Часть первая
ВОЙНА

Содержание части первой

1. БОЕВАЯ ТРЕВОГА
2. КАЛЕЙДОСКОП ЖИЗНИ
3. МАРШ К ГРАНИЦЕ
4. PУБЕЖ ОБОРОНЫ
5. ЗЕМЛЯК
6. БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
7. РАНЕНИЕ
8. ГОСПИТАЛЬ
9. КИЕВСКАЯ ТРАГЕДИЯ
10. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ
11. В ОКРУЖЕНИИ


Перейти на:
Сведения об авторе
Главную страницу
Часть вторая. Плен
Часть третья.

БОЕВАЯ ТРЕВОГА

Закончилась самая короткая ночь года. Солнце озолотило верхушки деревьев лесного массива, осветила обширную поляну с вытоптанной травой, солдатской палаткой посредине и ходившими вокруг нее часовыми - караульными, время от времени оглядывающих палатки подразделения, расположенных в лесу, по периметру поляны, между разреженных для этого деревьев.
Было предутреннее время, когда особенно сладок сон людей, тем более солдат, намаявшихся за долгий летний день тяжелых армейских учений. Начинался воскресный день, тихий, солнечный, с бездонным чистым небом, без единого облачка.
Ничего не мешало крепкому сну молодых красноармейцев, уснувших с надеждой на предстоящий день своей тяжелой армейской службы. Крепко спали солдаты в палатках летнего лагеря стрелкового полка.
Щебет и гомон, пробудившихся на заре птиц, не нарушали общей тишины, предвещали хороший солнечный день, а, следовательно, и заслуженный отдых молодым солдатам, недавно поселившимся в этом лесу, ежедневно нарушавшим его тишину и покой своим топотом, командами, криками.
Сейчас сладко спал военный летний городок. Только часовые и охранные подразделения бодрствовали, стремясь не нарушать утренней тишины.
Когда хлопнуло полотнище одной из палаток и оттуда выскочил красноармеец с желтой сигнальной трубой, часовые у палатки, в центре поляны, насторожились, уставились вопросительно на выбежавшего. Но тот не обращая внимания на них, пробежал несколько метров, остановился, торопясь, приложил горн к губам.
Неужели ранняя побудка? - подумали часовые. Горнист, откинув голову назад и, подняв трубу вверх, проиграл сигнал боевой тревоги. Резкие звуки трубы разорвали лесную тишину. Замерли на своих местах часовые, прекратился птичий гам. Воцарилось полное безмолвие. Горнист отнял трубу от губ, набрал в легкие воздуха, снова проиграл уже не спеша боевую тревогу. Ротные дневальные встрепенулись и перебивая рулады трубы, закричали на разные голоса:
- Подъем! Боевая тревога! Подъем!
Ожили, загудели, зашевелились брезентовые палатки. Подобно растревоженным ульям из них стали выскакивать бойцы, на ходу застегивая одежду, надевая скатки шинелей, вещевые мешки, подправляя на ногах обмотки. Приведя себя в порядок, взяв в пирамидах свое личное оружие, поспешно становились в строