха картофеля, ушли домой, а мужчины еще занимались скотом. Хозяйка загоняла птицу в курятник.
Мы сидели, зарывшись в сено, ждали, когда наступит наше время действия. Тишину в сарае нарушили шаги по лестнице. Кто-то по ней поднимался. На человека не похоже, но поступь была резкой и твердой. Мы насторожились. В отверстие показалась крупная индейка. Залезла на чердак, огляделась, увидев наши головы, в испуге ринулась в сторону, к пшеничным снопам. Это нас устраивало. ''Ночью, голубушка, мы тебя сварим, унесем подальше от этого дома'' - мечтали мы, не ведая последствий и действия этой птицы, сидящей на чердаке и с испугом взирающей на нас. А хозяйка, тем временем, искала эту беглянку по всему двору, крича: "Клара! Клара" Во ду?" (Клара! Клара! Где ты?). Клара сначала тихо, а потом и громче начала курлыкать: "Курлы, курлы".
- Ганс, эта чертовка снова забралась на чердак, в пшеницу. Пойди сними ее оттуда! - приказала хозяйка мужу. Тот послушно зашел в сарай, стал подниматься по лестнице. Мы в оцепенении сидели в сене, не спрятав свои страшные головы. Ганс высунулся в проем, увидев наши рожи, как и индейка, испугался и сполз по лестнице вниз. Через некоторое время он оправился от шока и уже по-хозяйски приказал: - "Эй, вер ист ду? Комм митт!" (Эй, кто там? Спускайся вниз). Повторил еще раз, приглашая нас вылезать из своего логова. По третьему призыву нам ничего не оставалось, как спуститься вниз, отряхивая с головы и одежды сено.
- Гутен таг! (Добрый день!) - первым поздоровался я с немцем, останавливаясь в смирной позе перед ним.
- Гутен таг, гутен таг! - отвечал управляющий, с любопытством разглядывая нас, морщил лоб, что-то вспоминая: - Ви есть русиш плен? - спросил, показывая на мою шинель.
- Да, мы русские пленные. Бежали от плохого хозяина. Мой напарник заболел, решили у вас на сеновале отдохнуть - объяснял я немцу, довольный, что он кое-что понимает по-русски.
Так мы проговорили с ним довольно долго, перемешивая русские и немецкие фразы. Оказывается он был в плену у русских, в гражданскую войну, тоже бежал, чуть не умер, спасла его украинка. Вернулся на родину, когда у нас уже была Советская власть. Был бауэром, а в войну стал управляющим этой фермы.
О нас он узнал еще дня три назад. Но думал, что мы уже ушли. Сегодня к нему приезжала местный фюрер наци, сообщила, что с завода убежал один пленный русский, его ищет полиция. Сейчас, увидев нас, он испугался за свою семью, за себя, так как клятвенно заверил женщину, что у него нет посторонних людей. Говорили мы с ним о России, колхозах, Сталине. Его интересовало: "будет хуже или лучше, когда придут русские?". Видно, немец уже не верил в победу фашистов и готовился к новой жизни. Спросил, что мы думаем делать, куда идти. Мы ответили, что будем пробираться на восток, к России, навстречу Красной Армии. Он посочувствовал, что в это время года трудно бежать. Он мог бы нас оставить у себя в работниках, но опасается наци, да к тому же твой товарищ - иуда (еврей), показал он на Андрея. Тот смутился, стал отнекиваться, но немец спокойно сказал, что он интернационалист и для него все люди равны. В конце беседы он посоветовал нам вымыть лица, так как их испугается и сам сатана. Дал кусок мыла, мы перед колонкой обмылись. Подошли трое мужчин, которых мы видели в сарае раньше. Ганс познакомил нас, представив как русских пленных, бежавших от плохого хозяина, зашедших к нему напиться. А он, не желая неприятностей, просит их, французских военнопленных, отвести русских пленных к себе в лагерь и передать коменданту. Под конец даже пошутил: "Как мир тесен: собрались люди одного и того же имени: русский Иван, немец - Ганс, француз - Жан. Почему они враги, а не братья?". Управляющий Ганс распрощался с нами за руку, пожелал счастливого пути, ушел в сарай за индейкой, а мы с французами вышли за ворота в лесочек, где наши союзники поспешили обрадовать нас новостью: вчера, 7-го ноября, в годовщину Октябрьской революции, русские освободили город Киев, успешно движутся на Запад.
Если так будут продвигаться, то война скоро закончится. На наш вопрос о втором фронте французы ответили русской поговоркой: ''Янки не мычат, ни телятся''.
Спросили нас о наших планах. Узнав, что мы намерены пробираться к своим, посоветовали, как скрытно подойти к железнодорожной станции, по-дружески распрощались.
К полуночи мы благополучно прибыли на железнодорожную станцию, погруженную в темноту. Не было видно даже фонарей стрелочников. Нам это было выгодно: можно бродить спокойно среди вагонов в поисках нам подходящего. По пути на станцию решили найти эшелон с углем, так как этот груз должны отправлять за пределы Рурской области, туда, где его нет, следовательно - на восток.
Нашли такой эшелон, пульманский открытый вагон, на паспорте которого даже прочли станцию назначения, как будто восточной части Германии.
Залезли, разгребли уголь вдоль деревянных стенок вагона, улеглись, присыпав им для маскировки свои тела. Пригрелись, задремали. Ждем час, два - эшелон стоит, уж рассвело - он на месте. И только к обеду звякнули буфера и дернулись вагоны. Поезд тронулся, стал набирать скорость. Колеса на стыках рельсов стучали, вагоны тряслись, мелкий уголь осыпался вниз, а крупные куски впивались в наши тела. Лежать на угле стало невозможно, приходилось беспрерывно поворачиваться с боку на бок.
Станции мелькали одна за другой, поезд летел без остановок. На многих станциях диспетчерские пункты возвышались над станционными постройками и из их широких окон хорошо просматривались проходившие поезда.
Наверное, на одной из станций досужий диспетчер заметил нас, лежащих в вагоне, передал по телефону на следующую, так как на одной из станций наш поезд, резко затормозив, остановился. Мы слышали, как к нашему вагону подошли люди, остановились, прокричали снизу: "Эй, там, в вагоне, спускайтесь вниз!". Мы лежали, не понимая, как нас могли так вычислить, но повторный возглас: "Вас давно заметили. Мы ждем вас!" - заставил нас подняться, спуститься вниз и, повинуясь взмаху руки, пойти за нашими провожатыми к станционному зданию вокзала, где немцы, ни о чем нас не спрашивали, и, не объясняя, открыли толстую дверь железобетонного бункера, воткнули нас туда, закрыв дверь на засов, удалились. Видно, эта процедура им давно была известна и порядком надоела. Теперь нами должны заняться другие люди.
На самом деле через час пришел жандарм и узнав, что мы русские военнопленные, повел нас в город, где у одного симпатичного дома позвонил у двери парадного подъезда. Дверь открыла пожилая женщина, впустила нас. Это оказалась тюрьма временного заключения, типа нашего КПЗ, состоящей из приемной и камеры заключения на 10 человек. Мы были в ней единственными "клиентами". Жандарм зарегистрировал нас в журнале, сказал надзирательнице, что за нами прибудут завтра военные, удалился.
Камера была чистая, на деревянных нарах лежали матрацы, подушки и одеяла. Мы же грязные, в угольной пыли, толкались у входа, боясь наследить на полу. Надзирательница заметила наше смущение, повела нас в маленькую комнатку - туалет-ванную, предложила раздеться и помыться под горячим душем, чем мы с благодарностью и воспользовались, пользуясь своим еще шахтерским мылом и полотенцами. Нам никто не мешал смыть грязь с тела, вымыть головы, вытряхнуть пыль из одежды. В благодарность за это мы, наведя чистоту в туалете, вернулись в камеру. Захотелось есть. Попросили еды у надзирательницы, она отказала, объяснив, что нас еще не поставили на довольствие. Тогда Андрей предложил ей свое более чистое полотенце, за которое немка принесла нам тарелку винегрета. "Заморив червячка" улеглись на нары.
Сон не шел. Нас беспокоил так нелепо закончившийся наш побег, мысль о будущем.
Наступила какая-то апатия, безразличие к жизни. При большой опасности у нас все получалось благополучно, а здесь мы погорели на пустяке. Куда повезут нас завтра? Не на нашу ли шахту? Этого допустить нельзя. Необходимо придумать правдоподобную версию побега. Решили еще подумать, а завтра обменяться мнением.
Думая о последних днях побега, я вспомнил утверждение управляющего фермы о национальности Андрея. Спросил его об этом.
Андрей признался, что его мать - еврейка, отец русский, так что немец был прав наполовину. Так на моем пути, в экстремальных условиях оказался еще один еврей, человечьи качества которого были не хуже моих.
К обеду в КПЗ пришел немецкий унтер-офицер, забрал нас и на поезде повез в направлении нашего движения, на северо-запад. Оказывается наш эшелон с углем шел в сторону Бельгии, а не на восток, как мы рассчитывали.
Через час, на полустанке, конвоир повел нас в сторону от железной дороги, а еще через полчаса привел в большой лагерь военнопленных, территория которого была обнесена двойными стенками забора из колючей проволоки со смотровыми вышками и множеством деревянных бараков внутри.
Для нас было ясно, что это концентрационный лагерь, но чей - мы не знали.
Через проходную нас ввели в отдельно стоящий деревянный барак, в комнату с одним зарешетчатым окном, нарами вдоль стен. Наш конвоир, буркнув на прощание: ''Ждите здесь!'', закрыл снаружи дверь на защелку, удалился. В окно были видны, проходившие мимо в одиночку и группами солдаты в незнакомой нам военной форме, в добротных ботинках на толстой подошве.
- Наверное, американцы, - определил Андрей. - Только их солдаты носят такую обувь.
Часа через два за нами пришел наш конвоир, уже без шинели, повел по коридору в противоположный конец, в просторную комнату, где за канцелярским столом сидел немецкий офицер, а в торце - еще по одному немцу. Нас усадили перед столом на табуретках. Сзади нас стоял наш проводник.
Начался допрос: кто, что, откуда, кто мать, отец и т.д., что обычно спрашивали в каждом лагере, заводя личное дело. Когда с этим было покончено и немцы узнали последнее место нашего проживания, последовал вопрос о причинах и месте нашего побега. Версию побега мы отработали с Андреем еще утром. Она подтверждала наши передвижения по лагерям вплоть до пересыльного лагеря под Берлином ''Ш-В'', откуда нас двоих, через Берлин, привезли на крупную ферму, где мы с мая месяца до октября работали на сельхозработах, а по их окончании нас погрузили в вагон и повезли на запад, на какие-то тяжелые работы. Мы испугались и решили вернуться к своему прежнему хозяину.
За Бохумом, на одной из станций, нам удалось обмануть охрану и покинуть вагон. Утром залезли в эшелон с углем и поехали обратно, на восток.
- Но вы же ехали на запад, в Голландию! - перебил меня немец.
- Что вы говорите!? - удивился я. - А мы думали, что едем на восток, к нашему хозяину.
Удивление, видимо было столь реально, что немец поверил ему и добавил:
- Вы ехали вслед за вашей командой в Голландию.
Пришлось продолжить наше удивление и огорчение. Не знаю чему поверили немцы: то ли нашей байке о добром хозяине фермы, то ли команде, ехавшей на запад, но нас не били, как бывало обычно на допросах, не подвергли перекрестному допросу. Может быть причиной тому, было отсутствие в этот день эксцессов со стороны пленных беглецов или действительно в эти дни перебрасывали команду русских пленных в Голландию на строительство оборонных сооружений.
В конечном итоге мы отделались легко, нам просто повезло. В этот день нас повели в глубь лагеря. Он, оказывается, был разбит на зоны: 1-я американская, 2-я - английская, 3-я - французская, а в средине - русская из нескольких бараков, обнесенных мощным проволочным забором, надежной охраной немецких солдат. Здесь содержались русские беглецы, которых немцы боялись больше своих преступников. В это время в Германии разгуливало миллион советских беглецов. Для их поимки и обезвреживания нужно отвлечь вдвое больше солдат, ослабить фронт, объекты военного значения. Сначала с беглецами поступали очень строго, но потребность в рабочей силе, подспудное чувство ответственности за содеянное заставляло немцев изменить свое отношение даже к русским беглецам. Их собирали в специальные лагеря, формировали штрафные команды и продавали рабочую силу предпринимателям за большие деньги. Они были на положении рабов древнего Рима, рудокопов на рудниках Африки. Но у них еще была надежда на будущее, на жизнь, они боролись!
Вот и нас сунули в один из бараков русских беглецов, разных по возрасту, характерам, поступкам, но одинаковых по своему духу и чувству свободы.
Порядок в этом лагере был обычным для лагерей русских пленных: лагерная обслуга состояла из самих военнопленных (конечно кроме охраны и комендатуры), поверки два раза в день - утром и вечером; кормежка тоже в это же время. Хлеб давали на 5 человек килограммовую булку. В бараке сами делили. Баланду привозили не в бочках, а в бидонах, была она уже приличной, так как готовилась на кухне пленных союзников наших, а они, не в пример русским, себя в обиду не дадут - забастовку устроят, в Красный Крест пожалуются.
Поневоле будешь лучше готовить, А недоедки можно и русским беглецам отдать - меньше расходов будет. Иногда баланды мало доставалось, а когда союзнички получали посылки от Красного Креста, то ее было в избытке. Строго следили в лагере и бараках за чистотой и порядком. Спали, правда, на деревянных нарах без матрасов и одеяла, но это лучше, чем лежать на сырой земле или на кусках каменного угля.
В таких условиях можно было прожить до конца войны. Но нет ничего постоянного. Постоянно только происходят какие-то эволюционные процессы.
На 21-й день нашего пребывания, где-то в начале декабря 1943 года, весь лагерь выстроили днем на плацу. Комендант лагеря с переводчиком уселись перед шеренгой, и начался отбор рабочей силы на один из металлургическим заводов Рура. Их представители стояли и смотрели, как рабы, вызываемые по списку выходили из одной шеренги. становились в другую. Одна уменьшалась, вторая росла. Перешёл в нее и Андрей. Я ждал своей фамилии. Не хотелось идти на этот проклятый завод, но жаль было расставаться с другом по несчастью. Он тоже ожидал услышать мою фамилию, поглядывал с надеждой на меня, рассчитывая, наверное, что и на новом месте мы сработаемся с ним, а если придется бежать еще раз, то не подведем друг друга.
Но меня не вызывали. Я остался в лагере, а Андрея увели. Расстались мы с ним по родственному, обнялись, расцеловались. Андрей ушел, а я остался один, без родных, без друзей. Кошки скребли по душе.
Так прошло несколько дней. Снова построили. Теперь нас стало меньше. Против нас стояли четыре старых солдата с карабинами и такой же унтер-офицер. Комендант начал вызывать по фамилиям беглецов в новую команду, а унтер-офицер строить её. Отобрали 50 человек. В эту команду попал и я.
Четыре солдата и унтер-офицер повели нас из лагеря в новую штрафную команду.

ШТРАФНАЯ КОМАНДА

Неказистый конвой из мобилизованных старых служак нас ободрил. Видимо и работа наша не такая уж опасная, если русских беглецов доверяют таким ''пердунам''.
Унтер, по чину фельдфебель, небольшого росточка старичок, лет за 50, не кричал, не корчил из себя начальника, остановил нас за лагерем у станции, спросил, кто из нас понимает и говорит по-немецки. Нашлось человека три. Он перебросился несколькими фразами с каждым, отобрал одного - молодого парня, симпатичного на вид, назначил его переводчиком и старостой команды. Сначала паренёк переводил с пятого на десятое, но потом ''насобачился'', бегло читал и говорил по-немецки. Да мы и сами кое-как научились шпрехать на немецком языке.
Унтер-офицер необычно начал с нами беседу:
- Я вижу, вы удивлены такой охраной: пять стариков на полсотни здоровых солдат. При желании от нас могут убежать и пять человек. Мы просто конвоируем вас к месту проживания в город Райно, где вы будете работать на разных работах у солидного предпринимателя Вилли Келлера. Условия жизни он обещает создать сносные, достаточные для нормального проживания в теперешних условиях.
Мы будем охранять вас, следить за порядком, конвоировать на работу и обратно. Для вас специально заказан пассажирский вагон. Советую вести себя прилично, достойно солдату. Прошу не отставать от поезда, так как это будет считаться побегом. Как старый солдат могу сказать, что зима не лучшее время для беглецов.
Разумная, спокойная речь унтера благотворно подействовала на разношерстную братву. Его заверили в благополучном прибытии к месту назначения.
Свободно разместились в вагоне, стали приглядываться друг к другу, знакомиться. Рядом со мной на скамейке уселся коренастый человек лет тридцати-пяти, смахивающий на матроса из кинофильмов.
- Ты случайно не морячок? - спросил я его.
- Как ты узнал это?
- Уж больно похож на матроса Железняка.
- А я на самом деле моряк Черноморского флота, командир торпедного катера.
- Вот хорошо!
- Что же тут хорошего?! - удивился моряк.
- Дело в том, что в нашей команде разный народ. Назначенный унтером переводчик и староста, - парень еще молодой, наверное, пороха не нюхавший, не может командовать такими людьми. Мне кажется, что у тебя это получится. Прими командование на себя.
- А ты, я вижу, наблюдательный и, видимо толковый человек. Почему тебе не взяться за это?
- Куда мне! Мне только в начале войны скоропалительно присвоили звание старшины. Командного голоса у меня нет, да и картавость мешает. Чтобы командовать людьми надо иметь не только голос, но и силу воли, которую у моряков не отнимешь. Так что ты - более подходящая кандидатура.
- Ну, что ж, убедил, - согласился моряк. - Попросил переводчика, чтобы унтер предупредил нас перед выходом на нашей станции.
Весь дальнейший путь был занят нашей беседой. Мы окончательно познакомились, рассказав, друг другу все, что сочли нужным.
Моряк Черноморского флота, капитан Шкрябтенко Иван Трофимович, командовал торпедным катером в Новороссийске. В конце 42 года, при высадке десанта на Крымском полуострове, катер затонул, а он полуживой оказался в плену. Хорошо, что был без кителя, в тельняшке, сошел за простого матроса. После многих мытарств по концлагерям оказался в Германии, на заводе Рура, бежал. Две недели был в бегах. Поймали, посадили в лагерь. ''Сам я из Сочи, есть такой курорт в Краснодарском крае'' - закончил моряк свое повествование.
- А я из Ставрополья, из Буденновска, на реке Куме, - обрадовался я земляку.
- Значит мы оба с Северного Кавказа, а, следовательно, и земляки. Теперь будем держаться рядом. Так я нашел нового друга, без которого в неволе очень трудно бывает.
Наш конвой зашевелился. Переводчик подал сигнал о том, что подъезжаем к нашей станции. Морячек поднялся и громким командирским голосом разрезал тишину вагона.
- Внимание, братва! Наша штрафная команда скоро покинет вагон. Будем двигаться к месту назначения. Наш переводчик и староста, назначенный фельдфебелем, человек молодой, не опытный в военном деле. Мы обещали конвою в своей лояльности. Я не хочу даже случайных эксцессов, поэтому командование вами с этой минуты беру на себя. В новом лагере выберем нового командира. Вопросы есть? Возражения? Принято единогласно! Звать меня Иван Трофимович. Все! Точка!
Вагон молчал, ''братва'' переваривала услышанное. Переводчик переводил немцам смысл речи моряка. Унтер довольно кивал головой.
Из вагона вышли организованно. На пустом перроне моряк зычным голосом подал команду:
- В шеренгу по четыре становись!
Все кинулись занимать места. Я стал сзади с моряком. Когда команда построилась, Иван Трофимович спросил конвой: ''Кто знает дорогу?''
- Их (я) - откликнулся долговязый солдат Карл!
- Становись Карл Долговязый впереди колонны. Остальные конвойные и переводчик будут замыкающими. Колонну поведет фельдфебель.
Все заняли свои места.
- Друзья! Не посрамим честь советского солдата, пройдем по вражескому городу солдатским шагом. Хорошо было бы с песней, но не стоит поднимать лишнего шума. Итак, штрафная команда, напра-во, шагом-марш, раз, два, три... левой, левой, левой!
Разноголосый звук деревянных колодок, резиновых и кожаных подошв обуви ''братвы'' единым тактом отдавался эхом от стен городских домов.
Впереди, подняв голову, в такт колонне шагал Долговязый Карл, а сзади подлаживались его коллеги. Унтер-офицер, довольный, шел сбоку колонны.
Так пересекли весь город, вышли по асфальтной дороге на другую окраину. Город был затемнен, окна зашторены. В темноте разглядеть его не удалось. Уже за городом провожатый остановился перед усадьбой немецкого крестьянина - бауэра среднего достатка.
Это была типичная немецкая постройка для сельской местности: каменные фундаменты, каркасные стены из брусьев, кирпичная кладка в проемах, высокие черепичные
кровли. Эта усадьба отличалась от типичных только большим сараем, выстроенным недалеко от дороги, вдоль красной линии застройки, добротным деревянным забором, обмотанном крест-накрест колючей проволокой. В несколько рядов была натянута эта проволока и по верху забора. Ни ворот, ни калитки в заборе не было заметно.
Долговязый Карл подошел к нему, пошарил рукой, толкнул доски, открылись две половинки небольших ворот, через которые мы вошли во дворик, ограниченный стеной сарая с двупольной дверью посредине, большими зарешоченными окнами по бокам. С левой стороны к сараю примыкал сарайчик, а справа - жилое помещение. Тот же Карл Долговязый отомкнул амбарный замок, откинул в сторону металлический запор, открыл дверь сарая. Когда все зашли, двери закрыли, включили электричество. Загорелось несколько лампочек, тускло, освещая большое помещение с установленными вдоль стен металлическими койками - шахтерками, длинным деревянным столом посредине и скамейками по обоим его сторонам.
В середине помещения стояла металлическая печь голландского типа. На все помещение было два больших окна, задрапированных внутри бумажными шторами. Зато было четыре двери: одна входная - парадная, три однопольные - в разных местах. Потолок помещения был обшит доской. Деревянным был и пол. Как потом нас информировал охранник Карл, до 33-го года, хозяин этого поместья, Гельмут, часть сарая переоборудовал и сдавал в аренду коммунистической партии, потом социалистам, а в 35-м - социал-националистам - фашиствующим молодчикам.
В войну Гельмут сдал часть сарая и земельного участка преуспевающему предпринимателю Вилли Келлеру, где тот размещал военнопленных, взятых им у военных властей для выполнения неотложных работ. Брал он неблагонадежных пленных, от которых военные власти стремились избавиться, за бесценок, а гер Келлер умел выжать из них солидную прибыль!
До нас у него было полсотни пленных польских солдат. За три года эксплуатации их осталось не больше половины. Остальные умерли от непосильной работы, плохого питания и условий содержания.
Остаток пленных у него забрали, а вместо поляков дали полсотни русских пленных беглецов, посоветовав, по возможности, беречь рабочую силу, иначе некому будет работать в Германии. Герр Келлер учел эти замечания: к нашему приезду сжег старые соломенные матрацы и подушки, выстирал одеяла, вымыл и продезинфицировал помещение.
Военные заменили охрану: вместо молодых поставили стариков, последнего призыва. Менялись времена, менялись отношения к рабам. Их начинали бояться.
Первым делом нас построили в шеренгу по двое, пересчитали, а затем по списку вызывали пофамильно, указывали койку, на которой уже лежали бумажные чехлы матраца и подушки, наволочка, пара байковых одеял и полотенце.
При этой процедуре из двери, в левом углу помещения, незаметно появился сам хозяин усадьбы - герр Гельмут, жизнью сгорбленный старик, лет за 50, с интересом он наблюдал за порядком раздачи спальных мест, как русские спокойно, без драки и ругани занимали койки, усаживались на них в ожидании дальнейших указаний. Разместив всех по местам, унтер-офицер - наш комендант, указывая на бауэра, пояснил:
- Герр Вилли Келлер купил у герра Гельмута, хозяина этой усадьбы, солому, которой вы должны набить свои матрасы и подушки, чтобы на них было мягче спать. Герр Гельмут покажет, где ее брать, и проследит за порядком.
Хозяин усадьбы повел нас в дверь, через которую вошел сам, во вторую половину сарая, где он хранил сено, солому, картофель и брюкву, содержал свиней, указал, какую солому брать. Не спеша, мы набивали матрацы соломой, пока не услышали сигнал: ''Братцы тут бурт картошки лежит'' - и сразу же команда Ивана Трофимовича: ''Ни одной картофелины не класть в карман или сумку иначе нас поймают. Картошку аккуратно укладывать в середину матраца!''
С набитыми матрацами проходили мимо герра Гельмута, который, видя, как некоторые русские сгинаются под ношей, сочувствовал бедолагам: ''Майн гот, они не могут донести даже соломенный матрац!''
Но ''бедолаги'' матрацы донесли до своей кровати застелили, привели в порядок помещение.
Комендант снова построил команду, чтобы решить неотложные проблемы: выбрать повара, ознакомить с распорядком дня.
На должность повара охотников нашлось много. Все оказались умельцами варить ''борщ из топора''. Но когда моряк предупредил, что все плохие обеды, сваренные по вине повара будут выливаться на его голову, претендентов осталось мало. Выбрали двух человек, которые уже сегодня должны начать готовить завтрак, а потом, кроме кухонных дел, ежедневно поддерживать тепло в бараке. Договорились кроме этого выделять дежурных по уборке лагеря.
Моряк напомнил, что его полномочия командира закончились, и потребовал демократического переизбрания старосты команды. Все единогласно поддержали его кандидатуру. Согласился и комендант.
- Если вы выбрали меня единогласно своим командиром, то требую беспрекословного подчинения! Ничего не предпринимать без моего и команды согласия, если это причинит нам вред!
Не успел он закончить эту фразу, как в барак влетел взъерошенный герр Гельмут с криком:
- Герр фельдфебель! они украли у меня картофель! Вчера бурт картофеля был цел, а сегодня осталась половина!
Унтер-офицер и охрана всполошились: в первый день и такое ЧП! Приказал всем стоять в строю, а хозяину - обыскать каждого. Как ни старался Гельмут, ни одной картошки не нашел: обыск личных вещей и постелей также был безрезультатным, хотя матрацы трясли и сбрасывали с кроватей.
- Где же мой картофель? - сокрушался бауэр, чуть не плача.
Спокойные стояли мы, довольный ходил и комендант тем, что его поднадзорные не нарушили закона, не причинили неприятности ни ему, ни охране. Чтобы как-то сгладить инцидент он напомнил:
- Вы, герр Гельмут, по договору обязаны поставлять этим пленным продукты, в том числе и картофель. Так где же он? Надо уже кормить людей.
- Пожалуйста, герр офицер. картофель ваш стоит в мешках. Берите сколько надо, не забудьте только расписаться в ведомости. Что касается вас, то ужин уже готов. Будете кушать у нас или принести сюда? - боясь скандала, лебезил старый бауэр.
- Принесите сюда.
- Хорошо! Моя дочь сейчас будет здесь! - обменявшись такими ''любезностями'', старик удалился, а через несколько минут в зал вошла горбатенькая девушка. Она толкала перед собой тележку с тарелками и кастрюльками, стараясь меньше выпирать свой горбик, но его заметили, и чувство жалости к молодой девушке захлестнуло каждого, кто видел такую жестокую несправедливость природы.
Девушка видела реакцию молодых парней, понимала их, но шла гордо. Она уже смирилась со своей судьбой. После мы подробнее узнали судьбу Гельмута - немецкого бауэра.
Был он единственным сыном немецкого крестьянина. Служил в кайзеровской армии, далее воевал в России, но, слава Богу, вернулся живым и здоровым. Женился на красивой девушке, стали хорошими помощниками родителям. Молодые были - радовались жизни, первым детям. Умерли родители. Все хозяйство легло на плечи Гельмута. Жена еле управлялась на кухне и с детьми, а они прибавлялись. После первого сына, появился второй, а затем дочь красавица. Времена были трудные. Приходилось работать в хозяйстве не считаясь со временем. Прошла молодость, меньше стало сил, наступала старость. Росли сыновья, радовались родители помощникам. Но не долго была их радость. Первого взяли в армию, направили во Францию, где он и погиб. Второго направили в Россию и уже два года нет от него вестей. Прислали письмо, что их сын пропал без вести. Остались они втроем: он с женой и горбатенькой дочерью. Работали, не разгибая спин. Но судьба еще больше согнула стариков. Красавица Хильда. с горбиком на спине, как могла, помогала родным, но разве можно трем немощным людям справиться с двумя лошадьми-битюгами, двумя дойными коровами, пятью свиньями и таким же количеством поросят, десятками кур и утей. Всех надо накормить, напоить, присмотреть. Вдобавок, надо приготовить еду и накормить три раза в день солдат охраны пленных. Помогало Гельмуту сдача в аренду части сарая предпринимателю Келлеру, поставки ему для пленных картофеля, брюквы, овощей, молока, жиров, кормежка его охраны. За все герр Келлер платит исправно, а при необходимости, помогает и рабочей силой.
Мы видели, как хозяин усадьбы и его домочадцы трудились на своем подворье и не завидовали ни его свободе, ни богатству. Такой каторжный труд я видел только когда мой отец был свободным крестьянином, хозяином.
Ушла красавица Хильда, поужинала наша охрана. Дежурные растопили голландку. Её бока раскраснелись от жара, а на них уже висели котелки с картофелем. На вопрос охраны: ''откуда картофель?'', успокаивали, что из мешка, выданного бауэром нам на еду. К полуночи и мы, набив желудки картофелем, сладко храпели на соломенных матрацах с картофельной начинкой.
В шесть часов утра нас подняли трелью свистка. Начинался рабочий день. Все было удобно: туалет за дверью, в маленьком дворике, водопроводные краны - в умывальнике, у наружной стены барака. Умылись, убрали постели, построились для проверки. Повара уже копошились во дворе и в сарайчике, где стояли две полевые кухни; готовили нам завтрак - картофельный суп с брюквой и кофе.
В 630 комендант раздал хлеб - одна булка на 5 человек, повара наливали в котелки свое варево. Оно оказалось съедобным. Повара, довольные, улыбались.
В 700 раздался клаксон автомобиля. Приехали наш шеф Вилли Келлер с секретаршей Мартой, мастер с десятником.
Нас построили в бараке, и мы с интересом наблюдали за своими хозяевами: шеф, Вилли Келлер, маленький, кругленький человечек, с полным лицом и розовыми щеками, очень походил на холеного поросенка. Его секретарша, молодая дамочка с длинными ногами, симпатичной фигуркой, жадно глядела на молодых парней.
Мастер был высоким, плотным человеком с большой головой и грозным лицом, со значком национал-социалистической партии на лацкане пиджака. Десятником, или помощником мастера, был высокий верзила, лет под 50, с широкими плечами, длинными руками громилы и большим хлюпающим носом на некрасивом лице.
Вся эта компания, тоже осматривала нас, по своему, определяя достоинства.
Начал разговор шеф, наш переводчик переводил:
- Отныне вы будете работать у меня на разных работах, под руководством герр Штокмана (ткнул он пальцем пухленькой руки в сторону плотного человека) и его помощника герр Курта Вайса (палец, в сторону верзилы).
Сопровождать вас будут охранники. Распорядок дня: подъем в 600, начало работы в 800, конец работы в 1800, отбой в 2100. Кушать будете два раза в день - утром и вечером, здесь в лагере. На обед вам будут выдавать 200 гр. хлеба и кофе. Прошу исполнять все указания ваших начальников. Вопросы есть?
- Где и когда мы можем помыться и сменить белье?
- У хозяина этой усадьбы есть баня, через две недели для вас будет банный день. С бельем сложнее. Его пока нет.
- А мыло когда будет?
Герр Вилли подробно отвечал на вопросы, обещал создать сносные условия.
На прощание наш староста спросил шефа:
- Господин предприниматель, а не уморишь ли ты нас голодом, как польских пленных?
- Найн, найн!.. - смешался шеф - Хорош работа, гут эссен!
- У нас говорят: как будешь кормить, так будем и работать - подытожил встречу морячек.
Шеф со своей секретаршей уехал. Ушел и мастер. А его помощник, Курт Вайс, прозванный нами впоследствии ''педиком'', повел нас на место работы. На первый раз нашу колонну сопровождали четыре охранника. Шли по асфальтированной дороге больше часа, мимо аэродрома, крестьянских полей, усадеб бауэров.
Прибыли к песчаному карьеру, от которого тянулась узкоколейка. У небольшого автомобильного вагончика стоял десяток металлических опрокидываемых вагонеток. За каждой из них закрепили по четыре человека: двое из них шуфельными лопатами выбрасывали песок на верхнюю террасу, двое других грузили вагонетку, затем они же толкали ее по узкоколейке до железнодорожного полотна, где песок грузился на железнодорожные платформы и цикл продолжался до 18 часов. Конечно, эта работа была легче шахтерской, но требовала силы, а, следовательно, и питания.
Так продолжалось неделя, две, месяц. Ворованный картофель уже давно поели. Воровать у Гельмута, ни у кого не поднималась рука. Жаль было стариков и их несчастной дочки. Герр Келлер хотя и обещал ''гут эссен'', но на еду старался тратить меньше денег.
Сначала наши хозяева были довольны работой русских, а затем медленнее стали нагружаться вагонетки, меньше песка поступать к отправке. Помощник мастера Курт ''Педик'' (так мы его прозвали) сначала уговаривал команду работать лучше, потом грозил всевозможными карами, дошел даже до рукоприкладства, но результата не добился. Русские требовали улучшения питания, грозились забастовкой. В те времена, эти требования русских пленных, были крайне опасны, расценивались, как саботаж. Но другого метода воздействия у нас не было, иначе нас ожидала бы участь наших предшественников - поляков. Выражали мы недовольство и самоуправством и грубостью помощника мастера Курта Вайса. С ним у меня с самого начала сложились сложные отношения, хотя причин к этому и не было. Может быть, антипатию у меня вызывал его большой, всегда хлюпающий нос, а у него - моя длинная фигура, в потертой шинели русского солдата и деревянных сабо на ногах, выдолбленных немцем из куска дерева. Он меня всегда называл: ''Эй, ду, Лянге!'', а я его - ''Эй, ты, педик!''.
Не знаю, знал ли он значение слова ''педик'', но если бы знал, то относился бы ко мне еще хуже. Как бы то ни было, а наши отношения были причиной итальянской забастовки.
Произошло это неожиданно. В один из январских, промозглых дней мы с напарником возвращались с пустой вагонеткой и, как обычно, разгоняли вагонетку, прыгали на её край и катились некоторое расстояние, отдыхая. Так делали все и ничего криминального в этом не было. Но в этот раз, при нашем прыжке, передняя часть вагонетки поднялась вверх, сдвинулась в сторону, колеса упали на грунт и тележка перевернулась. На наше счастье, мы отделались легкими ушибами.
Обескураженные случившимся, уселись на злополучную тележку, решая, что делать. Сзади подъехали еще две вагонетки. Ребята столпились вокруг нас, удивляясь, как это удалось нам перевернуть тележку, и, решая как лучше ее поставить на рельсы при большом ее весе. Пока мы рассуждали, откуда не возьмись, появился ''Педик'', разразился бранью и, почему-то, накинулся на меня, схватил за грудки, поднял с тележки и двинул кулаком в лицо. Удар был не особенно сильным, но из носа полилась кровь, вымазала лицо, шинель.
Товарищи, увидев меня окровавленного, зароптали, двинулись на Педика. Тот в испуге, попятился, повернулся и побежал к карьеру с криком: ''Саботаж!''.
Мы поставили вагонетку на рельсы, возбужденные вернулись в карьер. Я демонстративно не вытирал кровь с лица. Предупрежденные Куртом, что мы устроили саботаж, разбили вагонетку, товарищи встретили нас настороженно - осуждающе. Увидев мое окровавленное лицо, и, узнав суть дела, решили объявить итальянскую забастовку. Как объяснил наш староста: при этом виде протеста забастовщики приходят на рабочее место, но к работе не приступают и никого к ней не допускают. ''В этом случае, друзья, надо быть твердыми в своем решении и требовании, а они у нас такие: улучшить питание, убрать от нас помощника мастера Курта Вайса!'' - закончил морячек свои пояснения, подвел итог - Быть сему!. Все! Точка!
Объявили свое решение Педику. Тот, конечно, испугался. Кому охота терять такое место! Начал упрашивать команду, особенно старосту и переводчика, обещал впредь относиться хорошо, поддержать требование команды в улучшении питания.
- Ладно, немецкая сука, поверим тебе, не будем требовать твоего увольнения, но работать не будем. В лагерь пойдем в положенное время - согласился морячек, посоветовавшись с нами.
Курт Вайс прежде времени сам поплелся домой.
Вечером в лагерь прибыли сам шеф Вилли Келлер, мастер и Курт. Мы сидели за столом, ели ''Гемюзе суппе'' (овощной суп). Предложили гостям нашей баланды. Шеф и мастер отказались, один Курт уселся за стол, с силой хлебал наше варево.
Начал разговор староста, предъявив шефу наши требования об улучшении питания, напомнив ему его же слова: ''хорош работа, гут эссен''. ''До тех пор, господин предприниматель, пока не улучшится питание, мы не улучшим работу и не прекратим забастовки'' - заявил под конец наши претензии моряк.
Шеф слушал сравнительно спокойно, зато мастер был взбешен, лицо его покраснело, глаза метали молнии. Он не выдержал, первым взорвался:
- Это вы, русские свиньи, предъявляете нам, немцам, свои требования, устраиваете саботаж? По закону военного времени вас должны расстрелять! Скажите спасибо, что вас еще кормят, а не уничтожили, как негодный скот!
Шеф, поморщился, одернул разошедшегося мастера:
- Успокойтесь герр Штокман, надо учесть, что они тоже люди и претензии их справедливы: кормят плохо. Но кто сейчас хорошо питается? Вот даже наши солдаты - ваша охрана - сидят на полуголодном пайке, а вы - пленные, наши враги - хотите хорошо питаться в тяжелое для Германии время.
Нормы питания строго определены для каждой категории населения и я не вправе изменить её. В моих силах договориться с герром Гельмутом о дополнительной продаже излишков у него овощей, брюквы, картофеля. Это я вам обещаю. Если вы будете продолжать забастовку, я верну вас в лагерь.
Наступила тишина. Команда внимательно слушала немца, понимала свое бесправие и возможности шефа. Посоветовавшись, решили забастовку прекратить при условии увеличения нормы хотя бы обещанных продуктов. Шеф остался доволен, улыбался и Курт: о нем пленные промолчали. Злым остался мастер.
Так прошло несколько дней. Нашу команду разделили на две равные части. Одна, из наиболее благонадежных и послушных пленных, осталась работать на песчаном карьере, другая - из строптивых, непокорных, куда включили меня, моряка, Наркома и нам подобным, на крытой автомашине ежедневно отправлялась на противоположную часть города, где в чистом поле мы рыли большой котлован для какого-то строения.
Здесь было хуже чем на карьере. Во-первых, глина - не песок, нужно больше усилий для ее разработки, во-вторых, негде было укрыться от холодного ветра: на голом поле, в полсотне метров виднелось несколько буртов, да в половине километра располагалась усадьба бауэра - хозяина земли, на которой мы трудились.
Педик Курт остался в карьере, нас сопровождал сам мастер, давал задание старосте, просил охрану проследить за его выполнением и уезжал на этой машине обратно на другие объекты.
Чтобы не замерзнуть, мы работали, копали котлован. В обед укрылись от ветра под один из буртов. В нем оказался картофель. Староста сразу же предупредил, чтобы ни одной картофелины ни в карманах, ни в сумках не было. Охрана не должна знать, что мы берем картофель из буртов.
Охраны мы не боялись, но остерегались. Как уже отмечалось, это были пожилые немцы, бывшие солдаты кайзеровской армии, законопослушные крестьяне, рьяные католики. Они не были заражены нацизмом, его идеологией господствующей нации, но требовали беспрекословного исполнения приказов властей, уважения вероисповедания. Хотя иногда и сами были не прочь прихватить чужое, осуждая при этом воровство и считая его большим грехом.
К нам они относились лояльно, даже жалостливо, но считали врагами своего государства, пленными солдатами, которых надлежало содержать строго, не допуская нарушения законов и укладов их страны.
Немного отличался от них Карл. Был он, по его словам, рабочим, только не мог сказать какой профессии. Видно, что был просто чернорабочим - люмпен-пролетариатом. До 33 года, по его утверждению, состоял в коммунистической партии Германии, часто бывал у них на совещаниях в клубе-сарае, где мы проживаем. После расправы с коммунистами Карл переметнулся к социалистам, а затем и национал-социалистам. Но фашистские молодчики вскоре выгнали его из своих рядов. Так бедному Курту не удалось выбиться в люди. Хотя он и был непоследователен, молился разным политическим фюрерам, но был хорошим католиком и законопослушным немцем, патриотом своей страны. Мы понимали, что с нашей охраной надо быть осторожными, многое делать втихую, не давать повода заподозрить нас в противозаконных действиях. Поэтому староста предупредил охрану, что пленные будут ходить оправляться за бурт, чтобы не садиться посреди поля, на ветру. Прятаться же от ветра будут в нашем котловане, где суше и теплее.
Курт согласился с этим доводом и предложил пойти на усадьбу выпросить у бауэра немного картофеля для пленных. С ним пошли переводчик и двое ребят, а ''посидеть'' за буртом зачастили и остальные; по возвращении, для наглядности, застегивая на ходу шинели и куртки. Не изъявил желание опростаться только Нарком.
Вечером пришла автомашина. Все спокойно умостились в ней, затащили мешок картофеля, выпрошенного у бауэра. Вечером, после баланды, печь опоясали котелки с картофелем.
Утром мастер, увидев нашу работу, удивился точности и аккуратности исполнения его задания, похвалил старосту и, дав новое задание, уехал. Мы задание снова выполнили, не забыв посидеть за буртом. Так продолжалось неделю. На другую, бригады поменялись: мы на карьер, они - на котлован. Предварительно их проинструктировали, как действовать. Таким образом, мы сделали запас картофеля на месяц. Шеф и его помощники не выражали недовольства нашей работой, хотя мы не усердствовали очень. Довольна была и охрана, что обходилось все тихо, без эксцессов.
В жизни нет ничего постоянного, все движется, все меняется, особенно в военный период. К началу 1944 года советские войска развернули наступление от Ленинграда до Крыма, освобождая территорию Украины от фашистских захватчиков. Сведения немецких газет о выравнивании линии обороны на восточном фронте беспокоило и пугало немцев, радовало нас, советских людей. Я, как и в шахтерском лагере, доставал обрывки газет или газеты, читал сводки немцев о боевых действиях между строк, делился новостями с товарищами. Вера в скорую победу росла. Хотелось дожить до неё.
Запасы ворованного картофеля подошли к концу. Снова перешли на лагерный паёк. Герр Гельмут отказал шефу в продаже излишков овощей, картофеля, брюквы. Наша баланда стала жиже, без жиров и витаминов. Нужно было из критического положения находить выход. Есть у нас поговорка: ''Голь на выдумки хитра''. Не помню, кто из нас, шутки ради, смастерил из деревянных планок, куска фанеры и ниток физкультурника, который, при нажатии на нижние концы планок, в верхней части, на нитяной перекладине, делает свечу, крутится взад, вперед. Одним словом, получилась занимательная игрушка.
Была уже весна. Пригревало солнышко. Немецкие ребятишки выползали из своих хат на свет божий. Иногда увязывались за нашей колонной, поглядеть на русских, о которых родители стали говорить со страхом.
Вот тут-то наш умелец и показал свою игрушку. У ребятишек загорелись глазенки. Многие из них и не понимали, когда имели игрушки, тем более такую деревянную и живую.
- Дай мне! Дай мне! - просила детвора.
- Айн брот (один хлеб) - показывал палец хозяин.
Один из пацанов бросился домой и вскоре вернулся с булкой хлеба. Состоялся обмен. Счастливец, довольный забавлялся игрушкой, остальные с завистью смотрели на него. Завидовали и мы обладателю булки хлеба - дневной рацион на 5 человек!
На другой день появилось уже несколько штук таких игрушек. Их тоже раскупили с хода, но уже за меньшую цену - полбулки хлеба. Это тоже был приличный заработок для голодных людей.
За короткий срок наш барак превратился в мастерскую игрушек. Каких только игрушек не мастерили мы. С каждым днем интересней, красивей! Этой работой занялась вся команда. Появились конструкторы - дизайнеры, краснодеревщики, художники. Работали конвейерным методом: один делает, например, из фанеры крыло самолета, второй - из чурки фюзеляж, третий - пропеллер и колеса, четвертый все это монтирует, а пятый - уже готовый самолет раскрашивает, рисует кресты и звезды. Самолет готов на любой вкус - советский, немецкий. Пробуй, чей сильней!
Другие делают танки, третьи клюющих птичек, медведей - молотобойцев и многое другое.
После ужина, до поздней ночи, вся команда готовила свой товар на продажу, за кусок хлеба.
Только один человек не принимал участия в этой работе. С самого начала жизни в этом лагере он держался обособленно, не общался тесно с людьми, даже не участвовал в краже картофеля у бауэра и из бурта. Тогда это объясняли чрезмерной честностью, прощали, даже угощали ворованной пищей. Ел - не давился. И сейчас не принимал участия в общей работе - спал или наблюдал за работой других.
Он не был больным ни психически, ни физически. Крупный, полный мужчина с большой лобастой головой, монголовидным лицом, лет сорока, мог сравняться силой с любым из нас, да и в суждениях превосходил многих. Вид у него был внушительный. Назвал он себя Николаем Тимофеевичем без фамилии, мы уже сами дали ему прозвище - Нарком.
На этот раз бездействие Наркома не простили, - объявили ему байкот, кроме пайки хлеба и баланды не давали ничего. Он молчал, не обижался. Интересный был тип в нашей штрафной команде, как белая ворона или волк одиночка в стае.
Потом, позже, в середине года, я с ним сошелся ближе в беседах о развитии человеческого общества, из которых узнал кое-что о его жизни.
Сам он житель села Протасовки Тульской области, окончил педагогический институту, стал доцентом этого же учебного заведения. Член партии и парткома института, во время войны был мобилизован и направлен комиссаром полка тульского ополчения.
Во время тяжелых боев за Тулу, в декабре 1941 года, попал в окружение. Некоторое время он с ополченцами прятались в одной из деревень, переодевшись в гражданское, чтобы легче было бы перейти линию фронта. Был он сугубо гражданским человеком, доверился одному полковнику, который обещал вывести всю группу к своим, но потом выдал ее немцам.
Потом тюрьма, допросы, побои, лагеря Украины, Германии. Везде он выдавал себя за насильно мобилизованного рядового бойца.
В 1943 году, в рабочем лагере под Дортмундом, он встретился со своим сослуживцем - предателем, служившим в лагерной полиции. Чтобы спасти свою жизнь бежал, пробирался в Голландию, но, как часто случается, был пойман.
Много видел в лагерях предательства, звериной борьбы за выживание, подлости. Его натура не выносила этого, поэтому он и обособился от людей, ищет себе подобных, но безуспешно.
Как я понял, никого он не искал, а, наоборот, старался уединиться, чтобы меньше людей знали о его позоре, когда он, комиссар полка, попав в окружение (а может и не попадал), струсил, заменил свою одежду, на гражданскую, сдался в плен, спасая свою жизнь. Теперь он боялся наступления советских войск, бежал в Голландию, чтобы попасть к англичанам и избежать возмездия за трусость. Он был просто человеком трусливым, безыдейным. Это я понял несколько позже, а сейчас мы на него не обращали внимания, было не до Наркома. Мы занялись бизнесом. Торговля шла успешно. Нас осаждали уже и городские мальчишки. Несли хлеб, не отоваренные хлебные карточки, которые реализовывала наша охрана.
В те времена в Германии была карточная система. Не знаю, что и сколько тогда давали на эти карточки, но немцы, видимо, не особенно бедствовали, так как позволяли своим детям покупать у нас игрушки за продукты и даже карточки, которые нас устраивали больше, так как хлеб мы уже не успевали поедать и он начал плесневеть.
Так продолжалось несколько недель. Охрана была довольна, что их поднадзорные были сытые, заняты полезным трудом, не собираются бежать из лагеря, да и их подкармливают хлебом. Особенно был доволен Долговязый Карл, вечно полуголодный.
Недовольство выражали мастер и Педик на уменьшение производительности труда русских. Пленные стали работать хуже, спать на ходу, в перерывах.
Узнав о причине такого поведения, мастер доложил властям о вредном влиянии русских пленных на немецких детей своими игрушками с просоветской идеологией: красные звезды, русские медведи, разбивающие молотками цепи рабства. Власти приняли соответствующие меры воздействия на родителей и в связи с этим количество покупателей резко сократилось. Наш бизнес заглох, а затем прекратился вовсе. После этого мы не стали работать лучше, хотя ложились спать в положенное время.
Весной 44 года союзники усилили бомбежку немецких городов. Часто через Райно пролетали армады американских бомбардировщиков ''Летающая крепость'' в сторону Берлина, Кёльна.
Не создавая второго фронта они пугали немцев своими воздушными налетами, уничтожая порою целые города. Бомбили и наш городок. Раз, уже весной, часть самолетов сбросило бомбы на наш городской аэродром, разрушив взлетные полосы и аэродромные постройки и коммуникации. На восстановление объекта бросили городские силы. Наш шеф направил одну бригаду штрафной команды на эти работы.
Утром за нами пришли, в помощь нашим, еще четыре аэродромных охранника, чтобы сторожить нас и следить за ходом работ. На окраине аэродрома уже стоял эшелон вагонов со шлаком для засыпки воронок на посадочных полосах. Мы должны как можно быстрее разгрузить его из вагонов. Наш Педик поставил на каждый вагон по два человека, а мне последнему, на одного, достался вагон пульман. На мои протесты, Курт, указав на вагон, коротко приказал: ''Ду, Лянге, айн работа!'' (Ты, Длинный, один работай!), открыл двери вагона. Шлак посыпался на землю, а за ним и я сполз на пол вагона, спустив ноги вниз. Ребята работали, а я все сидел, ожидая справедливого решения Педика. Но тот торопил с разгрузкой остальных, не обращая на меня внимания. Потом не выдержал, подошел к вагону с криком: ''Ах ты, русская свинья, не хочешь работать! Я тебе покажу, как саботажничать!''. Поднял руки, пытаясь схватить меня за грудки. Чтобы не упасть из вагона, я инстинктивно оттолкнул его. Педик не удержался, упал на землю. Солдаты охранники наблюдали весь этот процесс, и когда Курт упал, один из них подскочил ко мне, за ноги стащил с вагона и ударом по лицу, свалил на землю. Пошатываясь, я поднялся на ноги, но он с криком: ''Я покажу, русская сволочь, как бить немца!'' - свалил меня ударом кулака снова. Пока я поднимался, солдат, распалясь, отскочил в сторону направил винтовку на меня, передернул затвор, вгоняя патрон в ствол.
''Сейчас застрелит, - подумалось мне, - конец!''. Мои товарищи с тревогой смотрели на происходящее, еще не понимая сути дела. Не ожидал этого и Педик, растерянно стоял, моргая глазами. Солдат готов был нажать курок, как грозный окрик: ''Хальт!'' (Стой!) остановил его.
К нему подошел немецкий офицер, проверяющий ход разгрузки вагонов. Увидев такую картину, спросил солдата: - Что здесь происходит? Охранник стал объяснять, что я саботажник, не хотел работать, ударил немца. Я понял смысл его слов, стал доказывать свою правоту. Наконец, при помощи переводчика и Курта установили истину.
Офицер упрекнул солдата, что убивать врага надо на фронте, а здесь надо заставить его работать на благо Германии, а на меня заорал, чтобы я немедленно начал работать и разгрузил вагон вместе со всеми. Второй раз мне приказывать не нужно было. Я мигом влетел в вагон и заработал шуфельной лопатой, быстрей чем в шахте. После этого Педик стал моим заклятым врагом. И не только моим.
Так запомнилась мне первая бомбежка Райно. Особенно страшный налет союзников был в начале мая. Мы работали на песчаном карьере. Толкали вагонетки с песком к станции разгрузки, когда заметили на горизонте черную тучу, все больше и больше покрывающую небосклон. Оказывается, это надвигалась громадная армада тяжелых бомбардировщиков, покрывающих все небо. На земле все замерло. Зловеще гудело небо от сотен ''летающих крепостей''; дрожала и дымилась земля от фосфорного порошка, сбрасываемого с самолетов; в испуге мычал скот, выли собаки, дрожали поджилки у людей.
Видение было страшное. Все ожидали, что город накроет серия бомб, от него останутся одни развалины, но у союзников планы были иные - для острастки они сбросили в центре города несколько десятков бомб, попугали фосфорной иллюминацией, остальной груз повезли дальше в центр Германии, в Берлин. В городе бомбы упали на жилые кварталы, разрушили несколько домов, ранив, убив и похоронив под обломками несколько жителей.
Были приняты меры по расчистке завалов, спасали живых и раненых. Две бомбы попали в дома соседей нашего шефа. Он решил оказать им помощь в расчистке завалов, привез часть нашей команды на эти объекты. Сам Вилли Келлер отделался легким испугом: одна бомба упала на дом правого соседа, вторая - на строения левого, минуя его коттедж.
До поздней ночи мы разгребали завалы, вытаскивая ценные вещи, мебель. К счастью здесь обошлось без жертв. Соседи были людьми состоятельными, к потере имущества относились спокойно. Нас их барахло тоже не интересовало. Нам нужна была только еда, ради нее мы и копались в развалинах. Мне повезло больше всех: в одном из завалов я обнаружил небольшую кладовку - подвал, где хранились банки с вареньем, окорока, колбасы, сало . Своей находкой я поделился со старостой. Подумав немного, пришли к заключению, что нас могут по окончании работ обыскать, пришить мародерство, если что-нибудь обнаружат. Оставлять немцам, тоже нет смысла. Решили часть продуктов спрятать у забора, чтобы их можно было бы взять, не заходя во двор. Остальное, оставить в кладовке до завтра, забросав все хламом. А сегодня ночью мы придем и заберем спрятанное. Для этого часть сала и колбасы, завернув в тряпки, уложили в ящики. Часть колбасы взяли для еды, раздали по куску всем работающим.
Ночью, вернувшись в лагерь зная жадность к еде Карла Долговязого, рассказали ему о нашей схоронке, попросили его сопровождать нас двоих за этим грузом, обещая ему за это часть сала и колбас. Карл долго думал, но жадность победила. Охранник согласился пойти во время его дежурства и мы часа в 2 ночи двинулись в город, а часа через 2 были уже в лагере с драгоценной ношей.
На другой день староста предложил новый вариант обладания продуктами разбомбленной кладовки: попросить хозяина дома передать часть продуктов, особенно пострадавших, русским пленным в благодарность за их работу по расчистке завалов. Охранник Карл согласился с этим вариантом и пошел вместе с переводчиком к хозяину, который временно обосновался в коттедже нашего шефа.
Выслушав просьбу делегации, немец пришел в ярость, заявив, что лучше он испорченные продукты отдаст собакам, чем этим русским свиньям, которые убили его сына и скоро захватят всю Германию.
Даже немецкий солдат Карл возмутился наглым заявлением фашиста и предложил взять всё самим. В подтверждение сказанному набил свою сумку колбасой, консервами, вареньем.
Староста поступил по-иному: колбасы, сало и жиры сложили в три мешка, незаметно укрыли у забора, где прятали вчера вечером, а в обеденный перерыв каждому выдал на обед по куску копченой колбасы и по банке компота, приказав все съесть здесь, ничего не брать в лагерь. Он опасался провокации со стороны хозяина, обвинения в мародерстве.
Отношение к хозяину, после его высказывания, у нас резко изменилось. Мы стали не спасать его имущество, а ломать и уничтожать. Дождались вечера, вышли из ворот, на углу, у забора колонна остановилась на минутку, чтобы три человека успели взять мешки. Благополучно вернулись в лагерь. Принесенное передали поварам на хранение. Староста ежедневно выдавал им жиры для баланды, колбасу или сало для бутербродов к хлебу.
С этого дня баланда стала вкусней, а на обед выдавали по 50 грамм на бутерброд. Жить стало веселей. Как говорят не было бы счастья, да несчастье помогло. Больше было бы таких несчастий для врагов наших! А несчастья для немцев увеличивались с каждым днем.
Союзники пока бомбили их с воздуха, налетая с запада, а на востоке советские войска двигались вперед, освобождая свою землю от фашистской нечести.
Чтобы как-то стабилизировать положение, немецкое руководство выжимало все силы своего народа и особенно своих рабов, не считаясь с жизнью и благополучием иностранных рабочих и, тем более, пленных солдат.
Наш шеф, герр Вилли Келлер не отставал от фашистских заправил, выжимал из нас все, что мог подчинить своей воле. Но русские беглецы пленные оказались сильнее и предприимчивее своих предшественников - польских пленных, умели постоять за себя, выжить в обстановке немецкого рабства.
Хотя основным объектом нашей работы был песчаный карьер, шеф возил нас по всей округе для выполнения всевозможных неотложных и выгодных работ.
Как-то летом 1944 года привезли нас на канал Дортмунд-Эмский на разгрузку баржи с мотками колючей проволоки. Эти мотки, килограмм по 30, надо было на руках тащить из баржи по сходням, а потом и грунту метров сто и складывать в штабель.
Работа была адская не по тяжести, а неудобству. Несмотря на рукавицы и брезентовые накидки, стальные колючки впивались в тело, раздирали кожу. В первый же день мы забастовали, потребовали от мастера ручных тачек и катальных досок. Мастер, как обычно, сначала кричал, потом согласился, достал тачки, доски. Работа пошла быстрее, легче для нас. Голландские речники с удивлением смотрели на строптивых русских. Потом мы с ними познакомились ближе, обменялись новостями.
Они считали немцев оккупантами, ждали, когда янки откроют второй фронт и помогут русским в их борьбе со швабами. Рассказали, что советские войска подходят к своей западной границе, бьют швабов на всех фронтах.
На вопрос: много ли в Голландии русских пленных? - ответили, что видят их впервые только здесь. В Голландии русским укрыться можно, но опасно. В Англию добраться очень трудно. Надо иметь надежные связи.
Местные крестьяне скоро узнали о прибытии колючей проволоки. Договариваться с соплеменниками боялись, крутились возле нас, показывая, что им нужна колючая проволока два или три мотка, за которую они могут дать деньги, продукты. Договаривались произвести обмен проволоки на сало: один моток - два килограмма сала. Причем, оплата утром, при нашем прибытии, а товар будет сброшен с автомашины вечером в 100 метрах от пристани. Немцы крутили носом, но потребность в колючей проволоке для ремонта изгородей загонов для скота, заставляла рисковать. Первая операция прошла удачно. Посыпались заказы. В эту аферу мы посватали охранника Карла и его напарника. Они согласились закрыть глаза за кусок сала. Так продолжалось, пока не была разгружена баржа. Жаль было покидать голландцев, особенно их груз, который помог улучшить наш рацион на некоторое время.
Таких ''шабашек'' нам попадалось редко, больше приходилось довольствоваться лагерной баландой, вспоминать времена бутербродов с колбасой и салом.
Наступала последняя военная зима. То, что она последняя понимали все и даже немцы. К этому времени советские войска завершили изгнание немецко-фашистских войск с территории Советского Союза и даже стали освобождать восточно-европейские государства.
Хотя немецкая пропаганда скрывала истинное положение дел на фронтах войны, мы научились читать газеты ''между строк'', уже знали об освобождении Болгарии, боях в Румынии, Польше и даже Германии. Говорили о высадке войск союзников во Франции, успешными их действиями по освобождению Франции, Бельгии и Голландии. Германия оказалась зажатой с востока, юго-востока и запада, т.е. попала в окружение, в тяжелое положение, выйти из которого не могли помочь его сателлиты, так как войска некоторых из них уже воевали против немецких войск.
Для фашистской Германии наступило тяжелое время. Многие немцы уже говорили: ''Германия капут'', ''Гитлер капут''. Долговязый Карл говорил это нам со злобной радостью неудачника, Педик Курт - со страхом возмездия за свои деяния по отношению к пленным, старики - охранники к поражению Германии относились спокойно, так как их крестьянская доля не изменится, если они будут оккупированы янками. Один только мастер, нацист Штокман, был огорчен и свирепствовал с каждым днем больше.
Германия напрягала все силы, пытаясь оттянуть неизбежную катастрофу. Фашисты беспощадно подавляли любое недоверие к своему режиму. Особенно эти расправы усилились после покушения на Гитлера летом 44 года. С октября месяца этого года стали в стране образовывать фолькштурмы (народные ополчения). Даже в нашем городишке маршировали ополченцы из сопливых мальчишек и дряхлых стариков.
Судя по всему этому все считали наступающую зиму последней и особенно трудной. То, что фашисты не сдадутся, будут бороться до конца, было ясно всем. Наступали тяжелые времена и для нас: лагерный паек уменьшился, побочных ''шабашек'' не попадалось, содержание ухудшилось, охрана ужесточилась.
Наступал новый 1945 год. Наши повара искали возможность приготовить что-нибудь сытное к встрече Нового года, но кроме брюквы и картофеля ничего у них не было. Мы работали всей командой на песчаном карьере. В один из последних дней уходящего года мы вернулись в барак уставшие, мокрые: весь день сыпала бжичка. В таком же состоянии была и охрана, поэтому, помня поговорку, что в такую погоду хороший хозяин и собаку не выгонит, нас оставили без поверки. А мы обнаружили отсутствие двух человек: Наркома и Петьки, молодого паренька чуваша лет 22-х.
Никто не знал, куда могли исчезнуть эти два разных по возрасту и характеру человека. Бежать сейчас, в такое время года, было безрассудно, да и причины для этого не было.
Решили их отсутствие пока скрыть от охраны, подождать утра. Утром быстро позавтракали, без поверки вышли за ворота дворика и у забора увидели сидящих продрогших беглецов. Нарком подошел к старосте и, показывая на две котомки у его ног, проговорил только одну фразу: - Передай поварам в общий котел, к новогоднему празднику, остальное потом расскажем.
Котомки незаметно передали поварам, приказав надежно спрятать до вечера, а беглецам посоветовали идти с нами на работу, как будто они никуда не отлучались. Охрана построила нас, посчитала, убедилась в наличии всех, повела на работу в осточертелый карьер.
По дороге Нарком рассказал историю своего исчезновения. Давно он приметил в двух километрах от карьера усадьбу фермера. На всякий случай, решил ее обследовать. В большой налет самолетов союзников, когда все были в шоке, он добрался до усадьбы и выяснил, что это была сельскохозяйственная ферма немца - землевладельца. Жил в ней управляющий, и работали иностранные рабочие и пленные бельгийцы. Управляющего недавно мобилизовали в ополчение, командовать фермой стала его жена. У Наркома появилась идея проверить подвалы этой фермерши. Надоело ему быть белой вороной, захотелось показать, что он такой же русский человек, как и все в команде. Подготовил Петю, и вчера вечером, потихоньку улизнули из карьера. К ферме сделали круг, подошли к ней с противоположной стороны, чтобы не оставлять следов к карьеру. В полночь, через щель в заборе, проникли во двор, отыскали окно в подвал. Оно было заделано толстыми прутьями. Вытащили из брички дышло и им расшатали их.
Петя пролез в окно и стал выбрасывать колбасы, сало, банки с жиром, выбросили даже окорок. Все это сложили в мешки и тем же путем вернулись в карьер. Часть продуктов спрятали, а часть взяли с собой. В лагерь пришли рано утром. На счастье никто по дороге их не остановил. Здесь не стали поднимать шум, решили подождать выхода команды, чтобы с ней идти на работу. Ничего особенного в их поступке не было. Таким методом пользовались многие беглецы, а может быть и голодные работяги.
Опасались, что полиция начнет расследование и сразу обратить внимание на нашу команду. Так оно и случилось. Фермерша сообщила своему хозяину, а тот позвонил в полицию о грабеже на его ферме. В те времена такое сообщение не было новостью. О грабежах и воровстве сообщали многие. Не на каждый звонок могла реагировать местная жандармерия, так как среди многочисленной армии иностранных рабочих, военнопленных, да и своих люмпен-пролитариев, виновных найти было трудно, тем более, что все они передвигались без охраны, проживали бесконтрольно.
Но все же на звонок известного землевладельца, отозвались немедленно: послали на ферму двоих полицейских собак, обнаружили следы преступников, дыру в заборе, дышло и способ ограбления и ничего больше: след собаки не взяли, а вел он к дороге в населенный пункт, где проживали иностранные рабочие и пленные бельгийцы. Они перешерстили всех, но награбленного не нашли. Зашли и к нам в карьер. Наша охрана утверждала, что все русские пленные вчера вечером вернулись в лагерь, никуда не отлучались, а сегодня в этом же составе вернулись назад. Проверила полиция и наш лагерь, побеседовала с комендантом, который заверил их в строгой охране подопечных. Не верить немцам-охранникам полиция не могла, потому оставила нас в покое.
Вечером, забрав похоронки беглецов, вернулись в лагерь, довольные, что в Новом 1945 году, хотя бы на первое время, мы улучшим свое питание. Нарком и Петя ходили именинниками, радостней на душе было и у нас.
Новогодний праздник встретили в приподнятом настроении: пили ячменный кофе с бутербродом из свиного окорока, баланда была жирная. Новый год начинался хорошо. Каким он будет дальше - никто не знал. Чем ближе продвигались наши войска к Берлину, чем меньше времени оставалось до конца войны, тем чаще возникали в нашей команде разговоры о нашем освобождении и возвращении на Родину. То, что нас освободят союзники, ни у кого не вызывало сомнений. Слишком далеко мы были от восточного фронта. Союзники, высадившись на северо-западном побережье Франции и заняв эту страну и Бельгию, были близко от нас. Нас удивляло, что союзнички топтались на месте, продвигались черепашьими темпами: видимо хотели, чтобы русские и немцы как можно больше уничтожили друг друга.
Все немцы, за небольшим исключением - фанатиков, уже не верили в победу Германии, с сарказмом воспринимали геббельсовскую пропаганду о новом сверхсекретном оружии и, вместе с тем, с упорным фанатизмом отражали яростные атаки противников, особенно советских войск. Немцы боялись их прихода, боялись возмездия за зверства и разрушения, причиненные ими в Советском Союзе, за уничтоженных в канцлагерях коммунистов и евреев - в гетто. Все предпочитали оккупацию союзными войсками. На западном фронте немцы пассивно вели оборонительные бои, но союзники не стремились воспользоваться такой подачкой, наступали не спеша.
Хозяин усадьбы, герр Гельмут, и охранники-крестьяне опасались прихода Советов из-за возможной коллективизации их хозяйств, лишения земли, скота и имущества. Наши рассказы о преимуществах коллективного хозяйства, о нормированном 8 - часовом труде в сельском хозяйстве они воспринимали, как большевистскую агитацию.
Наш шеф, герр Келлер и его помощники боялись национализации предприятий, лишения свободного предпринимательства, а мастер, вдобавок к этому, опасался за причастность к фашистской партии. Одному только Долговязому Карлу было все равно, кто захватит их страну, для него предпочтительнее были Советы - оплот рабочего класса, но они были слишком далеко от его родного города Райно. Скорее всего здесь будут хозяйничать англичане, эти вероломные янки.
Переживание немцев нас не волновало. Нас беспокоили свои проблемы: мы знали, что освободят нас союзники и передадут советским властям, но не ведали когда и каким образом будет осуществляться эта передача, что ожидает нас дома? Гражданское население, вывезенное в Германию насильно, спокойно разъедутся по домам, а куда повезут нас - военнопленных? Какая судьба ожидает нас?
Все чаще и чаще возникали подобные разговоры в нашей команде. И, почему-то, начинал их Нарком. Видно, была у него причина бояться возврата в свою страну. В откровенной беседе он рассказал мне кое-что о себе, своей службе, пленении, из которой я понял о его честности и порядочности на гражданке, преданности Советской власти и проявлении трусости, а может и предательства, в битве под Тулой. Он знал, что остались свидетели его позора и рано или поздно об этом узнают соответствующие органы и придется нести ответственность. Она его и беспокоила, ему хотелось знать меру наказания за свой проступок, чтобы заранее принять оптимальное решение.
Об этом думал каждый из нас, так как знал, что в Красной Армии пленных не признавали, их просто, не должно было быть, а если кто-то попадал в плен, то должен был нести ответственность в меру своей виновности, так как у каждого она была не только своей, но и общей, ибо все военнопленные трудились на благо врага, а, следовательно, против своего народа, своей армии. ''Одни воины проливали кровь, рисковали жизнью, другие отсиживались в лагерях врага'', - так мог рассуждать каждый честный советский человек обо всех пленных. Но ведь были и сдавшиеся по доброй воле, предатели, изменники, служившие потом у немцев в холуях. С них спрос должен быть иным! Какой?.. Это волновало тех, кто был запятнан кровью своих соотечественников или явным предательством. Таким возврат на Родину был особенно опасен, они должны были раствориться среди немцев или эмигрировать в другие страны, стать изгоями.
Мне это не грозило. Совесть моя была чиста, но в подобных разговорах раскрывалась душа пленного, познавалось его человеческое существо.
А время бежало. Кончалась слякотная зима, сильнее пригревало солнце, вселяло новые силы и надежду на скорый день освобождения. Советские и союзные войска успешно наступали. Советскими войсками были освобождены Болгария, Румыния, Югославия. Шли бои в Венгрии и Австрии. На севере наши войска освободили Польшу, вели бои в Восточной Пруссии, на территории Германии. Понемногу подвигались и союзники к Руру.
А наш шеф бросал свою штрафную команду в разные районы города, в горячие точки, выполнял неотложные работы, хотя пользы от них было мало, но за работу заказчики платили исправно. А кормил нас хозяин по-прежнему плохо. ''Шабашек'' почти не попадалось. Два друга украинца: Толдин Дмитрий Мартынович из села Дмитриевки Сумской области и Лынкин Василий Игнатович из села Морозовка Сумской области повторили ''подвиг'' Наркома и Петьки - принесли рано утром два увесистых оклунка с салом и колбасой. Они не мерзли под забором, а пробрались в барак через двор хозяина, улеглись на своих койках. В этот раз нас полиция даже не беспокоила. Видимо грабежи стали обычным явлением в Германии, где обездоленные военнопленные ради выживания занимались этим промыслом. Нам он тоже помогал в какой-то мере улучшить свое существование. Ради этого выживания герр Гельмут со своими домочадцами мотался в своем хозяйстве с утра до поздней ночи.
Наступила весна - ответственный период крестьянина, когда, как говорят, день год кормит. Нужно вовремя посеять яровые культуры, посадить картофель, брюкву, овощи, для чего нужны рабочие руки, а их этой весной с огнем не сыщешь: всех подмели и направили на фронт. Вот и приходится старикам и детям управляться с хозяйством. Жаль нам стало стариков, решили помочь им отработать картофель, взятый у них в первый вечер нашего прихода. В первое воскресенье подготовили ему семенной картофель и брюкву, а затем каждый день пять наших ребят помогали Гельмуту сажать их. За это хозяин выделил нам бесплатно клубни, крупу и даже жиры. Наша охрана одобряла такую помощь и смотрела на русских другими глазами. Шеф, узнав об этом, сначала был недоволен, но потом смерился, разрешил оставлять людей у герра Гельмута.
Весна набирала силу, война приближалась к концу. В конце марта месяца советские войска вели упорные бои на Одере, готовились к штурму германской столицы, Берлина. Союзники тоже начали действовать более активно, поспешно бросали основные силы на берлинское направление, потихоньку тесня рурскую группировку немецких войск, которая и отступала-то без особого сопротивления.
В средине марта мы уже слышали раскаты орудийного гула. Нас уже на работу не гоняли, держали в бараке, разрешая только помогать по хозяйству Гельмуту. Охрана ждала указаний. Ни шеф, ни его подчиненные у нас не появлялись. Видимо, побаивались нас.
В конце второй декады марта нам выдали по полбулки хлеба, до отвала накормили завтраком, приказали построиться с вещами. Комендант выступил с коротким сообщением, что получен приказ военного коменданта города, всех военнопленных под строгим конвоем доставить в ближайший концентрационный лагерь военнопленных, но он ждал указания своего начальства, или герра Вилли Келлера. Ни от того, ни от другого дополнительных указаний не поступило. Поэтому он решил выполнить приказ военного коменданта и доставить нас в указанный лагерь военнопленных.
- А мы, господин фельдфебель, не желаем покидать наш лагерь. Здесь будем ожидать прихода союзников - перебил коменданта староста.
- Мне безразлично, где вы будете во время боевых действий, - спокойно продолжал фельдфебель, - но я, во-первых, дал честное слово доставить вас в лагерь. - Это мой долг солдата. Во-вторых, военный комендант предупредил, что специальные подразделения проверят исполнение его приказа. Я, зная крутой нрав коменданта, советую вам покинуть лагерь, а там ваше дело, куда пойдете.
- Честное слово и солдатский долг немцев нам уже знаком, а вот второе возможно осуществится, поэтому мы готовы покинуть этот барак - заключил моряк диалог с комендантом. - Котомки в руки и в путь, друзья!
Пленные зашевелились, загудели, прощаясь со своим жильем.
- Чего раскудахтались? - утихомирил всех морячек. - Скоро снова вернемся сюда рассчитываться с нашими благодетелями!
Вышли за дворик и, колонной в 50 человек, как и полтора года назад, двинулись по асфальтированной дороге в обратном направлении, к железнодорожному вокзалу. Шли не спеша, шаркающей походкой. Впереди шагал фельдфебель, а по бокам - по два охранника с винтовками на изготовку.
По пути мы обгоняли и нас обгоняли несколько колонн пленных солдат англичан, французов, бельгийцев, поляков, югославов; попалась даже группа итальянцев, недавно плененных за измену Гитлеру. Кроме нас, русских пленных не попадалось. Куда нас вели, мы не знали. Уже минули вокзал, вышли за город, а о цели и месте сосредоточения военнопленных не знали. Одни говорили, что всех пленных из всей округи Райно собирают в особый лагерь для передачи союзникам, другие - что немцы боятся восстания пленных и расправы над ними и поэтому сгоняют всех пленных в лагерь, чтобы уничтожить их там. Особенно с тревогой предупреждали нас об этом югославские пленные партизаны, якобы свидетели подобных акций в других лагерях. Англичане и французы шли спокойно, уверенные, что немцы не посмеют ничего плохого с ними сделать, а славяне беспокоились за свои жизни. Чувство беспокойства передалось и нам. На одном из привалов, посоветовавшись, решили дальше не идти.
Наш комендант о цели сбора пленных тоже ничего не знал, на просьбу отпустить нас добровольно ответил отказом, ссылаясь на солдатский долг старого служаки. Тогда решили конвой разоружить силой и отпустить их домой, а самим группами вернуться в город или где-нибудь на его окраинах дождаться прихода союзников. Здесь же, в небольшой рощице, к каждому охраннику подошли по два человека и по команде отобрали у них оружие. Никто не сопротивлялся. Только комендант попросил оставить ему пояс и кобуру пистолета и удовлетворить их просьбу покинуть эту рощу поздно вечером.
На прощание староста обратился ко всем с напутствием; - Вот, друзья мои, настало время нашего освобождения. Почти полтора года мы провели вместе в штрафном лагере. Я рад, что все остались живы и здоровы и смогут вернуться к своим семьям, родным, на свою многострадальную Родину. С этого момента я снимаю с себя обязанность старосты, и вы вправе поступать по своей совести. Сами решайте как вам поступать, что делать, куда податься. На эту тему мы много говорили в последнее время. Прошу запомнить одно: у каждого человека есть только одна Родина - где он родился и вырос, где и должен умереть!
А теперь каждый выбирай себе место, где будете встречать союзников. Не советую быстро возвращаться в наш лагерь, опасаюсь угрозы военного коменданта. Старшина, - обратился он ко мне, - куда ты направишься?
- Я с тобой, товарищ капитан! - отозвался я подходя к нему.
- Можно мне с вами, товарищ староста? - подал голос наш переводчик.
- Пожалуйста, товарищ переводчик, - разрешил моряк.
Вокруг нас собралось человек семь, в основном ядро нашей команды. Распрощавшись со всеми, в том числе и с охранниками, мы двинулись в сторону от асфальта, к окраине Райно. Стали расходиться и другие группки, прощаясь со своей охраной, не питая к ним не только злости, но и неприязни.
Вечером мы были в пригороде. Стоило уже позаботиться о ночлеге. Группу в семь человек могли разместить только состоятельные немцы или фермеры. Среди них мы и попытались найти ночлег. Опасались еще немецких солдат, бродивших в окрестностях города.
Наконец, остановились на небольшой усадьбе. Вышел пожилой крестьянин - бауэр, узнав нашу просьбу, посетовал, что у него нет места всех разместить, но может предложить сеновал, где можно переспать. Мы согласились с условием, что хозяин нас покормит. Видимо, наш независимый вид и требовательный тон подействовали на немца. Вскоре мы уплетали бутерброды с ветчиной, запивали кофе, а на сеновале уже лежали подстилки, подушка и одеяла. Так впервые мы ночевали вне лагеря, без охраны. На другой день встали поздно, умылись, спросили бауэра, чем ему мы можем отработать еду и ночлег. Немец удивился подобной благодарностью русских, отказался от помощи, предложил вчерашнее меню. Позавтракав, поблагодарив хозяина, двинулись дальше, в сторону нашего лагеря, в стороне которого слышались орудийные выстрелы.
В городе еще были немецкие войска, маршировали колонны солдат, передвигалась артиллерия. Похоже, что они покидали город, не подвергали его разрушению. Нам соваться туда было опасно, поэтому мы избегали главных дорог, довольствовались удаленными усадьбами, просили еду и отдых у бауэров.
Так прошел еще один день. Хозяин, у которого мы ночевали, сообщил, что город Райно решили сдать без боя, уже на многих домах вывешены белые флаги. К обеду мы добрались до нашего лагеря. Герр Гельмут удивился нашему появлению, открыл барак, где стояли голые кровати: матрацы и подушки лежали у коровника для подстилки, одеяла сложены в углу барака. Нам предложил для обитания помещение охраны. Вечером Хильда привезла нам картофельный суп, омлет и кофе. Все же Гельмут уважал или боялся своих бывших постояльцев. Не забыл повесить на своем доме белое полотенце. Мы попросили у Хильды красного материала. Гельмут принес нам кусок красного материала, как он утверждал - старая скатерть, которой в свое время коммунисты накрывали стол президиума на своих совещаниях. Мы сделали из него массивный флаг, водрузили его на заборе нашего дворика, чтобы обратить внимание союзников. Красное знамя символ коммунистов, привлекло внимание американцев не только цветом, но и размером. Утром, часов в 900 1-го апреля по асфальтированной дороге, со стороны песчаного карьера показался танк и сзади него два бронетранспортера, а за ними, по обочинам дороги двигались цепочкой солдаты с автоматами на изготовку.
Танк возле нашей усадьбы остановился, повернул пушку в нашу сторону, а бронетранспортер направился к нам, стоящим у раскрытых ворот, под красным знаменем в приветственной позе ''Рот фронт''. Из бронированной машины вылез черный великан в военной форме союзных войск, цвета хаки. За ним спустились на землю еще двое солдат. Негр, сверкая белками глаз и белизной зубов, показав на флаг, что-то спросил по-английски. ''Почему повесили красный флаг, вместо белого?''- перевел на немецкий его сослуживец.
- Это русские военнопленные приветствуют долгожданные войска союзников! - ответил по-русски Иван Трофимович Шкребетенко - капитан моряк. Наш переводчик перевел по-немецки, а американец - на английский.
А, раше зольдат! - заулыбался великан. - Карош зольдат!
Мы показали союзникам наш барак, рассказали о нашей штрафной команде, часть которой, убежав от охраны, вернулась вчера назад, к своему шефу, чтобы расплатиться с ним.
Негр спешил, слушал в пол-уха, на прощание поинтересовался наличием немецких войск в городе. Получив отрицательный ответ, с трудом втиснулся в люк машины, укатил догонять другой бронетранспортер.
За цепочкой солдат проскочил открытый джип с горсткой людей, а за ним двигалась колонна грузовых машин, закрытых брезентовыми тентами, полевые кухни, автобусы. Союзники без боя занимали город Райно. Вечером к нам подкатил джип, грузовые машины с орудиями на прицепе. В нашем лагере остановилась на ночлег артиллерийская батарея американцев. Вскоре мы познакомились. На наше счастье среди солдат оказался старый эмигрант украинец. С его помощью мы общались значительно быстрей, рассказали американцам о нашей команде, Красной Армии, её боях в Берлине. Американцы восхищались мужеством советских солдат, угощали нас сигаретами, виски, тушенкой с белым хлебом. Утром им привезли завтрак: бутерброды с ветчиной и кофе. Солдаты заволновались, отказались от еды. ''Объявили забастовку'' - пояснил нам эмигрант украинец, - ''вместо положенного белого хлеба привезли темный''.
Такой порядок в армии нас удивил. Как может существовать такая армия? Оказалось, что американская армия полностью наемная, каждый в ней не служит, а работает, получает заработную плату, согласно контракта государства, в случае смерти военнослужащего, государство выплачивает его семье единовременное вознаграждение, а затем ежемесячно выплачивает его родным пенсию, обязано вернуть тело убитого на родину и там похоронить. Изменение в рационе питания без согласия военнослужащего считается нарушением контракта.
Содержание американского солдата обходится государству очень дорого, поэтому оно дорожит его жизнью, не бросает в бессмысленную атаку. Сначала выбросит на объект массу тонн снарядов и бомб, а затем уже посылает солдат закрепить победу. Теперь нам стало понятно, почему американцы в плену жили вольготно - они были под защитой государства.
Белого хлеба скоро привезли, ''забастовка'' прекратилась, солдаты поехали дальше завоевывать немецкие города. А русские солдаты перли по улицам Берлина, городам Европы, расчищая путь для танков и орудий, а обездоленные пленные переживали за свое положение, готовились к наказанию за чью-то глупость в их пленении.
Итак, мы стали свободны, получили какое-то право на улучшение жизненных условий. Американцы посоветовали нам пока потребовать это у нашего шефа, на которого мы работали, создавали ему богатство, пока не прибудут представители Советского Союза и не займутся репатриацией своих граждан. Сейчас же надо самим проявить инициативу, чтобы дождаться этого времени.
В этот же день, после ухода американцев, мы направились на квартиру шефа по известному нам адресу. Он был дома. На наш звонок, дверь открыла служанка. Испугалась, отодвинулась в сторону. Не спрашивая разрешения, мы вошли в прихожую. Двухстворчатая дверь в другую комнату была открыта, герр Вилли, в домашнем халате спешил нам навстречу, раскрыв от удивления рот.
- Добрый день, герр шеф, мы пришли к вам в гости, проведать и решить некоторые вопросы, - разрядил затянувшуюся паузу переводчик.
- Гутен таг! Гутен таг! (Добрый день!), - наконец обрел дар речи шеф, приглашая жестом размещаться за столом. Мы, не снимая своих сабо, опорок, пошли по пушистому ковру и уселись на мягкие стулья. Герр Вилли стоял посредине комнаты, потирая свои пухлые ручки, не зная с чего начать разговор. Выручил его морячок:
- Господин Келлер, гостей так не встречают! Прикажите подать чаю, кофе, а лучше всего шнапса, чтобы наш разговор был миролюбивым.
- Я, я, момент, - пролепетал шеф. -Марта, комм мит! - Вошла его секретарша тоже в домашнем халате. Шеф приказал накрыть для гостей стол.
Она и служанка засуетились, а хозяин, показав на свой халат, побежал переодеться. Вскоре стол был накрыт. Мы, как культурные люди, вымыли руки, поудобнее уселись за столом, оставив почетные места для шефа и его секретарши. Вскоре и они уселись. Моряк, до этого откупорив бутылки и налив в рюмки коньяк, встал и торжественно предложил выпить за победу над фашистской Германией. Стоя все выпили. Отхлебнули шеф и Марта.
- Нет, господа немцы, за победу над фашизмом надо пить до дна, по-русски! - дополнил их рюмки моряк. Немцы не посмели его ослушаться: выпили. Закусили... Выпили за союзников, Красную Армию...
- Ну вот, господин Келлер, теперь можно и поговорить! - прервал приятное застолье Иван Трофимович. - Мы у вас проработали почти полтора года. Ты был не самым плохим работодателем, да и мы не были прилежными рабами, но на нас ты заработал солидный капитал, хорошо кушаешь, прилично одет, а мы как были в обносках, да деревянных колодках, так и остались: стыдно по улице пройти. Едим, что выпросим у добрых людей, спим под забором. Герр Гельмут уже выкинул наши постели, готовит свой барак сдать в аренду американцам.
Так что, господин Вилли Келлер, придется вам раскошелиться, одеть нас прилично, обеспечить питанием и жильем до тех пор пока мы будем здесь, в городе.
Шеф, хотя и был выпивши, слушал бывшего старосту внимательно, потом, подумав, сказал одну фразу:
- Гут, руссише солдатен!
Договорились, что он подумает над нашим ультиматумом и завтра даст ответ. На другой день мы снова были у него. Шеф нас ожидал и сразу же повел нас в центр города, в торговый склад одежды, где каждый из нас выбрал по вкусу и размеру костюмы, рубашки, нательное белье, ботинки, головные уборы. Все это нам упаковали и выдали на руки. Потом шеф повез нас на микроавтобусе торговой фирмы, за город и показал двухэтажный особняк у дороги. Это было общежитие городской дорожной полиции, ушедшей с войсками до наступления союзников. Здесь все было для жилья: двухъярусные нары, пастельное белье, кухня с посудой.
- Вот здесь будете жить, а на питание я выдам каждому по 100 марок, а вы уже сами постарайтесь найти еду. Вот, ваши пожелания я, кажется выполнил, - закончил нашу встречу Вилли Келлкер. - Не думайте, что все немцы плохие люди.
- А как же остальные наши товарищи? Ведь, вы рассчитались только с частью нашей команды, - задали шефу вопрос.
Немец немного подумал, а потом на полном серьезе ответил.
- В каждом деле требуется ум, смелость, настойчивость. Вам удалось добиться своего. Сумеют они сделать хотя бы так - получат свое.
Этот немец нам начинал нравиться. У него предприимчивость сочеталась с честностью, расчетом и риском. Еще вчера он понял, что если не выполнить наши требования, потеряет больше, а может и жизнь. Как поступить с остальными - обстоятельство подскажет. Может быть они и не придут.
Мы же этой группой обосновались в ''Вилле у дороги'', как мы её потом называли. Она была удобна для проживания полтора десятка человек: вне города, вдали от посторонних глаз. Мы были одеты, обуты, свободны, на первое время имели деньги на пропитание. С этим сразу же возникли проблемы: на черном рынке на наши деньги долго не проживешь, а в государственных магазинах продукты выдавали по талонам, которых, естественно, у нас не было. Тут шеф нас надул.
Думали, как проще и быстрее решить проблемы с едой. Я предложил получить должок с немца, у которого мы расчищали развалины разбомбленного дома и тот, на нашу просьбу дать нам часть испорченных продуктов, ответил, что лучше их съедят немецкие собаки, чем русские свиньи. Предложение было принято единогласно. Всей гурьбой двинулись к нацисту.
За этот период дом был восстановлен, блестел стеклами больших окон, во дворе зеленели газоны, декоративный кустарник обрамлял их и контуры дорожек. Калитка в металлическом заборе была замкнута. На наши звонки и стук хозяева не реагировали, хотя мы видели в окнах силуэты людей. Трое парней перемахнули забор, постучали в парадную дверь, но безрезультатно: в доме была тишина. Тогда в дом ребята пробрались через черный ход, дверь которого немец забыл закрыть на задвижку. Хозяин и домочадцы, прятались в комнате, перепугавшись вторжения, незваных гостей. Всей группой, как и у Вилли Келлера, уселись за стол, но угощения не потребовали, а сразу же напомнили хозяину о проделанной нами работе по спасению его имущества после бомбежки и потребовали произвести сейчас оплату за наш труд: напомнили ему о собаках и свиньях.
Немец начал доказывать, что он расплатился с нашим шефом за проделанную работу, а наши требования считает настоящим грабежом. Он будет жаловаться американским властям.
Пришлось припугнуть его, что мы пришли по их совету и если он не выполнит наше законное требование, то мы придем с американскими солдатами-неграми и добьемся своего. Нацист струсил, приказал прислуге принести нам колбас и окорок. Мы поблагодарили его за помощь, сами направились в подвал-кладовую, где хранились запасы продуктов хозяина. Попросили прислугу принести нам ящики, сумки, нагрузили их солениями, вареньем, жирами, колбасами, ветчиной. Поблагодарив хозяина за хорошую оплату нашего труда, с поклажей вернулись домой. Кроме еды мы не забыли прихватить с собой и выпивку, так что праздник освобождения отметили достойно, с тостами о победах наших воинов в битве за Берлин. О военных действиях на восточном фронте, мы в последнее время мало, что знали, так как немецких газет не было, радио тоже молчало, а американцы кричали только о своих успехах, замалчивали победы русских. Они уже объявили о конце войны, но немцы относились к этому скептически. Только 10 мая мы узнали о полной капитуляции фашистской Германии и об окончании войны. Особой эйфории в нашем городе не было: немцы больше были удручены капитуляцией. Союзных войск в городе было мало, а иностранные рабочие - по-своему отмечали это событие. Мы устроили хорошее застолье, пригласили польских пленных, обнаруженных на окраине города, в одной из усадеб. Для нас война закончилась с приходом в город американцев. Мы стали свободными гражданами неизвестно чьей страны. Ходили бесцельно, свободно по городу, без паспорта, без документов, без места работы, а для некоторых и без пристанища. Удивительно, что в таком маленьком городишке скопилось так много разноязычного населения Европы. Были здесь и местные аборигены, наподобие нас, но больше было прихожих, иностранных рабочих, двигавшихся в родные края. Всем надо было есть, спать, Их хозяева закрыли предприятия, выгнали на улицу без средств существования бывших рабов. Не всем повезло, как нашей группе, сумевшей кое-что вырвать у своего хозяина. О судьбе остальной части нашей команды мы не знали. После майского праздника я с Иван Трофимовичем посетили бывший лагерь. В нем уже разместилось воинское подразделение американцев. У ворот стоял часовой, грозным окриком: ''Век!'' - отогнал нас.
На хозяйском дворе, тряся своим горбиком пробежала Хильда, увидела нас одетых в добротные костюмы, остановилась, узнала своих бывших постояльцев, обрадовалась. Появился и герр Гельмут, долго тряс наши руки, хвалился, что дела у него идут хорошо: барак удачно сдал в аренду американцам, меняет им продукты на американские сигареты, вещи, а затем продает их немцам, делает хороший бизнес. В этом ему помогает Хильда. Гельмут как будто помолодел, светилась счастьем и его дочь.
На вопрос о наших товарищах старик поспешил ответить, что дня через два после ухода нашей группы, приходило человек 10 из нашей команды. Он заметил среди них пожилого с большой головой и молодого паренька. Безусловно - это были Нарком и Петька. После них приходили еще несколько наших. Все они были одеты прилично, но не так элегантно как вы. Приходили, переночевали и ушли. Куда, он не знает. На прощание мы рассказали старику, где обосновались и попросили направлять всех наших товарищей к нам. Гельмут обещал выполнить нашу просьбу, подобострастно взирая на наше одеяние, ухоженные лица, забыв, что совсем недавно мы были для него людьми второго сорта, тряс на прощанье наши руки, приглашая не забывать его, навещать. Но больше мы у него не были, не приходили к нам и товарищи из нашей команды. Где они бродят, где обосновались? Нам было неведомо. В это время было великое переселение народов, насильно оторванных от родных мест. Одни спешили в родные края, другие - в поисках лучшей доли. Может, и они подались на восток, на встречу нашим войскам, может залегли, как и мы, в укромных местах в ожидании окончания войны.
Действия пленных, особенно славян, были непредсказуемы. Их поступки были сравнимы с действиями дворняжки, долгое время сидевшей на цепи и сторожившей добро своего злого хозяина, и вдруг неожиданно освобожденной от надоевшего ошейника. Почуяв свободу, с радостью ринулась она прочь от проклятых мест, упивалась свободой, обнюхивая каждый незнакомый кустик. Эйфория свободы прошла, свобода надоела, потянуло к еде, конуре. Покорно вернулась назад, но там не оказалось ни цепи, ни конуры, ни хозяина. Осталась дворняжка сама собой, голодной, холодной и никому не нужной. Так случилось и с нами. Первая эйфория свободы прошла. Возвращаться назад не было смысла. Каждый искал лучшего пристанища. Союзным военным пока было не до нас: война еще продолжалась, решались более важные проблемы. Ждали, когда правительства договорятся о порядке репатриации своих граждан с территории Германии. Своих военнопленных и гражданских лиц они освобождали из лагерей, отправляли на родину, а на их место размещали пленных немцев. Славянами пока никто не занимался. В городах и поселках только создавались местные органы управления, полиция. Американская военная полиция была малочисленной, не могла навести должный порядок. Освобожденные узники свободно разгуливали в городе и округе, наводя ужас на жителей, которые боялись их мести за причиненные зверства и издевательства. Боялись грабежей и разбоя.
Нашей группе, в десяток человек штрафного лагеря № 1650, повезло. Эйфория свободы закончилась быстро. Через два дня мы вернулись в свой лагерь, а еще через день от предпринимателя, на которого горбатились полтора года, потребовали частичной компенсации за свой труд. Ему ничего не оставалось, как выполнить наши требования: одеть, обуть, устроить с жильем и обеспечить питание. По всей вероятности, сделал он это из-за боязни потерять большее, возможно даже жизни своей. В благодарность за это Вилли Келлер даже зарегистрировал нашу группу в муниципалитете, заплатил за три месяца арендной платы за наше жилье, добился от бургомистра выдачи нам талонов на продукты питания. Таким образом, мы были обеспечены всем необходимым и могли спокойно ждать репатриации.
Жизнь, шла своим чередом, мы были молоды, энергичны, тяготились бездельем. Для разнообразия жизни знакомились с городом, окрестностями, особенно бауэрскими хозяйствами, так как часть продуктовых талонов реализовывали у них. Кроме того, за определенную плату, помогали крестьянам в хозяйстве.
Не обходилось и без застолья. А где выпивка, там споры, драка. Между собой мы жили дружно, особо буйных во хмелю у нас не было, кроме Василия Лынника из Винницкой области. Стоило ему выпить, как заводился, становился агрессивным, ко всем придирался в поисках конфликта. И был-то парень среднего роста, худощавым, смирным телком трезвым, но буйным - во хмелю. Особенно пьяным любил куражиться над немцами. Мы за ним следили, боялись, что своим буйством он может принести вред не только себе, но и нам.
Первомайский праздник отметили у себя за столом. Вспоминали праздники былых времен: демонстрации, флаги, песни, веселье, родных, знакомых, и, конечно же, войну, начатую немцами. Василий пьянея входил в раж, распалялся, проклинал немцев, расстрелявших его семью, грозился уничтожить фашистское племя. Его успокаивали, но чувство обиды на немцев было у всех велико, поэтому не обратили внимания на исчезновение Лынника. Первым это заметил моряк Иван Трофимович: обратился ко мне:
- Тезка, пойди, посмотри, где Василий. Боюсь, чтобы не натворил беды.
Я вышел во двор. Лынник уже стоял у дороги, поджидал жертву. Показался велосипедист, поравнялся с ним. Василий метнулся к велосипедисту, схватил за руль, ударом кулака свалил его на землю. С криком: - ''Перебью вас всех, фашистская сволочь!'' - начал избивать лежачего. Тот не оборонялся, а только кричал:
- Их нихт фашист! Их коммунист!
- Все вы сейчас коммунисты, фашисты проклятые! - кричало Василий, избивая немца.
Пришлось вмешаться. Подскочив к разошедшемуся товарищу, отбросив его в сторону, помог подняться немцу, сунул в его руки велосипед проговорил; махнув рукой в сторону города:
- Быстрее уезжай отсюда!
Немец грязный, избитый поспешил убраться от злополучного места. С трудом успокоили Василия, уложили его в постель. К немцам Василий Лынник проявлял иногда агрессивность и в трезвом состоянии.
Было это в мае месяце. Компанией направились искупаться на реку Эмс. На городском пляже неожиданно встретили нашего Педика Курта. Встречи с ним и мастером мы искали давно, но они избегали такой возможности. И вдруг такая удача! Курт первый заметил нас, греясь на солнышке после купания. Наверное испугался, так как, не желал нашей встречи, полез в воду, переждать пока мы пройдем. Василий заметил его маневр, предложил посидеть у его одежды. пока ее хозяин не накупается. Разделись, разлеглись на теплый песок подзагореть. Вода в реке была еще холодноватой, долго в ней не высидишь. А бедняга Курт все плавал, барахтался в воде, согреваясь в движении, но холод гнал его на берег, а страх удерживал в воде. Он пытался уплыть в сторону и там выйти из воды, мы шли за ним. Так играли с ним пока он не выдержал - вылез на берег. Тут он и попал в руки Василия Лынника:
- Что, Курт, замерз? - приставал к нему Василий.
Давай мы тебя погреем! - пинал немца кулаком. Тот, здоровый, с длинными руками гориллы, только увертывался от ударов, боясь нашего вмешательства. А Василий, заводясь, наносил удары все сильней, приговаривая: - ''Это тебе за немецкое усердие! А это - за зуботычины! А это за Лянге, которого из-за тебя чуть не расстреляли!''. Так, приговаривая, Лынник избивал Курта, который когда-то был грозой для нас. На прощание каждый из нас, влепив Педику по паре тумаков, удовлетворил свою месть, хотя и понимал, что Курт - просто ''шестерка'' в этой войне, как и мастер, которого нам так и не удалось увидеть.
- Ну как тебе показалась Москва? - как-то спросил меня Моряк.
- Москва город хороший, но видел я его в начале 41-го года, когда поступал в инженерное училище.
- Да нет, я не о столице речь веду, а о здешней Москве. Представь себе, есть такое место в нашем городишке и я тебя видел там.
- В первый раз слышу об этом! Ни в какой Москве я не был - оправдывался я.
- Какая-то чертовщина получается. Вчера я был в этой Москве. Расположена она в старом карьере, где когда-то добывали глину для кирпича. Живут там братья славяне. Есть там и русский квартал, привел туда меня наш знакомый поляк. Там, проходя по польской улице, я и увидел тебя. Звал по имени, но ты только махнул рукой. Я подумал, что у тебя свидание, не стал мешать. Если ты не был в этом злачном месте, значит был кто-то другой, но так похожий на тебя. Может быть твой двойник?
Я тоже удивился, но немного подумав, рассказал другу о Софье Адамовне Чвалинской и его сыне Яне, который, якобы, очень похож на меня. На другой день двинулись в Москву на поиски моего двойника.
На самом деле, на окраине города, в старом карьере был выстроен целый городок из шанхаек, с кварталами, улочками. Халупы из досок, фанеры, картона и бог знает чего, лепились к обрывистому яру по контуру громадного котлована, а внутри его из такого же материала выстроены кварталы халуп, образуя улочки и переулки, по которым можно пробраться только пешком, в сухую погоду, глядя внимательно под ноги, чтобы не наступить в человеческие испражнения. Конечно, ни канализации, ни водопровода, даже электричества там не было. Не было в этой яме и свежего ветерка. Вверх поднимались вонь и испарения.
- Ну и вертеп! - поразился я.
- Притон преступного мира. Говорят, здесь не был еще ни один полицейский, ни один чиновник. Давно немцы хотели сжечь этот притон, да некуда разместить несколько сот иностранных рабочих. Среди них обитают бандиты, воры и наш брат - пленные беглецы, - информировал меня мой друг. - Сейчас все они вылезли наружу, шныряют по городу.
С осторожностью подошли к халупе, где моряк видел моего двойника. На наш стук вышла молодая полячка, спросив, что нам надо. На мою просьбу: ''Можно ли зайти?'', она пристально посмотрела на меня, откинула дверную занавеску, пропуская нас в хибару. Комнатка была небольшая, в одно окно, но на удивление чистая, аккуратная и ухоженная. В ней стояла двуспальная кровать с красивым покрывалом, стол - шкаф, покрытый клеенкой, пару стульев, диванчик, на котором сидел мой двойник. Увидев меня, он поднялся, посмотрел мне внимательно в глаза. С не меньшим интересом я смотрел на него: мой рост, черты лица, нос, уши были мои, только глаза были чужие - черные, строгие. Я протянул ему руку для пожатия:
- Здравствуй, Яник!
- Здравствуйте! - ответил он на чисто русском языке, - откуда вы знаете мое имя?
- Я много кое-что знаю о тебе, дорогой мой двойник. Сперва приглашай нас сесть и познакомься с моим другом, капитаном торпедного катера Черноморской флотилии Иваном Трофимовичем.
Хозяин показал на диванчик, приглашая сесть, а сам умостился на стуле. Убедившись, что передо мной сын Софьи Адамовны, я начал рассказ о лагерной жизни в Кировограде, о лечении в больнице, о профессоре Чавлинском, его дочери Софье и внучке Зосе.
Естественно разговор происходит уже за столом, за рюмкой шнапса. Полька - подружка Яна, быстренько накрыла стол и мы, не спеша, рассказывали друг другу истории пленения и лагерной жизни.
История у Яна была обычной, как у многих пленных бойцов Юго-Западного фронта 41 года. Попал он в плен в Киевском окружении, при обороне столицы. Некоторое время был там в концлагере, а затем во Львове. В 42-м, из этого лагеря, часть пленных отправили в Германию. Попал Ян в Рурскую область, на металлургический завод в Бохуме. Бежал. Поймали. Выдал себя за польского пленного. Вместе с другим поляками попал в Райно, в штрафной лагерь 1650, к предпринимателю герру Вилли Келлеру. Кормили плохо. Его собаки - Мастер и Курт - свирепствовали. Тогда Германия была в зените своих побед, рвалась к Волге и на Кавказ. В живых их осталось половина. Пленные возмутились, избили помощника мастера - Курта. Особенно в его избиении усердствовал Ян. Впоследствии Курт объявил его зачинщиком, все твердил: ''Это Ланге виноват!''.
Команду забрали у Келлера, направили на завод, где условия были не лучше. В прошлом году, летом, с товарищем бежал. Хотели пробраться в Голландию или Данию, но их обнаружили, в преследовании друга ранили и захватили, а Яну удалось скрыться. Скрываясь, в одной из крестьянских усадьб, на сеновале, видимо, подобно нашему, увидел в сарае группу полячек - работниц, сортировавших картофель. Приметил одну молодую, симпатичную, открылся, рассказал ей о своем побеге. Она-то и привела его ночью сюда, где жила с подругой. Так и остался Ян в Москве, где было много таких бедолаг, как он. Попал в компанию. Выходили на промысел по ночам, дальше от города, чтобы не злить местную полицию и власть. Так и прятались до прихода американцев. Сейчас стало свободнее, но еду приходится добывать самому. Хорошо, что подружка еще работает у своего бауэра, приносит оттуда еду. Без этого было бы плохо. Ждут когда закончатся споры о дележке территорий и начнется репатриация людей. Ян решил вернуться на жительство в Польшу. В Советский Союз ехать опасается, боится, что его, как сына ''врага народа'' могут за плен отослать к отцу на лесоразработки. Опасается за мать и сестренку, что и их за работу при немцах, могут репрессировать.
Многие советские военнопленные в те времена боялись возвращаться на родину, хотя и не были виновны ни перед народом, ни перед государством. Как потом выяснилось, они были правы: многие вместо дома были направлены на восстановление последствий войны.
Не одну бутылку шнапса мы тогда распили у Яника, о многом вспомнили, переговорили. Рассказал он и о своих отношениях с Куртом в лагере 1650, который по неизвестной причине недолюбливал Яна и всегда придирался к нему. Поэтому его неприязнь и перекинулась на меня, так похожего на Яна. Рассказал Яник и о казусном случае, случившемся недавно в этом карьере. Шел он домой по улочке, из переулка навстречу ему вышли два человека, слегка выпивших. Один из них остановился перед Яном, внимательно посмотрел и с угрозой зарычал:
- Ах, ты, москаль проклятый, комиссаришка, снова попался на моем пути! Хочешь, чтобы я тебя окончательно уничтожил! - ударил Яна. Тот дал сдачи. Завязалась драка, их было двое - на одного. Плохо пришлось бы поляку, но выскочили полячки, отбили своего соплеменника. Когда незнакомец убедился, что Ян не москаль и не комиссаришка, а поляк, тот с неохотой извинился, на прощание, процедив сквозь зубы: ''Одинаковы вороги батьковщины!''
Этот рассказ заинтересовал меня. На мой вопрос: ''Не похож ли этот незнакомец на Чапаева из известной кинокартины?'' - Ян ответил, что какое-то сходство есть, особенно усы. Высокий черноусый.
Тогда я рассказал им о Василии Ивановиче Шпаке, старшине нашей роты, моих с ним взаимоотношениях, встрече в лагере тюрьмы Кировограда, лазарете военнопленных, его угрозе Чвалинским. Мои товарищи возмутились поведением такого подлеца, особенно Ян, когда узнал о неприятности, которую имела его семья от этого человека. Он загорелся сейчас же пойти и расправиться с этим подонком.
Мы были уже навеселе, поэтому долго упрашивать не пришлось. Нашли его в квартале русских, в углу стенки-обрыва карьера в халупе из материалов - ассорти. Шпак был дома, пил шнапс с другом. Наш приход не удивил его, так как здесь приход незваных гостей - обычное явление. Но, увидев вместе двух двойников, знакомых ему по обличию, Шпак растерялся, попятился, как от приведений, беззвучно шевеля губами.
- Что, товарищ старшина, испугался? Это мы, Ян и Иван, пришли к тебе за расплатой! - начал я первым наш разговор.
- Какая расплата? Что я вам сделала? - оправдывался Шпак, оправившись от шокового состояния.
- Забыл, господин оберполицай, лагерь - тюрьму в Кировограде, где ты свирепствовал над пленными, избил меня, бывшего бойца своей роты, или лазарет пленных в том же городе, где ты предал немцам честных врачей Чвалинских, родных вот этого поляка - показал я на Яна. - Ты преступник и мы тебя будем судить народным судом. Пусть народ сам расправиться с тобой!
Шпак безмолвно стоял, а его друг поднялся, взял свою кепку, пошел к двери, говоря:
- Извините, хлопцы, я тут ни при чем. Я не знал, что он был оберполицаем.
Его не держали. Настроение Шпака ухудшилось. Если уж его дружки покидают его, то народ карьера сейчас может расправиться с ним сурово. Это бывший полицай понимал и искал способ избежать этой беды. Наконец, предложил сесть, поговорить. Шпак, как хлебосольный хозяин, разлил шнапс в стаканы, предложил выпить. Никто к стаканам не притронулся. Молча ждали развязки. Начал Шпак:
- Все мы с вами люди. Хотим жить. Как все живое боремся за существование, приспосабливаемся к обстановке, условиям жизни. И вы, наверное, не без греха. Если бы повезло, не упустили бы шанс, поступили подобным же образом.
- Ах, ты гад! - не выдержал моряк Иван Трофимович. - Ты причисляешь себя к людям. Ты хуже зверя, если предаешь человека, который тебя лечит, спасает от смерти! Таких как ты надо уничтожать. Они хуже фашистов! И с тобой, паскуда, нечего церемониться! - размахнулся и с силой ударил Шпака в лицо. Тот повалился на пол, поднялся, вытирая кровь. Моряк еще раз обрушил на него удар своего страшного кулака, проговорил:
- Чтобы тебя, фашистский прихвостень, здесь не было. Увидим - повесим, как бешеную собаку! - повернулся и вышел во двор. За ним последовали и мы, оставив поверженного лежать на полу.
- Ну что, друзья, сегодня еще одно благое дело свершили. Наверное, тезка, для нас пока довольно. Пойдем домой отдыхать, - предложил мне моряк.
Проводили Яна до его халупы, тепло распрощались, пригласили его, вместе с подружкой к себе в гости. Уж очень понравился уют в ее маленькой квартирке, не то, что у нас - холостяков: всё разбросано, полы не метеные, посуда не мытая.
После нас побывали в ''Москве'' и наши товарищи. Первыми пошли дружки Василий Лынник и Дмитрий Толдин. Пробыли они там двое суток. Мы уже начали за них беспокоиться, но вернулись они живыми и невредимыми не одни, а с подружками. Случайно встретились там с землячками, познакомились и привели к себе. Жилище наше хохлушкам понравилось: и дом хороший, просторный и воздух чистый. Только беспорядок в доме был им не по нраву: не было в нем порядка и уюта, женского внимания. Дружки предложили им приходить, наводить порядок, создавать уют. Девушки воспользовались предложением, стали посещать наш домик, а затем и остались в нем. Им выделили отдельную комнату, благо их было много свободных. Через некоторое время наш москвич - бывший переводчик и винничанин Женька Коталченко привели еще двух подружек. Теперь, было кому, заниматься нашим домом. Стало разнообразнее и наше меню. Оно уже стало из трех блюд. Девчата варили украинский борщ, лапшу с курятиной, даже украинские галушки, не говоря уже о мясных блюдах и компотах. Нам приходилось поневоле проявлять изворотливость в изыскании продуктов питания, так как получаемых нами по карточкам, выданных оккупационными властями, явно не хватало для всей компании. Приходилось втихомолку делать налеты на бауэрские усадьбы, приносить кур, уток и даже поросят. В те времена многие пленные и восточные рабочие занимались подобным промыслом. Немецкие крестьяне переживали, жаловались властям, но немецкая полиция только устанавливалась, еще боялось славян, особенно, нахальных русских. Оккупационные власти не обращали особого внимания на ''шалости'' бывших рабов Рейха.
Наша ''Вилла у дороги'' - бывшее общежитие дорожной полиции - была у всех на виду. Всегда ухоженная, спокойная, у немцев и американцев не вызывала подозрений в нарушении требуемого порядка. Свои набеги мы совершали ночью, реквизировали живность и продукты, только у крупных фермеров, а у мелких бауэров покупали за марки или отрабатывали эти продукты, помогая крестьянам в их хозяйствах, а иногда и защищая их от ночных грабителей.
Нас уже знали не только ''москвичи'' из карьерного ''шанхая'' и крестьяне городских окрестностей, но вскоре заговорили и в городе.
Как-то мы с моряком заглянули к знакомому бауэру в попытке раздобыть у него овощей и кое-каких продуктов. Разговорились о войне, Гитлере, американцах, о будущем Германии. Старик - хозяин, все обхаживал моего друга, восхищался его ростом, силой, хвалил свое хозяйство, перспективу его будущего развития, только при условии наличия молодого работящего хозяина, сетовал на свою старость, одиночество. Расстроившись печальной участью, предложил Ивану остаться у него, жениться на его дочке вдовушке. Обещал передать ему все свое хозяйство. Моряк слушал старика крестьянина, благодарил за предложение, а затем ответил коротко и ясно:
Хороша страна Германия, а Россия - лучше всех! Хороши ваши вдовушки, а милее наших нет! Я моряк, а не крестьянин!
Немец, согласно кивая головой, подтвердил:
- Хороший ты, Иван человек. Правильно говоришь: Родина для человека - дороже всего на свете! Желаю вам, русским счастья и благополучия! Затем что-то вспомнил, метнулся в дом, принес местную городскую газету, показал ему на второй странице статью, где крупными латинскими буквами был отпечатан заголовок русского слова ''Раззява''.
- Прочти! Это о вас, русских пленных написано, как один из ваших соотечественников спас немецкого мальчика.
Моряк передал газету мне:
- Ты старшина, насобачился читать немецкие газеты. Переведи, что немцы еще пишут о нас.
На целой колонке описывалось, как один русский, рискуя жизнью, спас от смерти 3-х летнего немецкого мальчика, вытащив его буквально из-под колес американского джипа ехавших пьяных янки.
Автор хвалил русских, их человечность к побежденному вражескому народу и корил американских солдат, за их варварское отношение к детям и жителям немецкого города.
- Лихо написано, - резюмировал моряк - Писал, наверное, антифашист или даже коммунист. Ишь, как хлестко описал американских вояк. Надо бы с этим писателем познакомиться.
- Чтобы потом прославиться на всю округу? Здесь написаны только наши имена: ''два Ивана'', а потом появятся и фамилии, - возразил я.
- Все равно немцы подумают, что это сделали русские пленные из ''Виллы у дороги''. Видишь и написано: ''хорошо одетые, ухоженные''. А кто из русских пленных одет лучше нас?
Старик - немец, видимо, поняв, что мы говорили о статье, поинтересовался:
- Не знаете, случайно, кто это мог сделать из ваших товарищей? А то тут написано, что их было двое, и оба были Иванами. А в России все Иваны.
- Вот он спас мальчишку! ткнул в меня пальцем моряк. - А я был рядом с ним.
- О, как хорошо, что это сделали мои знакомые. Я всем расскажу о благородстве русских. Большое вам спасибо! - тряс старик наши руки в порыве благодарности.
На прощанье крестьянин уже бесплатно, дополнительно дал нам яиц и масла. Мы тепло распрощались со стареньким бауэром.
- Вот, что значит родная кровь. Ведь чужой же мальчишка для старика, а радуется, что спасли его соплеменника, - подвел итог моряк.

РАЗЗЯВА

А случилось это неожиданно и случайно.
В один из июльских дней мы с моим другом - моряком пошли в центр города побриться, постричься. В парикмахерской нас немцы вежливо обслужили, даже помыли нам головы, уложили волосы, подушили одеколоном. Ублаготворенные, мы не спеша, фланировали по главной улице города, осматривая витрины магазинов, прохожих. Многие могут не поверить, что русские пленные, даже после освобождения, могли жить в таких благоприятных условиях как мы. Они будут правы. Подавляющее большинство пленных и иностранных рабочих особенно славян, жили в тяжелых условиях, ютились в хибарках ''шанхаек'' типа ''Москва'', получали паек по карточкам, выдаваемым оккупационными властями.
Небольшой группе нашей штрафной команды № 1650, несколько повезло в этом отношении. Как известно, после разоружения наших конвоиров, и побега, по воле случая, или разумных действий моряка-капитана, старосты команды, Ивана Трофимовича, наша небольшая группа, не в пример остальным, не стала искать пристанища в чужих местах, а вернулись в свой лагерь, встретила там приход союзников, а затем заставила бывшего хозяина нас одеть, обуть, создать приличные жилищные условия, выдать карманные деньги, обеспечить продуктовыми карточками. В нашем домике ''Вилла у дороги'' мы жили как на курорте: просторные светлые комнаты, все коммунальные условия, с телефоном и радио. Получая продукты по карточкам и проявляя инициативу в дополнительном изыскании продуктов питания, мы хорошо питались, следили за своим видом.
Выданные нам американцами, при регистрации иностранных граждан, аусвайсы - небольшие картонные удостоверения с именем её владельца и наименованием его страны, - позволяло безбоязненно передвигаться не только по городу, но и его окрестностям.
Пришедшие к нам девушки создали еще лучший комфорт и уют в нашем доме. Мы отъелись, отмылись, стали щеголять в чистых, белых рубашках, при галстуках, лучше следить за собой, своей внешностью. Короче - стали походить на нормальных людей, ходить с гордо поднятой головой, свысока поглядывая на бывших своих угнетателей - немцев. Такая праздная жизнь стала уже надоедать бездельем. Угнетали нас и мысли о доме, о родной стране, где, как нам казалось, хотя народ и радовался ПОБЕДЕ и окончанию войны, но неимоверно бедствовал, а может быть и голодал. Помочь ему мы ничем не могли. Ждали своей репатриации в Россию. Самовольно пробраться в зону Германии, занятую советскими войсками, было бессмысленно: американцы не пропускали русских и славян в советскую зону, нас успокаивали скорой репатриацией, советовали набираться сил, что мы, пользуясь случаем, и делали.
И вот, в тот летний день мы бесцельно брели по главной улице города. Я, в задумчивости, шел по краю тротуара, а сосед - мой морячок - шагал рядом, разглядывая витрины магазинов, в которых предприимчивые немцы выставили всевозможные товары.
Впереди нас шла немка с ребенком лет трех, ковыляющего самостоятельно и игравшего небольшим резиновым мячиком, а мать, изредка взирая на дитя, подобно моему другу взирала на витрины. Мальчик, в матроске, коротких штанишках и башмачках был увлечен игрой: ударял мячик по тротуару, тот подскакивал, мальчик ударял его ладошкой вниз, мяч ударялся о тротуар, снова подскакивал, ладошка ребенка снова возвращала его вниз. Этот процесс нравился малышу, он повизгивал от счастья, что игрушка подчиняется его воле.
Ребенок даже обернулся в мою сторону, чтобы похвастаться, как он умело управляет мячом, но этот мимолетный поворот головы изменил горизонтальность ладошки и движение мяча. Мяч ударился о тротуар и полетел не вверх, а в сторону газона и покатился к асфальтированной дороге. Малыш бросился за ним, не замечая, что впереди по дороге мчался на большой скорости автомобиль. Не видела этого и мать, глазея на товары в витринах.
Малыш, перевалив через небольшой тротуарный бордюр, побежал за катившимся мячом, который уже скатился с газона на асфальт дороги. Еще момент - и мальчик выскочит туда же под колеса машины.
Мчавшийся американский джип с гогочущими американскими солдатами и немками я заметил раньше, обратив внимание, что он петляет по дороге. ''Видимо пьяные союзники резвятся'', мелькнула мысль, а потом молниеносно: ''Они же задавят ребенка!''. Меня инстинктивно выбросило вперед. В два-три прыжка достиг ребенка, уже ступившего на дорогу, схватил его за матроску, рванул на себя. Машина обдала нас пылью, чуть не задела ног мальчика. В испуге я отшатнулся, инстинктивно прижал тело ребенка к себе, не удержался на ногах, упал навзничь, ударился головой о бордюр тротуара. Машина с гогочущими американцами промчалась дальше, а я лежал, прижав к себе ребенка. Все это произошло в считанные секунды. Мать ребенка и мой друг увидели нас уже на земле. Немка, увидев своего ребенка в моих объятиях, как волчица, с криком кинулась к сыну, вырвала его из моих объятий, прижала к себе с воплем: ''Мой сыночек! Родненький мой!'', стала его целовать, еще до конца не поняв случившегося. А мой друг, видимо, видевший мой рывок и машину, нагнулся ко мне с упреком:
- И стоило тебе рисковать жизнью ради этого немченка?
- Но это же ребенок! - ответил я, стремясь подняться.
- Они же враги наши! - зло отрезал мой друг.
- Но мы же не звери! - также зло ответил я.
- Они с нашими детьми не нянчились! - не унимался друг.
Вокруг нас стала собираться толпа. Некоторые немцы видели, как один из двух хорошо одетых парней, буквально из-под колес американской машины выхватил мальчика и спас его от смерти; рассказывали собравшимся, показывая пальцем на меня, слушали наш злой диалог, определили, что спас мальчика русский.
Мать ребенка пришла в себя, слышала разговор немцев о спасателе его сына, повернулась ко мне со словами благодарности. Я еще не остыв от злого разговора с другом, резко оборвал лепет немки:
- Раз-зява! За ребенком надо смотреть, а не глазеть по сторонам.
То ли от моего резкого, злого ответа, то ли от грозного, искаженного моего лица, немка в испуге отшатнулась, еще крепче прижала ребенка к себе, который, не успев еще испугаться, раскрытыми глазенками смотрел на меня и столпившихся людей, которые почему-то осуждали маму и сочувствовали чужому дяде.
Я уже, отряхивая с пиджака и брюк сор, собираясь двигаться дальше, провел по затылку рукой, приглаживая волосы, почувствовал под рукой мокрое, посмотрел на ладонь, она была в крови. Это заметили немцы и мать ребенка. Она уже поняла, что несправедлива была к русскому, что соплеменники осуждают её за это. Увидев кровь, сочувственно произнесла:
- Да, вы же, ранены! У вас голова в крови! Пойдемте, я перевяжу и обработаю рану. Я врач!
- Обойдусь без тебя, раз-зява! - огрызнулся я.
- Э, нет, друг! С головой не шутят. Рану нужно срочно обработать. Иначе ты можешь не увидеть свою дочь, - оборвал меня Иван.
Немцы тоже загалдели, подтверждая необходимость обработки раны.
- Пойдем! - тронул мой друг немку. - Где ты живешь?
- Здесь, недалеко отсюда, - уже обрадовано ответила немка, уводя нас от места происшествия и от толпы, которая еще обсуждала ротозейство матери и благородство русского варвара.
Жила немка, на самом деле, недалеко, в красивом трехэтажном доме. На лестничной площадке второго этажа немка открыла дверь своей квартиры, пригласила нас в просторную прихожую с несколькими дверями. Открыв одну из них, она ввела нас в гостиную с толстым ковром на полу, книжным шкафом, мягкими креслами вокруг журнального столика, диваном у стены и картинами на них.
Указав на кресла, попросила немного подождать, пока она уложит в постель дремавшего сына. Вскоре она вернулась с аптечкой, разложила инструменты на столик и занялась моей раной: обработала её, перевязала голову бинтом, сделала укол, заявив, что рассечена кожа затылка. Рана не опасная, скоро заживет, попросила меня снять пиджак, чтобы его почистить и зашить шов, лопнувший на спине.
Ушла с ним в другую комнату, вскоре принесла поднос с чайником горячей воды, банкой растворимого кофе, сахарницей, чашками с блюдцами и тарелку с бутербродами, попросила самим распорядиться едой пока она будет занята пиджаком.
- Богато живут, черти! - резюмировал друг, разглядывая банку с кофе. - Даже бразильский кофе пьют. Разграбили всю Европу и пол России.
- А я, кроме калмыцкого чая и ячменного кофе другого не пил, - признался я. - Даже не знаю, как его приготовить.
- Я баловался этим напитком, когда плавал на судах, - успокоил меня друг и стал наливать в кружки кипяток, насыпать ложечкой коричневый порошок кофе и сахар.
Напиток мне не особенно понравился, но после него я почувствовал легкость в теле, бодрость. Пока мы наслаждались едой и питьем, вернулась немка с очищенным пиджаком, уселась на свободное кресло зашить лопнувший шов. Окончив работу, она встряхнула пиджак. Из его кармана выпал бумажник, на пол посыпались фотографии. Немка ахнула, кинулась их подбирать, разглядывая. Подавая их мне, поинтересовалась:
- Это ваша фрау? - На мой кивок согласия, восхищенно проговорила - Какая красивая женщина! А это, наверное, ваша дочь? Какой милый ребенок! - указала она на вторую фотографию. - Только кто их так разорвал?
- Это сделал осколок немецкой мины, которой может быть, стрелял по нему твой муж, - указал на меня мой друг.
- Найн! Нет! Мой Фриц не мог этого сделать! Он журналист, Служил при штабе фельдмаршала Паульса. В Сталинграде сдался в плен. Он не стрелял, а писал статьи.
- Ну, если не он, так другой немец! - не унимался друг.
- Да, да! Конечно, кто-то из наших, - согласилась немка. - Много Гитлер причинил людям горя.
- Теперь вы все валите на Гитлера, а раньше радовались его победам и посылкам с фронтов войны, - не щадил мой друг немку.
Когда я оделся и мы собрались уходить, немка стала еще раз благодарить за спасение ее сына, спросила хотя бы имя спасителя. Я сказал, что меня зовут Иван, а моего друга зовут тоже Иван.
- О, два Ивана! Как же вас различить? Вы, - указала немка на меня, - будете Иван, а он, - указала немка на моего друга, - Гросс Иван. А меня зовут Ганни Ганс. Я работаю в городской поликлинике. Если вам нужна будет медицинская помощь, или разболится ваша рана, Иван, приходите ко мне на прием.
Уже на выходе из комнаты, немного смущаясь, обратилась ко мне:
- А что такое раз-зява? Не русское ли это ругательство?
- Нет, это хуже ругательства. Это... - и я раскрыв рот, расширив глаза, повертел головой в разные стороны, изображая разяву. - ... мать, бросившая своего ребенка без присмотра!
-Да, вы правы! Я проворонила своего сына. Правильное слово! Я и есть раззява! - засмеялась немка, пожимая на прощание наши руки и повторяя: - Большое вам спасибо!
Мы вышли на улицу. Охота бродить по городу пропала. Чем занять день - не знали, поэтому уселись на первую попавшую скамейку продумать дальнейшие наши действия и проанализировать происшедший инцидент.
Я, скрупулезно продумав весь процесс со спасением ребенка, и особенно момент, когда какая-то сила помимо моей воли бросила меня к мальчику, заставила выхватить его буквально из-под колес машины, рискуя самому попасть под неё, вспомнил наш диалог с другом, его слова о напрасном риске ради какого-то немченка и мой ответ. Я и сейчас не был согласен с ним и радовался, что у меня, где-то в глубине души еще остались человеческие чувства. Этому открытию я был рад. Я сидел и улыбался.
- Чему ты улыбаешься? Немочка понравилась? Симпатичная бабенка! - прервал молчание мой друг.
- Немка ничего, приятная, - согласился я. - Но ни она, ни другие женщины не вызывали у меня ни чувств, ни желания. Меня, Ваня, мучает какое-то безразличие, душевная пустота: как будто я старик или евнух. Понимаю, в плену такое состояние - явление естественное: полуголодное существование, скотские условия жизни, борьба за выживание убило у нас человеческие чувства, опустошило наши души, озлобило, сделали зверями.
Но сейчас, после освобождения, мы отъелись, отмылись, оделись в хорошие костюмы, живем, как в санатории. Пора бы оттаять душой, но я не чувствую этого. Часто возникает мысль: неужели я так озверел, что навсегда лишился человеческих чувств, жалости, сострадания, любви. Мне становится страшно!
Вот смотрю на Василия Лынника - парень перенес не менее моего: потерял родных, хлебнул горя в плену, озлобился на немцев, готов их передушить, а все же завел себе подружку, любит её. А у меня пусто в душе, нет чувства даже к жене своей, к дочке. Вспоминаю о них без душевного трепета, как о посторонних людях. А ведь, как я любил свою жену! Жизнь готов был отдать за неё! А сейчас - пусто в душе моей. Как я вернусь к ней таким чужим и безразличным?! Может, со временем, восстановятся мои чувства к ней? Как ты думаешь?
А в отношении моей улыбки, так это я вспомнил твои слова о риске жизни ради немченка. Может ты, в какой-то мере и прав, учитывая, что немцы - фашисты, заклятые наши враги, но с человеческой точки зрения у тебя проявился звериный инстинкт мести, как у Василия Лынника.
Своему поступку я обрадовался и очень доволен, потому что во мне, помимо моей воли, проскочила искра человеческой жалости, сострадания к малому, беззащитному существу, инстинктивно бросило меня на спасение неразумного дитя от грозящей ему опасности.
Я рад, что это чувство осталось во мне. Радуюсь и надеюсь, что и остальные чувства восстановятся. Ведь, мы же люди, дорогой мой. Не звери, не фашисты, а русские люди широкой души !- с пафосом закончил я свой монолог.
Иван Трофимович с удивлением слушал исповедь, затем, похлопав по плечу, стал меня успокаивать.
- Не переживай, солдат, - это естественный процесс при экстремальных условиях жизни, особенно в боевых условиях, на войне, когда идет борьба за выживание. Медики называют это синдромом войны. Человеческие качества ты начал терять, когда убил первых немцев. У тебя уже начал проявляться звериный инстинкт самосохранения: или я убью или погибну. В плену чувство самосохранения проявлялось более активно. Выживали более сильные, выживали физически, но умирали духовно. Особенно душевной деградации подвергались интеллигенты, люди умственного труда, а простому народу, как Вася Лынник и в плену нечего душевного терять, он боролся за физическое существование, поэтому он злой к немцам и любезен к подружке.
Ты не волнуйся, не переживай. Придет время - все станет на свои места. У тебя, дорогой мой, с психикой не в порядке. Меньше надо думать и переживать. Вот ты думаешь, каким вернешься к жене, боишься, что любовь твоя к ней прошла, а уверен ли ты, что скоро к ней вернешься, а если и придешь домой, то будет ли она ждать тебя, не вышла ли она давно уже замуж?
Меня, друг мой, это беспокоит больше всего. Во-первых, мы с тобой пленные. А что такое плен? Американцы говорят, что это - продолжение службы солдат в армии, в условиях власти противника. Они своих военнопленных сразу же освободили из лагерей, обули, одели, выдали денежное довольствие и отправили домой, на Родину, лечить от этого синдрома.
У нас, в Союзе, понятие о плене другое. Мы не признаем пленных, не признаем международной конвенции о военнопленных. У нас их не должно быть, а если они и будут, то это будут трусы и предатели. Но как видим, таких оказалось миллионы. Трусов и предателей из них единицы. Остальные - честные и преданные советские люди. Кто из них честный, кто предатель - придется разбираться соответствующим органам, выявлять тех, кто и в плену был солидарен с немцами.
Представляешь, какое чистилище нам предстоит пройти, доказать, что ты не верблюд. Это правильное и нужное дело. Каждый должен получить заслуженное: одни дослужить свой срок в армии, другие - вернуться домой, восстанавливать разрушенное хозяйство, третьи - отбывать наказание за свои проступки. Мы не знаем, товарищ старшина, куда нас определят. Перед своей совестью мы чисты, а вот с позиции солдат-победителей или органов ''смерш'' - ''Смерть шпионам'', - созданных в Союзе во время войны, мы - преступники, так что не питай иллюзий о скорой встрече с женой. И второе: если даже вернешься домой, то встретит ли тебя супруга? Ведь уже пять лет, как о тебе нет известий и ты числишься без вести пропавшим. Никто из наших близких и жен не знает даже, живы мы или погибли на фронте или в плену.
Вот уже три месяца, как кончилась война с Германией, мы не можем сообщить родным ничего о себе. Как видно, наша репатриация задерживается, весточки о нас наши родные могут получить в лучшем случае к концу года, когда вера их в нашу жизнь иссякнет. Родные отслужат по нас панихиду, а жены, если еще ждавшие - выйдут замуж. Приедем, дорогой друг домой, а встретят нас только родные мамы. Не верю я женам, особенно молодым, красивым, в их верности. Я знаю много примеров, когда некоторые жены без вести пропавших моряков Черноморского флота в начале войны поторопились обзавестись новыми мужьями. Конечно, я не исключаю верности части жен, но это уже - большая любовь или важные обстоятельства.
Так, что, друг мой тезка, не переживай об отсутствии чувств. Думай лучше, как нам скорее выбраться из этой проклятой Германии и оказаться на Родине. Знаю, там будет не сладко, но зато будем вместе со своим народом залечивать раны войны.
Что касается спасения мальчишки, не говори никому из наших - затюкают! Они не любят копаться в психологии, особенно Лынник и Толдин. Скажем, что поскользнулся и упал. Меня извини за резкость в отношении твоего поступка. Если бы ты не попытался спасти ребенка, то был бы подлецом в моих глазах.
Так ответил мой товарищ на вопрос о деградации моих чувств, предложив после такой приятной беседы пойти домой и выпить шнапса для поднятия тонуса жизни.
Об этом случае мы никому не говорили и стали сами забывать, но статья в газете почему-то больше подействовала на моего друга. Моряку понравился стиль и хлесткость статьи, обвиняющей распоясавшихся американских солдат во вседозволенности показывающей благородство русского пленного. Ему захотелось познакомиться с автором статьи, коего могла знать раззява Ганни Ганс, рассказавшая ему о спасении своего сына русскими Иванами. В поисках смелого автора вскоре мы и отправились по известному нам адресу.

ИЗДАТЕЛЬ

На наш звонок дверь открыла сама хозяйка в домашнем халатике и тапочках, Увидела нас, растерялась, видимо, стесняясь своего вида, хотела даже прикрыть дверь, но передумала - распахнула, с улыбкой пригласила входить. Не разуваясь, как и в первый раз, мы вошли в гостиную, где на одном из кресел сидел пожилой немец с ребенком на коленях.
При нашем появлении, он встал, не опуская с рук спасенного мною мальца. Хозяйка сразу же представила его нам:
- Это издатель нашей газеты ''Райне Цайтунг'' и дядя моего мужа - Вильгельм Краузе, а это кивнула она в мою сторону, - русский Иван, спасший моего сына, а этот, - кивок в сторону моего друга, - Гросс Иван. О них я вам говорила.
- Очень приятно с вами познакомиться, молодые люди! - передавая ребенка матери, проговорил немец, крепко пожимая нам руки и пристально разглядывая нас.
Я тоже изучал немца. Был он среднего роста, худощав, с большой лысоватой головой и усиками под Гитлера. Лицо его показалось мне знакомым, но где я его мог видеть - не мог припомнить.
Оглядев нас обоих, немец довольный произнес:
- Вот вы какие, русские богатыри! Права моя племянница - рост и сила у вас сочетается с интеллигентностью и человечностью, не в пример хваленным американцам. Я не ошибся в своей оценке!
- Так это вы написали статью ''Раззява''? - догадался Иван Гросс.
- А что, она вам не понравилась?
- Да нет, написана она лихо, смело. Не бойтесь реакции оккупационных властей? Ведь вы их солдат изобразили обнаглевшими завоевателями.
- Спасибо, что и вы поняли смысл статьи, - отвечал издатель на реплики моего друга. - Это я и хотел доказать немцам - нашим жителям. Уж слишком самонадеянны и нахальны наши ''освободители''. Ведут себя, как в индейских резервациях.
Я хотел, чтобы мои соотечественники поняли разницу между освободителями от фашизма русских, с которыми мы начали войну и колонизаторами американцами, нажившими капитал на этой войне.
Ждал реакции читателей. Не рассчитывал, что она будет такой бурной. Тираж газеты раскупили моментально, телефон раскалился от звонков: все хотели узнать о русских, спасших немецкого мальчика, и американских солдатах, чуть не убивших ребенка. Просили написать о реакции оккупационных властей на случившейся инцидент. Я поспешил сюда, к Ганне Ганс. Она к вашему сведению жена моего племянника Фридриха Ганса, работавшего до армии репортером в моей газете. Поспешил, чтобы узнать подробности о русских, спасших жизнь её сына, так как первый ее рассказ был слишком эмоциональным и кроме: ''русские Иваны'', она ничего не могла мне сказать.
На счастье, вы сами пришли ко мне. Видно, так угодно господину случаю.
Не возражаете немного побеседовать со старым, назойливым немцем? Ганни мне говорила, что вы не особенно жалуете нас, немцев. Она говорит, что чуть не умерла от страха, когда спаситель сына, со злостью в лице грубо накричал на нее, обозвал раззявой и еще какими-то словами.
Извините нас. Я понимаю ваши чувства неприязни к нам - немцам. Мы столько причинили вам неприятностей, особенно русским пленным. Я даже простил одному русскому, который встретил меня среди белого дня на дороге, сбил с велосипеда и стал избивать с криком, что перебьет всех фашистов! На мои крики, что я не фашист, пьяный русский свалил меня на землю и со словами: - ''Все вы сейчас коммунисты!'' - стал избивать меня ногами. Пожалуй он убил бы меня или, в крайнем случае, изувечил, если бы не появился второй русский, который накричал на пьяного, отбросил его в сторону, поднял меня на ноги, сунул в руки велосипед и, показав на дорогу, посоветовал поскорее уезжать, что я и сделал.
- А вы знаете, герр Краузе, что у русского, который вас избивал, немцы уничтожили родителей, жену и детей, - вставил я реплику.
- Да, я это понял, поэтому и кричал, что я не фашист. Тот русский был прав: много мы - немцы причинили вам несчастья и в стране и здесь в Германии. Но поймите - фашисты - не весь народ Германии. Здесь много нормальных людей, одураченных Гитлером, идеологией нацизма.
- А не вы ли были вторым русским? - глядя на меня, задал вопрос немец. - Лицо ваше я где-то видел!
-Гросс Иван приказал мне проследить за нашим товарищем, чтобы он не наделал больших глупостей - кивнув в сторону друга, ответил я.
Немец с детским восторгом, всплеснув руками, прокричал:
- Ганни! Оказывается, твои знакомые Иваны спасли жизнь не только сыну твоему, но и его дедушке!
Вошла хозяйка одетая в платье, причесанная, в туфлях на каблуках, с удивлением и каким-то кокетством уставилась на нас, как бы приглашая, наконец-то, обратить внимание и на нее.
- Неужели, дядя, это они спасли вас от расправы? Какое неожиданное совпадение!
- Представь, дорогая, что это так. А по этому случаю, подай нам выпить, закусить. У русских ведь принято гостей угощать едой и выпивкой. А чем мы хуже их!
Немка ушла, а Иван, толкнув меня в бок, проговорил: - Эта тоже из кошачьей породы, не зная о судьбе мужа, уже нарядилась, и навела макияж, красуется перед нами.
Немец видимо понял смысл слов друга и заметил его кивок в сторону племянницы, как бы в оправдание ее поступка заметил:
- Каждая женщина старается быть красивой, понравиться мужчине. Даже старухи подкрашивают дряблые губы, красят седые волосы. Уж такая женская порода.
Вскоре хозяйка установила на журнальный столик, вокруг которого мы сидели на мягких креслах, поднос с бутылкой французского коньяка, маленькие коньячные рюмочки, тарелки с бутербродами. Немец удовлетворенно хмыкнул, но все же заметил:
- Ганни, у русских не принято пить наперстками. Водку они пьют стаканами. Замени пожалуйста рюмочки на стопки.
- Неужели, дядя, - повела она глазами на нас, - они водку пьют стаканами? Это же смертельно опасно!
- Для нас, дорогая, это опасно, для них - это норма. Природа и уклад жизни заставляют их много есть и пить. Не беспокойся, от этой бутылки они не опьянеют.
- Майн гот! Мой бог! - удивилась немка, устанавливая стопки.
- Ну, а сейчас, дорогие друзья, давайте познакомимся поближе, побеседуем за рюмкой этого чудесного коньяка на интересующие нас темы! - поднял первый тост издатель газеты.
Коньяк был и в самом деле превосходный, вкусны были и бутерброды. Обычно откровенный разговор у мужчин начинается после третьей стопки, но немец начал свое интервью, как он выразился, после первой. Был он, видимо, хорошим репортером, знатоком человеческих душ и психологом, так как умело заставил разговориться, рассказать о себе, войне, плене, последенем лагерном прибежище, о довоенной жизни в Союзе, колхозах, Сталине.
Естественно, никаких тайн и секретов не выпытывал, просто хотел знать мнение простых людей по интересующим его вопросам.
Узнав, что последнее время мы работали в штрафной команде 1650, у Вилли Келлера, заявил:
- Знаю этого подлеца. Отъявленный мерзавец и эксплуататор, хотя и выглядит безобидным поросеночком. Он уже давно на чужом труде зарабатывает себе капитал. Удивляюсь, как это он вас одел в костюмы, поместил на жилье и даже выдал карманные деньги. Видимо сильно испугался вашего нашествия. От вида одного Гросс Ивана у него, наверно затряслись поджилки. Этот тип не пропадет при любой власти. Ну я его теперь раздраконю в своей газете!
Наша встреча уже дала положительный результат: ещё одному врагу своему мы отомстим. Жаль, что издатель ничего не знал о его мастере - нацисте.
Должен сказать, что наша беседа за журнальным столиком, и с немцами вообще, была не столь гладкой, как мною описано, так как наши собеседники по-русски не понимали или, как и мы, знали не так уж много слов и фраз на чужом языке. Но в сочетании с мимикой и жестами мы довольно сносно понимали суть разговоров и бесед. Такая форма общения создавала своеобразную радость и пикантность беседы даже на сложные темы.
Писать слова и фразы, произносимые в разговорах, было бы утомительно для читателя, поэтому я передаю смысл разговоров и бесед так, как я его понимал.
Кроме обыденных вопросов, немец стал интересоваться политикой Советского государства, политическом строе, развитием народного хозяйства в последние годы. Свой интерес он объяснял желанием понять причину победы Советского Союза в войне с фашистским агрессором. Его удивляет феномен русского народа, когда практически разгромленная в первые годы войны промышленность, за короткий срок создает столько первоклассной военной техники, что, по сути, без помощи союзников, позволяет Красной Армии уничтожить могущественную империю Германии. Что это, гений Сталина, сила коммунистической идеологии или воля и сплоченность всего советского народа? Как он выразился: многие умные люди уже сейчас спорят по этим вопросам, в будущем историки, тем более, будут ломать копья.
- Господин Краузе, - включился в разговор морячок, - Вы, как будто бы, умный человек, журналист, должны знать причину поражения Наполеона в 1812 году в войне с Россией. Это - свободолюбие русского народа. Тогда, как и сейчас, все население великой державы, независимо от режима, встало на защиту своей Родины против озверевшего агрессора.
Большую роль в нынешней победе сыграла и идеология коммунистической партии. Наш народ строит новое бесклассовое общество. Мы только начали лучше жить, а вы немцы, навязали нам войну. Мы верили и верим, что будущее народов в новой социально-справедливой формации - в социализме. Ради этого все народы нашей страны защищали Советскую власть. В авангарде защитников шли коммунисты - передовая часть многонационального Союза.
Наш народ верит в коммунистическую партию, в ее вождя Сталина. Его твердость руководства и политический ум, способствовали нашей победе.
- Да вы, Гросс Иван, превосходный большевистский агитатор! Вы, наверно, коммунист? -
- Во-первых, я русский и бывший коммунист, так как нахожусь в плену - уже резко ответил немцу друг.
Наступила неловкая пауза. Чтобы разрядить обстановку немец налил в стопки коньяку, поднял свою:
- Вы извините меня, Гросс Иван, я не хотел вас обидеть. Меня поразила ваша непреклонная вера в будущее социалистического строя, в коммунизм. Если в Советском Союзе хотя бы треть людей с подобным убеждением, то он не победим!
Теперь мне понятна причина стойкости советских людей в этой тяжелой войне. Победа над фашизмом - это не только поражение нацистской идеологии о превосходстве арийской расы над другими, но и преимущество социалистического строя, при котором сосредоточены материальные и людские ресурсы воедино, перед другими государственными устройствами. Можно ожидать, что в странах Восточной Европы, освобожденных Красной Армией, скоро создадутся государства с социалистическим строем.
Не знаю, что будет с Германией? По всей вероятности, ее разделят на части, одна из которых отойдет к Советской России, а в Западной части будут господствовать американо-английские капиталисты. Кто из них лучше - покажет время. Во всяком случае, немцам не лучше будет при любых правителях.
Вы скоро уедете домой, залечивать раны войны, достраивать свой социализм, а мы - немцы будем расплачиваться за свои грехи, за чрезмерную веру в Гитлера и его клику о величии немецкой нации, надежды на мировое господство.
Немец замолчал. Видимо, он утолил свое любопытство и продолжать беседу ему было неприятно. Наполнив стопки, издатель сообщил нам приятную новость:
- Недавно узнал, что в наш город приехала советская репатриационная миссия. Сейчас она с союзным командованием подыскивает место сбора советских граждан для их учета и репатриации. Так что, вы скоро вернетесь на Родину, встретите своих родных и близких. Желаю вам счастливого возвращения и, как говорят у вас: ''Выпьем на посошок!'' - поднял рюмку, чокнулся, залпом выпил вместе с нами до дна, показывая свое благожелательное отношение к нам, русским, а может быть, предупреждая, что гостям пора и честь знать.
Именно мы так и поняли. Поднялись, поблагодарили хозяев за гостеприимство, приятную беседу. Краузе и Ганни Ганс проводили нас до парадного подъезда.

РЕПАТРИАЦИЯ

Издатель Краузе оказался прав о приезде в наш город репатриационной миссии Советского Союза. Через день после нашего разговора с ним мы увидели двух советских офицеров, ехавших с американцами в их джипе. Наши были в новой, невиданной нами форме, с погонами на плечах, с орденами и медалями на груди, точь-в-точь, как показывали офицеров царской армии в кинофильмах. Держались наши с достоинством, взгляд был гордый, независимый: глядите, мол, какие мы русские воины - победители! Не знаю, как немцы, а мы гордились нашими воинами!
Через некоторое время появились объявления и передачи по радио: ''Всем гражданам Советского Союза прибыть на сборный пункт в городе Гревен для репатриации на Родину''.
Зашевелилась наша братва: потянулись группки и одиночки советских людей с котомками и чемоданами к железнодорожному вокзалу, чтобы добраться до Гревена. Благо, был он от нашего города в нескольких десятках километров. С сожалением покинула наша команда обжитое логово, всей гурьбой направились на новое место сбора, где нас, вопреки мрачных ожиданий, разместили на постой в трех немецких домах со всеми удобствами. Нам, четырем холостякам, досталась удобная комната с койками и чистой пастелью в квартире старой немки.
В этом же городе, в центре, разместилась и наша репатриационная миссия из нескольких офицеров и взвода солдат. Сначала нас не беспокоили: зарегистрировали, выдали талоны на продукты, по которым можно было питаться в городских столовых или отовариваться в магазинах. Ждали, пока соберется большая часть репатриантов, зарегистрированных у американцев. Но не все из них спешили на сборный пункт. Иные пережидали, стремясь узнать возможные последствия возврата. Были такие, кто боялся возмездия за предательство, жестокость в лагерях военнопленных или службу у немцев. Наши представители требовали от союзников репатриации всех советских граждан. У тех такого желания не было, поэтому наши офицеры мотались по всей округе, собирая своих соотечественников.
Всех прибывающих регистрировали, бывших военнопленных зачисляли в роты, батальоны, назначая из них же командиров подразделений. Гражданское население размещали по группам, с учетом их прежнего места жительства. Военные занимались строевыми учениями, политзанятиями, несли караульную службу, патрулировали улицы, следя за порядком в городе. В остальное время репатрианты были свободны, занимались своими делами. В городе порядок соблюдался строго. Провинившихся репатриантов строго наказывали, плоть до ареста и заключения на гауптвахту. Происшествия были незначительными. Все старались показать себя законопослушными гражданами, следили за особенно неблагонадежными, сами наказывали провинившихся. Кроме общественного воздействия, общего патрулирования, каждая часть города была закреплена за военным подразделением репатриантов, проживающих там. Она несла ответственность за порядок в своей зоне.
Такая организация дисциплинировала не только русских жителей, но и немцев, оставленных в городе для обслуживания репатриантов, а также позволяла следить за чистотой и санитарным состоянием города.
Подобный порядок был оговорен нашей миссией с союзной администрацией после тщетных попыток найти удобное место для сбора репатриантов. В бывших лагерях военнопленных американцы разместили пленных немецких солдат. Место сбора наших граждан долго искали во всей округе. После долгих споров выбрали небольшой городок, приказали немцам освободить его на время от лишних людей, оставив лишь часть населения для обслуживания русских репатриантов и обеспечения работы коммунальных служб и пунктов питания. Вся ответственность за порядок и сохранность имущества немцев возлагалась на советскую миссию. Так был создан сборный пункт. Немцам ничего не оставалось, как выполнить требование союзников, разместить всех репатриантов в домах горожан и обеспечить им человеческое проживание. Была организована русская комендатура, коей подчинялись немецкие городские власти.
Таким образом, в западной части Германии в городе Гревен временно был образован оазис советской земли. Наша комендатура понимала политическое значение этого ''оазиса'', поэтому создавала не только приличные условия проживания советских граждан, но и следила за дисциплиной и порядком в городе.
Основная задача миссии состояла в том, чтобы как можно больше вернуть на родину советских людей и не дать союзникам возможности оставить их на Западе.
К репатриантам относились доброжелательно. В начале, правда, случился казус, к счастью, исправленный начальником миссии. В первые дни, когда на сборном пункте собралась значительная часть репатриантов, особенно бывших военнопленных, на городской площади собрали митинг. На устроенный помост поднялись подполковник и капитан, оба с погонами и орденами. Первым с речью почему-то обратился капитан. Ожидали, что этот боевой командир скажет приятное, душевное, обнадеживающее, но он с первых слов огорошил нас:
- Соотечественники! Красная армия разгромила фашистские войска Германии, освободила народы мира от коричневой чумы, а вас от вечной неволи! Теперь вы должны смыть свой позор плена, работу на врага, своим честным трудом по восстановлению нашего народного хозяйства!
Вздох негодования и отчаяния всколыхнул толпу. Послышались крики:
- Снова штрафные лагеря, лесоповал?
Толпа загудела, забурлила...
Подполковник, оттеснил капитана, поднял руку:
- Товарищи красноармейцы, советские граждане! Капитан немного погорячился. Он привык в особом отделе иметь дело с предателями и преступниками, не учел, что сейчас здесь стоят солдаты Красной армии, попавшие в плен и неволю не по своей вине. Есть среди них и предатели, но их единицы. Остальные - это честные, преданные граждане Советского Союза, претерпевшие мучения в фашистской Германии. Теперь вы свободные граждане нашей страны. Пребывание в плену считается службой в армии в особых условиях. Звания и награды у всех сохраняются, за исключением конечно, предателей, выявить которых мы обязаны, в чем, надеюсь, вы поможете.
Что касается восстановления народного хозяйства, то кроме нас делать это некому. Все демобилизованные, в том числе и вы, вернетесь домой, и будете восстанавливать свои хозяйства. Так что вы сейчас солдаты Красной армии, обязаны подчиняться ее законам, воинской дисциплине, организованно вернуться на родину.
Вздох облегчения прокатился по толпе. Это меняло дело. Они прибудут на родину солдатами, а значит, будут иметь равные права и не будут изгоями. Конечно, будет тщательная проверка всех пленных специальными органами. Это естественный процесс в любом государстве. Митинг закончился умиротворенно.
Проверка началась уже в этом сборном пункте. Занимался этим капитан особого отдела миссии, представитель смерша. Он, при регистрации, вызывал каждого в кабинет, заполнял анкету, заставлял подробно написать о пленении, концлагерях, работе в них и о своих товарищах, которые могли подтвердить эти данные.
Хорошо, что у меня, в маленьком блокнотике были отмечены даты и места проживания в концлагерях, а также фамилии и адреса моих товарищей по несчастью. Короче - на каждого репатрианта заводилось специальное дело, которое сопровождало его до самого места жительства, пополняясь новыми данными. Мы тогда думали, что проверка нас на этом закончится, но сильно ошибались. Более тщательной она была на родине, отправки куда мы с нетерпением ожидали. Воинские занятия в какой-то мере разнообразили дни ожидания.
Как-то, в начале августа, когда наша рота дежурила в комендатуре, мой друг моряк - командир этой роты - передал, что меня вызывают в штаб сборного пункта, который размещался в соседнем здании. Там мне сообщили, чтобы срочно явился к подполковнику - начальнику миссии.
Он сидел в своем кабинете за рабочим столом, а напротив, на мягких стульях, сидели Вильгельм Краузе с невесткой. Как положено, я доложил о своем прибытии по его вызову. Гости, увидев меня, заулыбались. Подполковник, заметив это, отложил в сторону газету, которую до этого читал, указав на меня спросил сидящих по-немецки, почти без акцента:
- Это ваш знакомый, спасший вашего ребенка?
- Я, я! - одновременно подтвердили немцы.
- Что ж, товарищ репатриант, прочитал статью о вашем поступке. Он достоин похвалы. Так должен поступать советский воин: уничтожать врага в бою, быть милосердным после победы. Мы, ведь, воевали не против немецкого народа, а с оголтелым фашизмом. О вашем поступке я доложу начальству. А сейчас у меня к вам просьба: ваш знакомый газетчик Краузе решил написать статью о нашем сборном пункте, жизни репатриантов и отправке их на родину. Он готовит для этого материал.
Покажите ему вашу жизнь, быт, покормите в столовой. Вот вам разовые талоны на питание, - протянул мне три талона, а затем, повернувшись к газетчику, пообещал: - А вашу просьбу, господин Краузе, постараюсь по возможности выполнить и сообщить о ее результатах, - встал, пожал на прощание немцам руки, которые, отвечая на рукопожатие, горячо благодарили такое высокое советское начальство многочисленным: Данке! Данке!
На улице немец спросил меня о Гросс Иване, с которым он хотел бы попрощаться. Я повел гостей в дом, где мой друг с нетерпением ожидал моего возвращения.
Увидев нашу компанию, он удивился:
- Господин Краузе! Что привело вас в наш лагерь?
Немец с охотой объяснил, что недавно к нему в редакцию заехал советский офицер с просьбой напечатать в газете объявление об организации пункта сбора советских граждан для отправки их на родину. На прощание офицер пригласил издателя посетить сборный пункт. Об этом Краузе поведал своей невестке, которая надоумила его встретиться с самим начальником и попросить его узнать о судьбе своего племянника - её мужа, находящегося в лагерях военнопленных в России. Под предлогом подготовки статьи, он вместе с Ганни Ганс и прибыл к самому подполковнику, захватив газеты о поступке двух русских военнопленных. Подполковник любезно их принял и долго беседовал с ними на чистейшем немецком языке, похвалил обе статьи и поступок советских солдат.
- Мы не ожидали, что у вас такие умные, культурные и простые военачальники, не в пример нашим солдафонам! - светился счастьем газетчик.
Я рассказал своему командиру о поручении подполковника, предложив принять участие в этом деле.
- Не могу, дорогой мой, помочь тебе. Сейчас капитан готовит списки на отправку первого эшелона бывших военнопленных на родину. Хочу включить тебя и наших товарищей. А мне, видимо придется здесь еще куковать, так как капитан зачислил меня в состав своей команды. Так что извини, брат, быстрее разделывайся с немцами. Вечером, наверное, сделаем прощальный ужин.
Весть эта меня обрадовала и огорчила, что мы не сможем уехать вместе. Немцам он сказал, что не может уделить им больше внимания: теперь он военный человек, не может располагать своим временем.
Немцы поняли моего друга, тепло распрощались с ним. А мы сели в старенький автомобиль газетчика, на котором он приехал сюда и направились выполнять данное мне поручение.
Сначала заехали к нам на квартиру. Немке понравилась комната, чистота и порядок, заправленные койки с белоснежным бельем, чистый пол с ковровыми дорожками. Хозяйка хвалила своих постояльцев за их примерное поведение, доброжелательное отношение к ней, спокойность и порядок в городе.
Потом мы посетили еще несколько квартир, где хозяева тоже хорошо отзывались о своих постояльцах, спрашивали немца, кто же и когда им будет платить за наем их помещений и уход за русскими. Газетчик пожимал плечами, предполагая, что все затраты должны возмещать немецкие городские власти, как побежденные.
Заскочили в городскую баню, где некоторые наши соотечественники мылись. Под конец, поколесив по городу, остановились у городского ресторана, где нас, к моему удивлению, любезно пригласили. А узнав, что приехавшие немцы из газеты, за наши талоны накормили вкусным обедом, в дополнении ко всему поставили даже бутылку хорошего вина. Газетчик был доволен увиденным; радовалась хорошим приемом и надеждой получить известие о судьбе мужа и наша ''Раззява''.
Уже у нашего дома, когда мы прощались, немец вынул из ''бардачка'' машины свою книгу на немецком языке, написал на заглавном листе: ''Моему русскому другу Ивану в память о нашей встрече и интересных беседах от автора Вильгельма Краузе'', подарил ее мне, не предполагая, что этот подарок усложнит мне очередную проверку в фильтрационном лагере уже на нашей территории, под Кенигсбергом.
Немка, глядя на дядю, тоже стала рыться в своей сумочке, чтобы что-то подарить на память спасителю ее сына, но ничего не нашла подходящего, кроме небольшой своей фотографии, на обороте которой и написала, на всякий случай, свой адрес, фамилию и имя, тоже не предполагая, что карточка впоследствии причинит много неприятностей моей жене и мне. Естественно, я поблагодарил обоих за подарки. Пожелав друг другу счастья и благополучия, мы тепло распрощались. Я не знаю, написал ли немец статью о сборном пункте, но судя по отзыву обо мне подполковника, присланного им в фильтрационный лагерь, статья была хорошая, так как все возникшие недоразумения были благополучно разрешены.
Вечером мы организовали прощальный ужин. Выпили, вспомнили проведенное вместе время, помечтали о возвращении домой к женам, семьям, родным. Никто не знал, когда и какой будет эта встреча. Всех удручала неизвестность. Даже моряк, сумевший включить нас в первый этап отправки, не мог узнать маршрут наших эшелонов. Сказал только, что для ускорения репатриации руководство миссии сообщило союзному командованию о необходимости срочной отправки бывших военнопленных солдат на Дальний Восток для оказания помощи американцам в войне с Японией. Ради этого союзники нашли вагоны, паровозы и все необходимое.
На другой день стали окончательно формировать команды к отправке, а еще через день стояли уже два эшелона теплушек, в которых еще совсем недавно направляли немецких солдат на восточный фронт, а сейчас в них повезут русских пленных помогать американцам в их затянувшейся войне с японцами.
На дорогу нам выдали недельный сухой паек. В пестром одеянии, с котомками и чемоданами, повзводно и поротно нас разместили в вагоны, а ночью отправили в дальний путь. Проводы были скорыми: оставшиеся товарищи и друзья пожелали счастливого пути, скорой встречи на родной земле. Тепло простились и мы с нашим другом - моряком Иваном Трофимовичем, оставшимся готовить новых людей к отправке на Родину.
Союзники давали нам ''Зеленую улицу'', чтобы русские парни скорее вступили в бой с проклятыми япошками. Территорию Германии, занятую союзниками, мы проскочили быстро. Здесь не было больших разрушений: немецкие войска почти без боя сдавали союзникам свои позиции. Только в больших городах были заметны разрушенные строения от воздушной бомбардировки.
В восточной зоне наше продвижение замедлилось, так как здесь разрушения населенных пунктов и транспортных коммуникаций были значительными. Видны были ожесточенные бои Красной Армии с фашистскими войсками.
Кроме того, железнодорожные пути были перегружены эшелонами с демобилизованными советскими солдатами и освобожденными из концлагерей гражданами Союза, а также поездами с техникой и оборудованием немецких заводов. Все двигалось на восток, в Россию.
Проскочили Польшу с ее лесами, болотами, лоскутными крестьянскими наделами, хуторами, костелами и многочисленными крестами с распятым изваянием Христа. Везде реяли флаги Польши и Советского Союза.
В Восточной Пруссии нас поразило отсутствие немецкого населения. В городах и поселках видны были только русские солдаты да гражданские лица. В Кёнигсберге железнодорожная станция была многолюдна. Прибывали поезда с Востока и Запада. Здесь грузы перегружались из одних вагонов в другие или сгружались в пристаничные склады. Отсюда на восток отправлялись только железнодорожные составы для широкой дорожной колеи.
Здесь наши эшелоны загнали на запасные пути. Шли дни, мы ожидали отправки. Пользуясь случаем, побывали в столице пруссаков. Город произвел на нас удручающее впечатление: здания были разрушены, многие дома зияли пустыми глазницами, торчали обгорелые остовы. Заваленные кирпичом, щебнем и обломками улицы были пустынны: ни одного немца не было видно, иногда по ним пробегали одичавшие собаки и кошки, в одном месте видели обезумевшую немку с распущенными седыми волосами, юркнувшую от нас в подворотню.
Как нам объяснили, Восточная Пруссия, по договору с союзниками, отошла к Советскому Союзу, все её жители спешно покинули свой край, перебрались в Фатерлянд. В городе были только советские военные подразделения, строительные и саперные батальоны, а также гражданское население, начинающее обживать новую территорию Союза.
На центральной площади города одна из воинских частей достраивала грандиозный памятник погибшим советским воинам в борьбе за непреступную крепость. Нас он поразил обилием гранитных плит со множеством выбитых на них фамилий и званий погибших. Было приятно, что память потомкам о Великой битве закладывали сразу же после салюта Победы!
Вскоре нам сообщили, что война с Японией к счастью заканчивается. Наши войска разгромили квантунскую японскую армию, необходимость продвижения наших эшелонов на Дальний Восток отпадает и мы будем отправлены на Родину после прохождения требуемой процедуры.

ФИЛЬТРАЦИОННЫЙ ЛАГЕРЬ № 208

Нас выгрузили из вагонов, построили в колонны и повели из Кенигсберга в небольшой городок Рыбниц, по сути - в пригород столицы пруссаков. Он не был особенно разрушен: во многих домах окна блестели стеклами, улицы были чистыми. По ним проходили в одиночку и маршировали группами русские парни в разномастной одежде: от костюмов до военных френчей многих стран. Проходили по улицам и наши солдаты с автоматами и красными повязками на рукавах.
Повзводно и поротно, как и в сборном пункте Гревеня, нас разместили в домах одного из кварталов города. Конечно, здесь не было того комфорта и обслуживания, но жить было можно - работал водопровод и канализация, баня, пункты питания. Комнаты, в которых нас разместили, были обшарпаны, но чистые, убранные, уставленные разнообразной спальной мебелью от мягких диванов до жестких кушеток.
Первым делом нам устроили хорошую баню с душем и парилкой, чтобы, как шутили: отмыть всю немецкую нечисть, затем покормили в столовой сытным обедом. Нас предупредили, что передвигаться в черте города можно свободно, предупредив своего командира об отлучке и намечаемом местонахождении. Отлучка за пределы города запрещается и расценивается, как самоволка. Не рекомендуется пока писать письма родным. В общем, наш город походил на своеобразную воинскую часть особого режима, что и было подтверждено названием нашей части: ''Проверочно-фильтрационный пункт НКВД СССР, лагерь № 208 г. Рыбниц''.
Здесь содержались и проверялись (фильтровались) репатрианты с Западной Германии, вывезенные от союзников. Судя по номеру, таких лагерей было много. Но, по воле случая или по чьему-то умыслу, сюда, где решались дальнейшие судьбы репатриантов, попал и я. К подобной проверке мы были готовы, считали ее необходимой и неизбежной, так как знали, что среди нашего брата - военнопленных скрывались предатели, немецкие прислужники, власовцы и добровольцы национальных батальонов, пожелавших тихомолком вернуться на Родину, так как немецкий рай им тоже осточертел, а тяга к родной земле была велика. В этом лагере и отсеивали таких возвращенцев, поэтому и порядок был установлен особый: охрана осуществлялась войсками НКВД.
Проходили дни, мы уже адаптировались к новым условиям: маршировали по улицам, занимались уборкой территории, посещали политиздания, лекции о международном положении, резались в карты, играли в разнообразные игры, читали книги и газеты. С последними было плохо: библиотеки в части не было, осуществлялся частный обмен книгами, газеты давали старые, уже зачитанные до дыр. Я достал свой подарок и начал разбирать творение Вильгельма Краузе. Без словаря его книгу осваивал медленно, но я не спешил. Свободного времени было много для освоения содержания книги. Она называлась: ''Социалистические партии и рабочее движение в Германии'', где автор давал яркую антимарксистскую характеристику этих партий. Мне теперь стал понятен его интерес к нашей беседе в доме Ганни Ганс, когда он хотел проверить правильность своих суждений.
Но как бы мы не разнообразили свою жизнь, ожидание было тягостным. Недаром говорят, что хуже всего ждать и догонять! Ранее приехавшие проходили ''чистилище'' у следователей, коих здесь было много, возвращались радостные, показывали удостоверения, что такой-то, по прибытии из Западной Германии, от союзников, с такого-то по такой день, содержался в лагере № 208, проверочно-фильтрационном пункте НКВД СССР, и следует к избранному пункту местожительства. Таких счастливцев группировали в партии, выдавали на дорогу продукты, деньги, литер (документ) на проезд, отправляли в Союз. Другие приходили понурые. Их тоже группировали в особые команды и уже под охраной отправляли в Россию, как говорили, отбывать срок наказания в советских лагерях за совершенные ими мелкие проступки против Советской власти. Была и третья категория людей: выявленные изменники и предатели, над которыми требовалось дополнительное доследование. Их уже в Союз отправляли, как арестантов.
Мы еще не знали с какими требованиями следователи подходили к своим подследственным. Говорили, что к простым солдатам они относились снисходительно, а командный состав, начиная с отделенного, допрашивали дотошно, с учетом его поведения при пленении и действий его подчиненных, требовали достоверных доказательств.
Наконец, подошла и наша очередь. Меня и моих товарищей принимал пожилой следователь в звании старшего лейтенанта в небольшой комнатке с письменным столом и с табуретом перед ним. Жестом руки он показал на табурет, приглашая меня сесть. Затем, не спеша открыл ящик стола и вытащил папку. Как я понял - мое ''Дело'', составленное еще в Сборном пункте.
Движения его были медленные, ленивые, лицо, как мне показалось, желтоватое, помятое и опухшее, как после пьянки, или чрезмерной усталости. Он так же, не спеша, открыл папку и глухим голосом попросил рассказать все с самого начала службы до освобождения. Я ему повторил все, что писал раньше в Сборном пункте, с указанием дат и фамилий свидетелей. Следователь, опустив голову, как бы дремал, но стоило мне остановиться, как он, не поднимая головы, ворчал: ''Продолжайте, продолжайте!''. По окончании следователь, не задав ни одного вопроса, дал мне несколько листов бумаги, указав на дверь в другую комнату приказал: ''Там напишите обо всем подробно, особенно, когда командовали ротой''.
Мне снова помог мой блокнотик, подаренный мне одной хохлушкой на одной из станций, через которую нас везли на фронт. Написанное я передал следователю. Вид его уже был веселый, движения - быстрые. Видимо, он немного подлечился. Снова усадил меня на табурет, попросил рассказать о моих товарищах, с которыми я приехал от союзников.
Так прошло некоторое время. Мои товарищи получили заветные удостоверения, а я и Алеша Присяжнюк еще ожидали результатов. Со мной было ясно - я какой ни на есть, а командир, командовал в бою ротой, подал команду к отходу без приказа свыше. Нужны были доказательства моего пленения, которых, к несчастью, подтвердить никто не мог. А вот почему задерживают Алешу, - я понять не мог. Как потом выяснилось, он не получил удостоверения потому, что обязан был еще дослужить в армии. Таких, как он оставляли в лагере до появления ''заказчика''. Мои товарищи уехали домой, а мы с Алешей еще ожидали своей участи. Наконец меня вызвали в ту же комнату, но сидел там уже моложавый капитан, один из тех, которые почему-то так часто попадались на моем пути. Были они разные. Каким будет этот?
А он не стал меня спрашивать о плене, а вежливо попросил подробно рассказать о моем освобождении, проживании до Сборного пункта. Я рассказал ему и об этом, ссылаясь на моих товарищей по штрафному лагерю. Он внимательно слушал, а затем, как бы между прочим, спросил: ''А почему вы о ''Раззяве'' ничего не сказали? Об истории с мальчиком?''
Его вопрос меня удивил: как он мог узнать об этом эпизоде? Но, увидев в его руках вырезки газет, понял его осведомленность. Пришлось рассказывать и эту историю, заявив в конце, что не придавал этому особого значения, тем более - политического.
- Смотря, с какой точки зрения освещать этот эпизод: с вашей - нет, а с моей - ваш поступок и статья слишком политичны, - уже резким тоном оборвал меня капитан.
Я понял, что разговор принимает для меня неприятный оборот, готовится какой-то сюрприз. И не ошибся. капитан, как бы мимоходом, спросил:
- Вы хорошо понимаете немецкий язык?
- Могу читать со словарем. Разговариваю с пятого на десятое.
- Как проводите вы сейчас свободное время? Что читаете?
- Играем в карты, шахматы. Читаю иногда газеты. Жаль, книг нет для нашего досуга.
- А это не ваша книга? - вытащил капитан из ящика стола книгу, подаренную мне издателем. Еще и автограф здесь написан: ''Русскому другу Ивану в память о встрече и беседах от автора. Вильгельм Краузе''.
Для меня это было неожиданностью. Как она могла попасть к следователю? Ведь об этой книге никто не знал кроме моих товарищей, видевших, как я ее читал. Из них остался только Алексей Присяжнюк. Неужели он оказался стукачем?
Капитан, видя мое замешательство, успокоил:
- Не переживайте и не грешите на своих товарищей. Это - работа нашей службы. Такая наша обязанность: все знать.
Рассказал ему об этом подарке Вильгельма Краузе, его газете и нашей беседе, а также название и содержание подаренной книги. Добавил, что с издателем Краузе встречался начальник репатриационной миссии в городе Гревен Рурской области, подполковник, пользовался услугами его газеты. Знает о спасении мною немецкого мальчика, за что похвалил и пообещал доложить об этом начальству. Капитан уже благосклонней реагировал на мой рассказ, что-то отмечая у себя.
Меня еще некоторое время не беспокоили. Алеша клялся и божился в своей непричастности к похищению злополучной книги. ''Даже не говорил никому об этой книге - уверял он меня. - Это наверно, сделали их люди. Много их стукачей ходит среди репатриантов, все замечают, подслушивают''. Алеше я верил. Был он еще молод, лицемерить не умел.
Наконец, уже в ноябре 1945 года, в средине осени, в дождливый, нудный день меня вызвали к следователю. Встретил меня тот же капитан. Был он любезен, пригласил сесть, осведомился о настроении, здоровье. Услышав положительный ответ, заявил:
- Ваше дело мы закончили. Все рассказанное вами подтвердилось. Вы вели себя и на фронте и у врага достойно советского человека. Даже эпизоды со спасением немецкого мальчика и знакомство с издателем газеты командование расценивает, как положительный фактор. Я прошу извинения за свою придирчивость. Такова наша работа - никому не верить.
- Я вас понимаю. Мы все понимаем необходимость такой проверки, так как видели много неприятностей не только от немцев, но и от своих, - заполнил я образовавшуюся паузу.
- Ну и отлично! Мы могли бы вас отпустить сейчас домой, но вы не дослужили в армии свой срок. Придется некоторое время потерпеть. Это даже для вас будет лучше: вернетесь домой солдатом Красной Армии, а не военнопленным. Сейчас к ним отношение недоброжелательное. К нам прибыли ''Заказчики''. Мы готовим партию. Туда направим и вас. А теперь - всех вам благ! - подал следователь мне на прощание руку.
Такого я не ожидал. Чтобы органы НКВД, всесильный ''Смерш'' так любезничали со своими подследственными - уму не постижимо! С этим капитаном, наверное, что-то случилось! Как позже я узнал, это так и произошло: со второй партией в этот лагерь № 208 прибыл бывший переводчик нашей штрафной команды - москвич, оказавшийся родным братом следователя капитана. После этого известия реакция особиста ко мне стала понятной: он узнал от брата о штрафном лагере и моей особе. Не знаю, что и думать: то ли господь-случай, то ли судьба-злодейка помогли мне. Как бы там ни было, вскоре я стал советским солдатом мостостроительного батальона.

МОСТОСТРОИТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН

''Заказчики'' на самом деле ожидали ''новобранцев'' - бывших бойцов Красной Армии, ''профильтрованных'' в ''смерше''. Офицеры и сержанты, в потертых шинелях, кирзовых сапогах, облезлых фуражках, толпились у штаба лагеря, ожидая своих подопечных, которые в разношерстной одежде, с котомками и чемоданами, поодиночке и группами выползали из улиц на небольшую площадь города.
Стройные подтянутые молодые сержанты НКВД встречали пришедших, сверяли со списками, указывали места размещения десяток, соток.
В середине дня началось построение сотен. Их оказалось пять. Каждую сотню принял офицер и два сержанта ''Заказчика'', проверили наличие по списку и, встав во главе сотни, повели колонну за город. Мы были рады, что наши судьбы определены, не нужно больше томиться в ожидании будущего: теперь мы солдаты Красной Армии!
В каких войсках будем служить - никто не знал. Сопровождающие нас военные только пожимали плечами. К вечеру прибыли в пригород Кёнигсберга, остановились в бывшем военном городке немецкой армии. Сейчас здесь размещался батальон инженерных войск, последнее время принимавший участие в строительстве памятника погибшим воинам. Монументальное сооружение было закончено досрочно, а рядовой состав батальона, состоящий в основном из пожилых солдат, был демобилизован. Батальон не расформировали, а преобразовали в 140-й отдельный мостостроительный батальон с заданием форсированного строительства деревянного моста через реку Неман. Для этого командованию батальона разрешалось использовать контингент бывших военнопленных, прошедших первичные фильтрационные пункты.
Разношерстная масса ''призывников'' понравилась командованию батальона: это были молодые, сильные люди, дисциплинированные военной службой, познавшие физический труд. Подготовить из них специалистов - мостовиков не составило особых трудностей.
Первым делом, на другой же день приступили к тщательному медицинскому осмотру (мало ли чего могли привезти с Запада), выявлению гражданской и военной специальностей.
Для этого, в этом же военном городке, образовали несколько пунктов, в которых и формировались профессиональные команды по строительству важного речного сооружения: Мне присвоили военно-учетную специальность 100 плотника-мостовика. Для подтверждения моего последнего воинского звания - старшины, потребовали документы, коих у меня, естественно, не оказалось: все личные документы я уничтожил при пленении. Здесь особенно этому не придавали значения, так как взводами и отделениями командовали свои опытные специалисты-саперы. Их пока было предостаточно. Все призванные, независимо от прежних званий и должностей, зачислялись рядовыми, в крайнем случае некоторых назначали командирами отделений. Я удосужился попасть под это ''исключение''. Звание и должность меня не интересовали. Я стремился быстрее демобилизоваться.
В числе многих младших командиров, нас, на недельных курсах, ознакомили с проектом и макетом объекта, технологией и организацией строительства.
Но до этого, как и положено призывникам, нас наголо остригли, устроили хорошую баню с санобработкой, выдали солдатское белье, гимнастерки с погонами, шаровары, ботинки с обмотками, куртки, телогрейки, шапки, а затем, к нашему удивлению, вручили винтовки. Теперь мы стали обычными, однотипными солдатами саперной части Красной Армии, различаемых только обличием и голосами. Обязаны были строго выполнять воинский распорядок, который был до предела загружен учебой, работой по подвозке и погрузке в вагоны необходимых инструментов, оборудования, материалов. К воинской дисциплине и труду мы были приучены раньше, поэтому всё выполняли чётко, безропотно, не забывая, что мы все же бывшие военнопленные.
Когда подготовительные работы для выполнения задания командования были закончены, нас погрузили в теплушки солидного железнодорожного эшелона и повезли на север, к пограничной реке Неман, разделяющую бывшую Восточную Пруссию и Литовскую СССР.
По пути проскакивали безлюдные города и поселки, пустующие поля и усадьбы немецких фермеров, на которых кое-где копошились новые советские переселенцы, обосновывая места жительства. Только железнодорожные станции были оживленными. Там круглосуточно трудились военные службы, обеспечивая бесперебойную работу транспорта.
На последней приграничной станции мы разгрузились и двинулись пешим ходом к месту назначения. Туда же потянулись и обозы с имуществом батальона. Остановились на левобережье широкой многоводной реки, в большом поместье бывшего богатого немецкого землевладельца. Усадьба была обширной со множеством добротных жилых домов, хозяйственных построек, загонов для скота. Во многих постройках двери и окна были открыты, во дворах в беспорядке разбросаны сельскохозяйственная техника, инвентарь. Было похоже на вынужденное бегство напуганных людей, в спешке захвативших с собой особо ценные и необходимые вещи, а остальное, по возможности, пытались испортить или уничтожить, чтобы тем не смогли воспользоваться ненавистные завоеватели. К разгрому, видимо, приложили руки и соседи-литовцы, а также наши солдаты, действуя подобно немцам в России: ломай, круши все вражеское, не думая о последствиях. Поля тоже имели неприглядный вид: неухоженные, заросшие травой, с неубранным кое-где урожаем. Только по берегу реки широкой полосой тянулся нетронутый сосновый лес, красуясь своими мачтовыми стволами с кронами зеленых веток на вершинах прикрывавших десяток деревянных бараков, видимо, казарм немецкого гарнизона.
Место для нашего батальона было идеальным. Первым делом подготовили помещения под штаб, его службы, жилье для офицерского состава, убрали в определенное место сельхозтехнику и инвентарь для будущих владельцев, очистили все от хлама. Солдат разместили в деревянных бараках, используя нары и оборудование немецких солдат.
Здесь нам, наконец, сообщили номер полевой почты батальона и обеспечили возможность нормальной переписки с родными, о судьбе которых никто из нас не знал.
Логически рассуждая, я предполагал, что отец и мои братья были мобилизованы в армию, могли служить там и сейчас или погибли на фронте. Мать, оставшись одна с дочерью, по всей вероятности, вернулась в село, в свой дом. Жена Надя с дочуркой, скорее всего, перебралась к своим родным в Преображенку, где прожить тяжелое лихолетье было легче, а может быть осталась работать в городской школе или даже вышла замуж, так как после многолетней неизвестности меня уже давно могли считать погибшим на фронте или в плену, о жестокости которого наша пропаганда сообщала много. Мать еще надеялась на чудо дождаться сына, своих кровных чад, а будет ли ждать молодая красивая жена шесть лет своего мужа, с которым она законно не зарегистрирована, даже не приняла его фамилии? Может быть и прав был Иван Трофимович, мудрый и опытный в жизни моряк, предупреждая меня, что верных жен бывает единицы, которые долго ждут своих мужей, не зная об их судьбе. Это могут быть только безумно любящие или связанные детьми и годами прожитой жизни.
А что связывает мою жену? Только маленькая дочь, родившаяся без меня, никогда не видевшая своего отца, не испытавшая его ласки. Любовь? Особой любви у ней не было ко мне и в период моего ухаживания и трехмесячной совместной жизни. Так я рассуждал в моменты тягостных раздумий.
Да и сам я стал другим. Война и плен, жизнь на грани смерти, изменили мой характер, притупили человеческие чувства: ни жалости, ни сострадания не было в душе моей. Она была пуста. Не пылала в ней прежняя любовь и страсть к моей единственной возлюбленной Надюше, ради которой когда-то мог отдать жизнь. Только где-то в глубине души еще теплилась искорка чувств мужа и отца своего ребенка. Теплые чувства проявлялись иногда только к своим товарищам по совместному выживанию. Как говорил все тот же Иван Трофимович, такие изменения происходят со всеми живыми существами при катаклизмах и стрессовых ситуациях. Таков закон Природы. ''Даже мухи перед смертью злее кусают, - шутил он. - Люди же в таких обстоятельствах теряют свои гуманные качества, прежнюю привязанность, но после этого - живут долго, постепенно восстанавливая при благоприятных условиях жизни утраченное раньше. Всему виновата эта проклятая война, лишившая многих жизни, а еще большим - поломала судьбы''. Прав был мудрый морячок. Предполагая о замужестве жены, я ее не обвинял, но хотел сохранить дружеские отношения. Поэтому первое письмо написал матери в родное село и второе - в поселковый совет, с просьбой, сообшить, о судьбе моих родных. Стал ждать ответа.
А жизнь в батальоне продолжалась. Все подразделения готовились к основным работам по строительству моста. Закоперщики готовили и опробовали копры и дизельмолоты для забивки свай, лесообработчики - установили пилораму, готовили цех по обработке древесины, энергетики исправляли электропроводку и устанавливали электро-генератор, добытый снабженцами в ближайшем городке. Лесорубы приступили к валке леса, а плотники-мостовики учились владеть топорами: обрубали ветки и сучья, ошкуривали стволы деревьев.
Все были заняты своими делами. Не сидели без дела и средние командиры. Каждый из них отвечал за определенный вид работ, командуя соответствующим подразделением, повседневно проверял качество работ, добротность изделий. Командир взвода закоперщиков со своими подручными помощниками первым отбирал подготовленные хлысты для свай, маркировал их, придирался к малейшему изъяну, так как считал сваи - основным несущим элементом моста. Не с меньшей придирчивостью отбирали бревна для насадок и прогонов. Остальное шло на распиловку, заготовку брусьев, досок. Мы понимали, что возводим не временное сооружение, а капитальный мост, соединяющий две наши республики, поэтому старались подготовить материал самый лучший, не жалея стройных лесных красавиц.
На реке тоже кипела работа. Топографы устанавливали створ моста, закрепляли его маяками, промеряли глубины, уточняли профиль дна, предварительный свой проект. Лодки и плоты курсировали между берегами. По уточненным данным, по створу забили маячные сваи с проектными отметками на них. Специалисты чувствовали свою ответственность за это сооружение, хотя оно и не было для них неординарным. Предупреждение, что мост будет принимать специальная комиссия, пропуская через него колонну танков, а под него речной флот, заставила и их хорошенько подумать. Речное сооружение длиной 250 метров и шириной, обеспечивающей одновременный проезд транспорта в двух направлениях и пропуск танков Т-34, требовало более тщательной проработки не только конструкции, но и технологии строительных работ. Кроме того, мост был арочным для пропуска речных судов.
Заранее готовились вспомогательные сооружения: лодки, понтоны, плоты с козлами и лебедками.
Наконец, закоперщики первыми установили сваи на левом берегу реки, поставили свои ''бабы'' - копры и началась основная работа. День и ночь тюкали и бахали дизельмолоты, забивая в грунт заостренные сваи. Работали они в две смены. За ними и наша рота плотников-мостовиков занялась своим делом. Наш взвод устанавливал на сваи насадки, крепил ряды свай поперечными и диагональными стяжками, а другие взводы укладывали прогоны, настилали поперечный настил, а сверху еще один - продольный, из брусьев. Тут уже потребовалась продукция кузнечно-слесарного подразделения: хомуты, скобы, штыри, болты и гайки.
Время шло, наш мост врезался все дальше в реку. Усложнялся процесс установки и забивки свай. Требовались дополнительные устройства для работы на большой глубине.
Наступили холода. По реке поплыло сало, затем шуга. Все это скапливалось у наших плавсредств, мешало работать. Но оно же помогло быстрее сковать воду льдом. Работа пошла веселей. Только при строительстве моста мы ощутили достоинство курток и телогреек перед шинелью, а обмоток и ботинок перед сапогами: в них было теплее и удобней работать.
Трудились весь световой день, отдыхая только во время сна, в воскресенье, отводимое для личных нужд, да в дни караульной службы. Недавно закончилась война. В Литве еще бродили шайки ''лесных братьев'' - остатки разгромленных фашистских формирований литовцев, да и в самой Пруссии еще могли остаться враги Советской власти. Поэтому круглосуточно охранялась территория батальона, особо важные его объекты. Караульную службу поочередно осуществляли взводы. Нашему взводу приходилось раз в неделю быть в карауле, где удавалось немного отдохнуть от физического напряжения. Так бежало время моей службы.
Прошел месяц, как я написал письма родным. Многие мои товарищи получили ответы радостные и печальные, а я все ожидал, когда почтальон вручит мне весточку. А он словно забыл меня.
Решил написать еще два письма: одно родным по городскому адресу, другое - тестю, надиному отцу. Скорее оно больше походило на короткую записку: жив, здоров. Подробности - позже. Срочно сообщите адрес Нади, при любых обстоятельствах. Стал ждать ответа. На душе было муторно. Разные мысли роились в голове. Командир моего взвода, пожилой лейтенант - инженер, заметил мой удрученный вид, нервозность в работе, поинтересовался причиной такого состояния. Я рассказал свою историю с письмами. Он посочувствовал, обнадежил благополучным исходом переписки, стал ко мне относиться более благожелательно, а когда узнал, что мой отец до войны был техником-строителем, стал даже приглашать меня к себе на квартиру на чашку чая. Его тоже в Рязанской области ждала жена и дети. Сын уже демобилизовался, а он все еще продолжает тянуть солдатскую лямку.
В один из дней дежурства нашего взвода, когда я после развода караулов, согретый теплом помещения, дремал на нарах, в караулку ввалился наш лейтенант с возгласом: - ''Разводящий, подъем!'' - помахивая увесистым треугольником. Я очумело вскочил, не сразу поняв в чем дело, но после короткого и всем ясного возгласа: ''Пляши!'' - кинулся к письму, выделывая кренделя ногами. Треугольник был толстым. Первым делом посмотрел на адрес, написанный каллиграфическим почерком. Так писал только отец. Екнуло сердце: жив, батя! Но письмо было от среднего брата Сашки, а внутри - от мамы и сестренки Маши. Лейтенант, наблюдая за моим лицом, и видя удовлетворенное выражение, не стал мешать своим присутствием.
В письмах изливали радость моего воскрешения, надеждой скорой встречи, писали о себе, что живут они в городе. Саша по инвалидности демобилизовался, работает бухгалтером, недавно женился, а сейчас все ютятся в небольшой квартире большой семьей: он с женой Ниной, мама, сестра Маша. Надя с дочерью Аней и ее братом Леонидом живут отдельно. Брат Василий, воевал в Манжурии с японцами и сейчас в звании лейтенанта там командует взводом. А папа, как ушел на фронт в 1942 году, так до сих пор ни слуху, ни духу. Ответили из части, что пропал без вести.
Письмо меня обрадовало. Жаль было отца. Где он, бедняга, мучается сейчас? Может быть, подобно мне, прошел лагеря смерти и погиб там, а может и убит в бою.
Главное - Надя и дочурка живы - здоровы, живут сами, без постороннего. Значит - еще не вышла замуж. Прочитал несколько раз письма в надежде найти хоть какой-нибудь намек о ней, но кроме ''живут отдельно'' - ничего настораживающего не возникло. Кроме мысли: почему же нет письма от нее и ее родных? Но вскоре все разъяснилось. Через день получил и от Нади письмо, в котором она сообщала о радостном известии от меня, потрясшее ее и моих родных неожиданностью.
Оказывается, мой тесть - Иван Терентьевич - жив и здоров. Даже в суровое время остался верен своему стремлению - дать образование своим детям, сделать их свободными людьми. Учил их в сельской школе, а затем и в городе. В последний год войны направил своего сына Леню в Буденновск закончить среднюю школу, а затем, устроить и в институт. Благо, в городе жила его дочь Надя, которая и приютила у себя брата. Отцу было легче помогать дочери и содержать сына в период ученья. Леня на выходные дни уезжал домой ''подхарчиться'' и привозил оттуда продукты на неделю.
И вот, как пишет Надя, в один из понедельников, рано утром, когда она еще спала, вваливается брат и с порога хаты кричит:
- Что ты дрыхнешь, соня?! Быстро вставай!
- Отстань! Дай еще немного поспать! - отмахивается от брата сестра.
- Тут такие события произошли, а ты спишь! - не унимался Леня.
- Какие события? Что случилось?
- От Вани письмо получили. Живой он! - и показывает тонкий солдатский треугольник.
Я подумала, что брат разыгрывает меня, спокойно поднялась взяла письмо, посмотрела на адрес, почерк как будто твой, подумала, что это старое письмо, начала войны, только что нашедшее своего адресата. Хотела уже отдать его брату, но обратила на почтовый штамп: декабрь 1945 г. Тогда меня будто током ударило: развернула, прочла коротенькие фразы: ''Я, жив, здоров! Подробности - позже. Ваш Иван''. Тогда до меня дошло, что письмо написано совсем недавно. С криком ''Ваня жив!'' я в ночной рубашке, впопыхах сунув ноги в валенки и накинув на себя пальто и платок, как сумасшедшая с письмом в руке кинулась на улицу и побежала к его родным, не обращая внимания ни на ранних людей, идущих на рынок, ни на распахнутое пальто, ни на холод. Те, видя бегущую женщину, наверное думали, что где-то случилось еще одно горе. Они не знали, что я бежала к свекрови сообщить, что ее любимый сын, а мой муж - ЖИВ!
С криком: ''Ваня жив!'' - я подняла всех с постелей. Потрясая письмом, все кричала: ''Он живой! Живой!''. Свекровь, я, Сашка и Маша, обнявшись, кружились по комнате с криком: ''Он живой! Живой!''.
Своим криком разбудили соседей, которые, узнав о приятной вести, не обижались на нас.
Так весь день прошел в радостном возбуждении. Мои родные тоже безумно рады, что их зять остался жив. У них все благополучно. Погиб только мой брат Коля в конце войны, в Германии. Он 1926 года рождения, совсем был еще мальчишкой.
Письмо было теплое, трогательное, как-то защемило сердце, навернулись слезы от счастья.
Командир взвода сообщил еще один приятный сюрприз: Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25.09.45 г. все учителя подлежат досрочной демобилизации из рядов Красной Армии. Так, что у меня есть шанс скоро быть дома.
В последние дни на меня обрушилось так много положительных эмоций, что вызвало даже какую-то тревогу. Как известно, в жизни всегда после чрезмерной радости наступает полоса несчастий. Это видимо, и предвещало мое подсознательное чувство.
Но я все же написал жене письмо с просьбой выслать мне копию аттестата об окончании педучилища и справку с последнего места работы в школе. Стал ждать этих документов.
Радостное известие получил из дома и Алеша Присяжнюк - единственный оставшийся человек из нашей штрафной команды 1650. Он работал в моем отделении. Алеша, как ребенок радовался полученному письму, повторяя каждому, что его родители живы и ждут его домой. Ему было всего 23 года, но он, не испытав еще пламенной любви, женской ласки, мечтал возвратиться домой, полюбить девушку, народить кучу детей и спокойно жить в кругу родных своих. Спокойно жить среди родных думали многие, но жизнь не всегда учитывала эти желания.
Время шло. Мост продвигался к противоположному берегу. Работали мы споро и качественно. Во всяком случае, моему отделению проверяющие редко делали замечания, принимали работу с хорошими оценками. Особенно отмечали мастерство Алеши Присяжнюка. Руки у него были поистине золотые. Конечно, на работе сильно уставали, но нормальное удовлетворение сделанного сглаживало усталость.
Кормили нас по тем временам сносно. Даже выдавали 100 грамм ''наркомовских'', но молодые организмы и тяжелый труд требовали больше калорий. Особенно ретивые солдаты, в выходные дни потихоньку пробирались на литовскую сторону, где доставали продукты питания. Начальство батальона такие ''походы'' запрещало, но относилось к этому снисходительно, пока в один из зимних воскресных дней не случилась трагическая гибель пятерых солдат батальона. Четверо ''новобранцев'' под командой одного старослужащего тайком пробрались к литовцам, достали продукты и вечером возвращались назад. К вечерней проверке они опаздывали, спешили и скопом ринулись по льду реки. На форватере лед не выдержал груза бегущих и все они оказались в ледяной воде. На крики о помощи кинулись с досками дежурные караула, но было поздно, стремнина утащила людей под лед. Искать тела в замерзшей реке было бессмысленно. В числе погибших был и солдат моего отделения Алеша Присяжнюк. Для меня это был тяжелый удар не только как командиру, но и как человеку, потерявшему близкого человека.
Командиров погибших солдат, естественно наказали, а уход из части без разрешения строго запретили. ''Стрелочникам'' - командирам отделений, в том числе и мне, как и положено на Руси, досталось больше всех. Для меня это было полбеды. Тяжело было писать о гибели Алеши его родителям, которые знают, что он вернулся из плена и ждут его домой. Мое письмо убьет стариков. Написал все, что знал о парне хорошего, его любви к родителям, о желании встречи с ними.
Это была первая ''беда'', которая, как обычно не приходит одна. Вторая случилась в день годовщины Красной Армии - 23 февраля. Наш взвод нес дежурство по батальону. Кроме постовой службы мы еще и патрулировали по территории батальона. В праздничный день все может случиться по пьянке. И действительно, вечером в одном из бараков разгорелась драка. Подвыпившие младшие командиры - старослужащие, стали оскорблять ''новобранцев'' - бывших военнопленных в том, что они паразиты, отсиживались у фашистов, в то время, как другие геройски сражались на фронте. Те не выдержали оскорблений. Завязалась драка. ''Новобранцы'' понимали пагубность для них этой драки, поэтому только защищались, а сержанты, чувствуя свою безнаказанность, молотили их по-настоящему. Ребят избили сильно. Особенно свирепствовал старший сержант кузнечно-слесарной роты. Начальник караула посадил его на гауптвахту ''охладиться''. Тот, пока его вели, вырывался, вел себя буйно, ругал ''изменников'' родины, бряцал своими медалями. В помещении гауптвахты повалился на нары и затих. Думали, что проспится - образумится. Но парень оказался не из таких.
Как обычно, наш лейтенант при дежурстве уходит к себе в комнату, благо, жил он близко от караульного помещения. Я оставался за него и разводящего. Все шло нормально. Перед рассветом развел смены караулов, прилег отдохнуть, как влетает постовой гауптвахты с криком:
- ''Товарищ командир, на выход!''
Выскакиваю и вижу, как в зарешетчатом окне гауптвахты, изнутри человек раскачивает бревном прутья. На мой окрик, арестованный потребовал, чтобы его выпустили из холодного сарая, что он замерз и может простудиться. На мои увещевания, что он арестован за избиение солдат и днем его будут судить, арестованный разразился бранью в адрес начальника караула и его ''прихвостней''. Вести дальнейшие разговоры с таким человеком не имело смысла. Я приказал часовому следить за арестованным и действовать согласно Уставу караульной службы.
- Даже применять оружие? - уточнил часовой.
- ВЫ ЖЕ ИЗУЧАЛИ Устав! - подтвердил я свой приказ, возвращаясь в караульное помещение немного отдохнуть. Но арестованный не давал такой возможности: раскачивал бревном решетку, вытащил прутья и пытался выбраться через окно. На окрики часового арестованный не реагировал, уверенный, что тот побоится стрелять в командира Красной Армии.
Часовой был дисциплинированным солдатом, знал свои обязанности, но, понимая необычность ситуации, снова вызвал меня. Я понимал его состояние, потому, что был тоже из бывших пленных. Проще было бы вызвать начальника караула. Чувство достоинства и обиды остановило меня от этого. Чем мы, бывшие пленные, хуже солдат- победителей? Тем, что воевали в первые тяжелые годы войны, честно боролись за Родину, убили не одного фашиста, отступали, не по своей вине попали в плен? Истинный фронтовик не упрекнет нас в трусости. Только такие, как этот старший сержант, бряцая своими медалями, полученные за боевые подвиги своих частей, не ходивший ни разу в атаку, не убивший ни одного немца, сейчас кичится своим геройством. Так поступают только трусы.
У меня мелькнула шальная мысль проверить его ''геройство''. С возгласом: - ''Арестованный, освободите окно или стреляю!'' - направил в его сторону винтовку. Старший сержант замер в недоумении, но, видимо, посчитав, что его пугают, продолжал свои действия. Тогда я сделал предупредительный выстрел, а затем еще один в сторону стены. Пуля впилась в кирпич, крошки которого брызнули в лицо беглеца. Тот резко дернулся назад, падает на пол, жалобно повизгивая то ли от боли, то ли от страха.
Выстрелы потревожили начальство. Первым прибежал наш лейтенант. Узнав в чем дело, пожурил меня: - Напрасно стрелял. Теперь объясняй начальству твой поступок. Могут быть большие неприятности.
- Слишком обидно было его хамское отношение к нам, - оправдывался я.
- Лучше было бы арестованного связать и для успокоения своего самолюбия избить его. Эта порода людей боится только силу. Ну ладно. Сделанное уже не исправишь. Ты хоть его не ранил?
- Как будто нет.
- Открывай, посмотрим.
Старший сержант лежал на кушетке, укрывшись курткой, не повернув даже головы при нашем входе.
- Арестованный, встать! - приказал начальник караула.
Старший сержант нехотя поднялся, стал по команде ''смирно''. Я облегченно вздохнул: ран на лице не было. Успокоился и лейтенант. Нахмурился, сурового отчитал арестанта:
- Успокоился, вояка? Позор! Грязная одежда, опухшая рожа, воняет дерьмом! Приведи себя в порядок. Скоро будешь оправдываться перед командиром батальона, - повернулся к выходу.
- Ну, гад, я тебе этого не прощу - зло прошипел старший сержант, сверкнул глазами в мою сторону.
- Опасайся его угрозы, - предупредил меня лейтенант при выходе из гауптвахты. - Он постарается сделать тебе пакость. Постарайся быстрее демобилизоваться.
В караульном помещении уже был начальник штаба батальона, интересовался причиной стрельбы.
Лейтенант доложил ему, что старший сержант кузнечно-слесарной роты вчера за пьянку и драку был посажен на гауптвахту. Ночью, разломав решетку на окне, пытался бежать. Действуя по Уставу, мой помощник, командир отделения Яковлев, предупредительными выстрелами успокоил нарушителя порядка.
Успокоенный начальник ушел досыпать. Днем старшего сержанта увели в штаб. Говорят, за этот дебош и другие подобные погрешности, старшего сержанта командир батальона понизил в звании. А я, к счастью, вечером получил от жены долгожданное письмо с документами. Показал их командиру роты, который, узнав от командира взвода об угрозе мне, на другой же день с ними был в штабе батальона, а после обеда я уже оформлял там проездные документы: литер, 2000 рублей отпускных, сухой паек.
По окончании бумажной процедуры, начальник штаба пригласил меня в кабинет командира батальона, показать ему первого демобилизованного из бывших пленных - ''Западников''.
Майор был один. Ответив на мое приветствие строгим взглядом, оглядел меня с головы до ног. Хотя я до этого и старался привести себя в надлежащий порядок, но по выражению лица командира было заметно его недовольство. ''Сейчас начнется разнос'', - мелькнула тревожная мысль, но, к моему удивлению, майор перевел взгляд на начальника штаба.
- Как думаете, товарищ капитан, что подумают дети увидев в таком одеянии своего учителя?
Тот с удивлением смотрел на своего начальника, не понимая значения вопроса.
- Они подумают, что их учитель прибыл не из воинской части, а с лагеря лесоповала, где много времени имел дело с лесными бревнами, от которых вся его одежда покрылась несмываемой смолой сосновых деревьев. Стыдно, товарищ начштаба, демобилизовывать бойца Красной Армии, прошедшего путь солдата от начала до конца войны, да к тому же - учителя, в таком виде. Прикажите снабженцам обмундировать его, как положено. Ботинки заменить кирзовыми сапогами.
- Будет исполнено, товарищ майор! - довольным тоном ответил начальник штаба.
- Куда направляешься товарищ младший сержант? - обратился майор ко мне.
- В Ставрополь, товарищ майор!
- А конкретнее?
- В город Буденновск, товарищ майор!
- Бывший Святой Крест, где белогвардейцы повесили славного кубанского казака-партизана Ваню Кочубея?
- Так точно, товарищ майор! Аркадий Первенцев подробно написал об этом герое гражданской войны. Там, наверное, до сих пор сохранился телеграфный столб, где его повесили, и здание, где его содержали белогвардейцы, а я - учился на учителя.
- Вот как! - удивился командир батальона. Столб остался, а памятник не соизволили поставить! Жаль! Забываем мы героев гражданской войны. Правда, сейчас таких героев миллионы. Всем памятники не поставишь. Для них лучшим памятником будет вечная народная память, как Ване Кочубею.
- Где учительствовал? - после короткой паузы спросил меня майор.
- До призыва в армию, в 40-м году, учил казачат в Ново-Александровском районе, товарищ майор.
- Что ты заладил: ''товарищ майор, товарищ майор''. Считай себя уже гражданским человеком. Садись - указал он на стул - нечего маячить столбом.
- Разрешите идти, товарищ майор, - напомнил о себе начальник штаба, видя затягивающуюся беседу.
- Не спеши, капитан. Сейчас закончим разговор - и обернувшись ко мне, продолжал. - А я, товарищ учитель, тоже кубанский казак, станицы Расшеватской, можно сказать земляк твой. Жаль, что раньше не знал этого. На досуге могли бы побеседовать, вспомнить привольные наши места. Соскучился по родной Кубани, по семье, родным. Завидую тебе, младший сержант. Но скоро, наверное и нас демобилизуют. Вот сдадим мост и поедем по домам. Может быть еще и встретимся. А сейчас, солдат, счастливого тебе пути! Учи наших детей уму-разуму, любви к своей Родине, ты теперь, наверное, понял, как она дорога человеку. Будь здоров, учитель! - встал подал мне руку на прощание, которую я с удовольствием крепко пожал. Это был один из немногих людей, благосклонного отнесшийся к моей судьбе.
- Капитан, - на выходе приказал майор, - завтра отвезите его на станцию, посадите в поезд южного направления, чтобы не мотаться ему при пересадках.
- Будет исполнено, товарищ комбат!
Вечером я тепло простился со своими плотниками - мостовиками, командиром взвода и ротным. Все открыто завидовали и радовались, что я еду домой, к своим родным.

ЭПИЛОГ

На другой день я уже сидел в спальном вагоне скорого поезда ''Калининград-Киев'', идущего через Литву, Белоруссию до столицы Украины. Комендатура станции выполнила просьбу командира нашего батальона, который, видимо, пользовался у них уважением, посадила меня в нужный поезд.
Восточная Пруссия уже дефактно считалась территорией Советского Союза и именовалась Калининградской областью РСФСР, а Кёнигсберг - городом Калининградом, который и связывался прямым железнодорожным сообщением со столицами союзных республик. Такой поезд недавно сформировали до Киева. В этот раз на нем ехали из Германии демобилизованные офицеры и командировочные чиновники ведомств. К ним втиснули и меня.
Поезд шел ходко, останавливаясь только на крупных станциях. В Литве почти не были видны следы военных разрушений. Зато, в Белоруссии города стояли в руинах, в деревнях больше торчало печных труб, а возле них ютились пристанища людей. Железнодорожные станции забиты разномастным людом, который куда-то спешил. С криком и гамом толпы ''мешочников'' и инвалидов-солдат атаковали проходящие поезда, пытаясь устроиться в тамбурах, буферах, на крышах вагонов и уехать в поисках средств существования. Сновали и торговки, предлагая за баснословные цены продукты питания. Послевоенный, 46-й год, был тяжелым, голодным. Война до конца высосала жизненные соки в деревнях. Очередная засуха усилила горе сельчанам. Только карточная система, в какой-то мере, поддерживала жизнь в наиболее важных отраслях народного хозяйства. Но уныния и обреченности не было заметно. Люди были рады концу изнурительной войны, надеялись на скорое улучшение жизни, наступающую весну, новый урожай. Хорошо, что мне выдали сухой паек, не надо было куда-то бежать, отоваривать продовольственные аттестаты или пользоваться услугами торговок, как некоторым моим соседям по вагону.
На Украине война также оставила заметные следы. Сильно была разрушена и ее столица. В Киеве мои попутчики-офицеры, ехавшие домой на Северный Кавказ, помогли устроиться на скорый поезд ''Киев-Баку''. Под стук колес: ''до-мой, до-мой!'', с каждым днем приближал меня к родным местам. Миновали Ростов, Кавказскую, прибыли в Минеральные Воды. Еще один прогон и мне предстоит последняя пересадка на Буденновский поезд.
В Георгиевске распрощался со своими попутчиками, которым предстояло еще ехать в Осетию, Чечню, Дагестан. Вокзал здесь был таким же, каким видел я его до войны, только обшарпан, захламлен, более многолюден военными и ''мешочниками'', которые так же куда-то спешили уехать.
Мой поезд отправился ночью. Маленький паровозик ''Кукушка'' подтащил к перрону несколько вагонов, который сходу атаковали пассажиры с мешками и сумками, Мне, с моим отощавшим рюкзаком, легче было протиснуться в вагон и занять место у окна, чтобы поглядеть на родные степные просторы. ''Кукушка'', чихая и фыркая, как худая кляча, медленно тащила свой груз по одноколейке. Ночная темнота не позволяла обозреть окрестности, только станции, тусклоосвещенные фонарями, кое-как проглядывались. Проползли станции Кума, Маслов Кут, Плаксейка, откуда я после свадьбы уехал со своей Надей на работу, на Кубань. В нескольких километрах отсюда живут её родители.
Поезд останавливался на каждой станции. Замедлил он ход и на остановке ''Минутка'', у большого дома железнодорожного обходчика, где вскакивали в вагон и соскакивали случайные пассажиры и откуда я летом 40-го года, отправился пешком в Преображенку свататься. Как это было давно! И будто вчера я соскакивал здесь на полотно дороги, устремляясь в поисках своего счастья!
Паровозик, сипло гукнув, двинулся дальше. Скоро потянулись кварталы домов окраины города. ''Кукушка'', фыркнув облаком пара, остановилась у перрона вокзала. Звякнули буфера вагонов, предупредив пассажиров: ''Приехали, выходи!''.
Вокзал был таким же, как и 6 лет назад, только облезлым, почерневшим, будто перенесшим тяжелую болезнь. Пассажиры, привыкшие к его виду, двинулись своим ходом к местам назначения. Только я осматривал все вокруг, вспоминая прошлое.
Ни автобусов, ни подвод на привокзальной площади не было, хотя уже было раннее утро. Да они мне и не были нужны. Я уже был дома. Пол Европы прошагал, до родного дома - сам доберусь. Вот куда сначала идти? В дом матери или к жене? Не хотелось обижать обеих. Мать поймет меня, а жена может затаить обиду. С ней мне жить, детей растить. Направился по адресу жены, благо, что жила она ближе матери.
Закинув вещмешок на спину, в шинели, кирзовых сапогах, двинулся я по главной улице города, где все мне было знакомо. Вот здание педучилища, окна нашего класса, где когда-то мы учились с Надей Постольник, дружили, любились. Где она сейчас? Что делает? Наверное, еще спит, не ожидая моего прихода. Перед отъездом письмом сообщил о выезде, в расчете на задержку в пути, но я обогнал его. Явлюсь нежданно-негаданно. Прошел главную площадь города, на улице Революционной свернул влево, остановился у армянской халупы с номером, указанным в адресе. Зашел во двор. Тишина... Только шарканье моих сапог нарушали утренний покой маленького дворика. Под длинным открытым крыльцом посредине домика виднелась входная дверь, а по обе стороны - по два небольших, темных окна. Через проем невысокого деревянного заборчика крыльца подошел к двери, в раздумье: куда стучать. Какая-то сила толкнула к крайнему левому окну. На мой стук, в комнате, к окну подошла фигура в белом. На вопрос: ''Здесь живет Надя Постольник?'' - фигура метнулась на выход. Подошёл к двери и я. Дверь распахнулась, на пороге стояла полуодетая Надя, с удивлением и страхом смотрела на меня, а затем с криком: ''Ваня!'' - кинулась ко мне, обхватила шею руками, сбив шапку с головы. Бросив рюкзак я тоже обнял жену, прижал к груди. Так стояли, обнявшись, некоторое время, пока до меня не дошло, что ей холодно стоять раздетой на крыльце. Почти внес ее в прихожую. Здесь уже поцеловались.
Наконец-то дождалась! - оторвалась от меня жена, открывая дверь в теплую комнату, где уже стоял ее брат Леня, а на кровати сидела девочка. Обнялись и поцеловались с шурином. Надя подхватила девочку, поднесла ко мне с радостным криком: ''Анечка, доченька моя, это - твой папа! родненький наш! Твой родной папа! Приехал, наконец!''. Девочка удивленно, с недоверием и боязнью смотрела на чужого дядю в шинели, без шапки, которого видит первый раз. Ей часто говорили, что ее папа на войне, показывали его фотографию в военной форме, в пилотке. Там он был молодой, красивый, а этот - большой, в шинели, без шапки, совсем не похожий на ее отца. Поэтому она прижималась к маме, искоса поглядывая на пришедшего дядю, не желая идти к нему на руки и не реагируя на слова матери:
- ''Доченька, - это твой папа! Иди к нему!''
- Не надо, Надя, пусть немного освоится. У ней ведь свое представление об отце. Сейчас я для неё чужой человек.
Надя положила дочь в пастель, мотнулась по комнате наводить порядок. Я снял шинель, повесил, а Леня принес мою шапку и рюкзак. Немного успокоились, расселись, молча смотрели друг на друга, не находя слов для разговора.
- А мы, дядя Ваня, не ожидали тебя так скоро, - нарушил затянувшуюся паузу брат жены. - Не думали, что ты живой и безумно обрадовались, когда получили твое письмо. Когда Надя отправила тебе документы, рассчитывали встретить тебя к лету.
- Так получилось, Леня. Меня демобилизовали раньше срока. Ну, об этом - позже, а сейчас, моя женушка, дай мне умыться, привести себя в порядок и пойдем обрадуем мать и родных, пока они не разбежались по своим делам. А времени для разговора теперь у нас будет достаточно.
- Да, да, дорогой, как мама будет рада твоему приезду. Сколько нам пришлось пережить за это время!
Раздав немудреные подарки жене и дочери, одевшись, всей семьей двинулись к родным: я и Надя - по бокам, а наша маленькая малышка - посередине. Ей уже шел шестой год. Сейчас, узнав, что мы идем к бабушке, девочка уверилась, что я ее сын, а следовательно и ее папа. Маленькое сердечко захлестнула волна радости - вернулся с войны ее папа, которого так ждала бабушка и мама.
Держась за нас своими рученками, поглядывая то на меня, то на маму, как бы снова связывая нас воедино, с гордо поднятой головкой, показывала дорогу к бабушке, которую любила не меньше мамы, так как прожила у ней почти со дня рождения. Внучка хорошо знала к ней дорогу: жила она на улице Октябрьской, рядом с прокуратурой, в полуподвальной квартире двухэтажного дома.
Двигались мы не спеша. Прохожие с любопытством взирали на солдата, девочку и красивую маму, радуясь, что еще одна семья соединилась воедино, а девочка, вертя головку, глядела на них, гордясь, что это она ведет папу и маму к бабушке. Ей наверное, очень хотелось бы, чтобы сейчас её видели подружки, но к ее огорчению, никто из них в столь ранний час не попадался.
Возле дверей квартиры моих родных остановились, решая, кому первому входить. Надя посмотрела на меня внимательно, усмехнулась, заметила:
- А тебе, Ваня, идет военная форма. Ты в ней стройный, подтянутый, красивый. Ты в моем представлении был сутулым, долговязым, в короткой солдатской шинели, в ботинках и обмотках. Когда я смотрела на таких солдат, то слезы навертывались от обиды, а ты, гляди, какой молодец!
- Да и ты Надюша, стала красавицей, а дочка - просто прелесть!
- Правда , Ваня? - с благодарностью и любовью сжала мою руку, подталкивая меня вперед к двери.
Я взял на руки дочь, открыл широкую, расхлябанную дверь прихожей, спустился на две ступеньки, без стука распахнул дверь в комнату. За столом завтракали мои родные. На звук распахнувшейся двери, они, не выпуская из рук ложек, повернули головы в её сторону и уставились на военного с девочкой на руках, закрывающего собой дверной проем. Губы военного шевельнулись, но из его горла вырывался только нечленораздельный звук. Первой опомнилась мама. С возгласом: ''Ваня! Сыночек мой!'' - вскочила из-за стола, кинулась мне на грудь, обхватила меня и дочь, повторяя: ''Родненький мой! Сыночек!''
За ней вскочила сестра Маша, кинулась ко мне с другой стороны. Брат, Саша, вылез из-за стола более спокойно, подошел, обнял меня сзади. Так, обнявшись, стояли мы среди хаты, плача и причитая. К моему горлу подкатил комок, не давая возможности произнести ни слова. Слезы катились из глаз на голову матери. Видя такую картину, заплакала и дочка. Плакала в сторонке и Надя. Только молодая, красивая девушка сидела за столом и с любопытством наблюдала за происходящим.
Первым оторвался от меня брат, вытирая глаза, произнес: - Ну, что мы ревем? Радоваться надо, Ваня живой вернулся, а вы плачете!
- Так это слезы радости, сынок! - оторвалась от меня и мама. - Шесть лет ждали. И вот - радость! Дайте, хотя поглядеть на моего родненького. Какой ты большой стал, сынок! Статный, красивый! Хоть целый, невредимый вернулся?
- Целый и невредимый, мама! - наконец обрел я дар речи, опуская на пол дочь. Снял шапку, шинель, расправил гимнастерку.
- Младший сержант, и без медалей, - как бы с сожалением заметил брат.
- Так уж получилось, братишка. Хорошо, что голова еще осталась.
- На кой ляд нам нужны его звания и побрякушки - возмутилась мать. - Ты-то тоже рядовой и без медалей. Вот только Васенька офицером-то стал.
Брат, поняв свою бестактность, показал в сторону красавицы: ''Это моя жена, Нина Ивановна. Прошу любить и жаловать!''. Нина привстала, подала мне ладошку. От моего пожатия ойкнула, затрясла рукой. ''Нежная куколка'', - мелькнула мысль.
Мать захлопотала, пригласила к столу. Брат достал бутылку вина. Выпили за приезд и встречу, посидели немного. Брат и жена заторопились на работу. Еще существовал военный закон дисциплины рабочего времени. Покинуть рабочее место без разрешения строго наказывалось. Я остался в кругу семьи. Мать все хлопотала, суетилась, желая как лучше приветить сына. Дочь, убедившись, что я на самом деле ее родной отец, не слезала с моих колен.
До вечера рассказывал своим родным о своей жизни во время войны. Пришла тетка Мария с детьми, а к вечеру вернулись брат и жена. Накрыли стол, выставив на него все, что было вкусного в доме, вино и водку. Долго сидели, еще раз слушали мой рассказ о моих похождениях, перемежая его тостами.
Уже поздно вечером я попросил внимания и закончил застолье просьбой:
- Дорогие мои, за годы войны мы прожили тяжелую жизнь. Война, без нашего желания, разъединила семьи, заставила поступать вопреки нашего желания. Хорошо, что она пощадила нашу судьбу. Поэтому к вам у меня одна просьба: не говорите мне ничего плохого о моей жене, Наде. Этим, вы обидите меня, и ее. Если будет нужно, мы сами поведаем друг другу о своих делах.
Меня поддержала мать:
- Правильно, говоришь сынок. И я предупреждаю, если кто из вас будет чернить Надю, тому оторву язык. Особенно это касается тебя, Мария, - обратилась она к своей сестре. - У тебя не язык, а помело: лопочет, что захочет. А ты Ваня, не волнуйся за свою жену. Прожила она с нами 5 лет. Вела себя, как и полагается замужней женщине: соблюдала себя для мужа, сберегла дочь для отца. А сделать этой, дорогой сынок, молодой, красивой женщине в условиях военного времени очень трудно! За это время я полюбила ее, как родную дочь, удивлялась её вере в твое возвращение. У меня к вам одна просьба: любите друг друга, живите счастливо, растите детей. Не знаю, где ваш отец, вернется или нет он домой, но я буду ждать его всегда. У меня только и остается - ждать мужа, радоваться счастью детей моих, нянчить внуков.
Надя с благодарностью смотрела на мать, радуясь, что ей попалась такая добрая и разумная свекровь. Повезло и мне с тещей, которая всегда меня защищала, любила зятя.
Выслушав напутствие матушки, выпив на посошок, разошлись по домам. Прошел не один день, пока мы привыкли друг к другу. Прав был Иван Трофимович, заранее предупреждая, что семейная адаптация будет проходить медленно.
Но жизнь брала свое. Дни проходили в житейских заботах. Мои солдатские деньги таяли быстро: булка хлеба стоила 50 рублей, продовольственные карточки давали только работающим в госучреждениях.
С первых дней стал на учет в военкомате, получил паспорт, стал искать работу. В РАЙОНО мне сообщили, что сейчас конец учебного года, вакансий в городских школах нет, могут предложить работу в сельских школах.
С нового учебного года может быть, что-нибудь и появится в городских школах, но гарантии устроиться здесь на работу - малые. Ехать в село ни мне, ни Наде не хотелось. Правда, жена работала не по специальности - кастеляншей в ремесленном училище. Но там стабильно платили зарплату, давали продовольственные карточки. Быть у нее нахлебником, сидеть на шее и ждать осени, - было смерти подобно. Оставалось одно - искать любую работу, вплоть до грузчика. Но и в этом случае, когда узнавали мою профессию, вежливо отказывали.
Так в поисках работы я пробегал до мая месяца. Стал уже отчаиваться и вдруг, случайно, бредя мимо церкви, увидел трафарет-указатель: ''Райпищекомбинат''. Хотел пройти мимо: что я понимаю в пищевом деле? Но ноги сами повернули на спуск к реке Куме, где на ее берегу было несколько строений и хозяйственный двор.
Нашел небольшой домик - контору, а в ней - кабинет директора. Сидел в нем высокий, худощавый, пожилой мужчина по фамилии Хилькевич, по национальности - еврей.
Мне почему-то раньше везло на хороших евреев, которым больше помогал я, чем они мне. Как поведет себя этот? На счастье, директор внимательно выслушал меня, что я учитель, мест в школах нет, в армии был старшиной роты, а перед демобилизацией - плотником-мостовиком, строил мост. Сейчас хожу в поисках работы, хотя бы временной.
- Чем я могу помочь вам, молодой человек? - посочувствовал директор. - Вакантных мест для вас у меня нет. Не ставить же вас подсобным рабочим? Это, не для вас! - немного подумал, предложил: - Нам нужен заготовитель, может попробуете?
- А какие его обязанности? - поинтересовался я.
- Что-то похоже на обязанности старшины роты: обеспечивать наше хозяйство необходимым сырьем, материалами, - пояснил директор.
- У меня другого выхода нет. Постараюсь быть полезным в этой роли, - согласился я.
Так я стал заготовителем Буденновского райпищекомбината. На другой день, получив у завхоза топор, подточив его, уселся перед кучей старых таркал и стал их вновь затесывать для нового использования. Вечером собрал в мешок обрубки, принес первую ''шабашку'' домой сварить обед на день грядущий.
Так я тюкал топором еще дня два. Владеть им научился в батальоне, сейчас он играл в моих руках: таркалины одна за другой перекочевывали из одной кучи в другую. Увлекшись, я даже не заметил, как за моей спиной остановился мужчина, с интересом наблюдая за моей работой.
- Хорошо владеешь топором - похвалил подошедший, вернув меня к действительности. - Где так научился им орудовать?
- В мостостроительном батальоне.
- Новенький?
- Недавно директор принял заготовителем. Вот и заготавливаю таркалы.
- Грамотный?
- Учитель. До войны работал в школе.
- Не гоже грамотному человеку орудовать топором. Хочешь перейти ко мне работать? - в упор спросил меня пришедший.
- А кем?
- Я заведующий городской пекарни Жерлицин Владимир Иванович. Мне нужен экспедитор: принимать хлеб у пекарей и по разнарядке отпускать магазинам. Работа простая, но требует четкость и честность. Один недостаток - работа без выходных в две смены с перерывами между выпечками. В случае чего, я буду подменять, а ты мне - помогать в составлении отчетов. Не люблю я писанину.
Не долго думая, я дал согласие. Вопрос о переводе был решен сразу же. На другой день я был на новом месте работы. Жизнь пошла веселей. Иметь дело с хлебом, в те тяжелые времена, хотя и было опасно, но значительно лучше, чем махать топором.
Владимир Иванович войну прошел до самого Берлина, демобилизовался в звании старшины, член партии. Райкомом партии был назначен заведующим вновь созданной в городе пекарни, которая обеспечивала весь город хлебом. В те времена - это был ответственный объект. И вот туда-то, по воле случая устроился и я.
Располагалась пекарня на бойком месте, в центре города, возле рынка. Конечно, много было желающих достать или купить по дешевке булку хлеба, поэтому, кроме ведомственной охраны, за пекарней приглядывала милиция: обыскивала пекарей, покидавших смену и всех выходящих и выезжающих с ее территории. Хотя пекарям и разрешалось после смены брать с собой булку хлеба, милиция часто их обыскивала, отбирая лишнее. Так что мне приходилось быть особенно осторожным. Я понимал, что ярлык пленного висит на моей шее, хотя я и не распространялся об этом.
Труд пекарей в нашей пекарне был каторжным. Я удивлялся: ''Как могли выдерживать такую адскую работу женщины? И только ради булки хлеба, чтобы сохранить детей своих от смерти''.
Когда-то здесь были конюшни кавалерийского эскадрона. Их переоборудовали под хлебопекарный цех, склады для муки, дрожжеварочный цех, приемно-раздаточное помещение, а потом построили печи.
Вдоль стен установили большие сосновые корыта, в которых руками женщин осуществлялись все процессы с тестообразной массой. Нужно было за каждый цикл переворачивать руками тонны теста, перебрасывать его на столы, формировать в формы.
Рядом гудели форсунки, накаляя поды печей до нужной кондиции. В цеху было жарко и душно. Для теста это было хорошо, а люди задыхались от духоты. Их халаты, надетые на полуголые тела всегда были мокрые.
Удивление вызывало мастерство и выносливость бригадиров пекарей, особенно маленького, худощавого армянина Нестер Ивановича Тер-Аванесова. Они, получив от заведующего муку, вместе с дрожжеваром, должны были через короткое время превратить ее в качественный хлеб. Надо было одновременно выполнять комплекс операций: следить за подготовкой теста, нагревом пода печей, сроком их загрузки подготовленным тестом в формах, когда можно будет металлической лопатой быстро загружать чрево огнедышащей печи, а затем, определив степень пропечки хлеба, так же быстро вытаскивать горячие формы, освобождая их от хлеба. Ни минуты отдыха, никакого промедления! Пот градом катился с их обнаженных тел, а Нестер Иванович только иногда глотал холодный хлебный квас.
Освобожденные из форм булки раскладывались на стеллажи, при остывании выявлялся весь брак, а затем бригадир сдавал хлеб экспедитору по весу и количеству булок. В таком же порядке хлеб отпускался в магазины, что до минимума исключало хищение муки и хлеба. Этой ''волокиты'', по всей вероятности и боялся Владимир Иванович. Все это возлагалось на экспедитора, так как у заведующего много было других забот: доставить муку, горячее для форсунок, масло для смазывания форм и много, много других дел. Работали мы с ним дружно. Бригады пекарей были нашей опорой. На качество нашего хлеба в те времена не жаловались. Даже жены партийных и советских работников города частенько заходили на пекарню посмотреть на работу пекарей, унести домой булочку горячего душистого хлеба. Их, естественно, милиция не обыскивала.
В конце 46-го года Владимира Ивановича перевели заместителем директора по хозяйственной части, а меня - на его место. Экспедитором приняли армянина Сагиева, демобилизованного майора, бывшего начальника штаба полка. Так бывший майор стал подчиненным бывшего младшего сержанта, да еще и бывшего военнопленного. К счастью, майор был без гонора, не придавал чинам внимания, но оказался не чист на руку: вскоре был уличен в махинациях с хлебом через один из магазинов. Пришлось распрощаться с ним. Прислали женщину, с которой я и проработал до ухода.
За время моей работы дважды проверяло КРУ (Краевое Ревизионное Управление). Отстраняли на сутки или двое меня от работы, сами проверяли цикл хлебопечения от выдачи муки, до раздачи хлеба, проверяли наши отчеты, Проверки были аналогичныи нашим отчетам, подтверждая честность нашей работы.
В марте 48-го года меня вызвал Хилькевич и начал дипломатичный разговор.
- Уважаемый Иван Ксенофонтович, вы уже почти два года честно и добросовестно работаете на нашем предприятии. Большая благодарность вам за это! Недавно меня пригласили в отдел КГБ и сообщили о новом постановлении правительства, согласно которому запрещается работать на руководящих постах в пищевой промышленности и некоторых других предприятиях бывшим военнопленным и лицам, находившимся во время войны на оккупированной территории. Мне приказали уволить вас с занимаемой должности. Я доказывал им вашу честность и добросовестность, но кроме согласия уволить вас по собственному желанию, ничего не добился. Поэтому напишите заявление.
Мне было обидно, но я еще помнил, как после освобождения, мудрый моряк Иван Трофимович, предупреждал меня: ''Даже при самых благоприятных условиях нашего возвращения на Родину, ярлык пленного долго будет висеть на нашей шее'', поэтому свое освобождение перенес стойко.
Еще через некоторое время меня пригласили в отдел КГБ, где я снова увидел свою злополучную папку. Она, как тень, следовала за мной. Мне предложили подробно написать о моих действиях в плену, особенно в концлагерях Германии. Блокнотик был при мне, времени свободного было много и я написал обширную повесть моих похождений. В КГБ с удовольствием читали мое творение, сказав на прощание:
- Хорошо, товарищ Яковлев, можете спокойно работать, только не в пищевых предприятиях, - и даже подали руку на прощание. Такого цинизма я еще не видел. Больше по поводу плена меня никуда не вызывали. Только после 53-го года, после смерти Сталина, я почувствовал себя свободным от тяжести ярлыка.
Жизнь продолжалась. Надо было кормить семью. Снова занялся поиском работы. Какой? В школах снова кончался учебный год - мест не было. Да и желание работать в школе у меня отпало. После моих долгих поисков работы добрые люди посоветовали мне поискать счастья на Прикумском участке ТКООС, в водной организации, где, невзирая на мое прошлое, приняли меня старшим техником по водопользованию. Отсюда, в 53-м году, я уехал учиться в Новочеркасский инженерно-мелиоративный институт, успешно его закончил и снова вернулся на прежнее место работы, связав свою судьбу с водными делами Ставрополья.
Но об этом узнаете в книге ''Водяные''.

На главную страницу

Часть первая. Война

Часть третья.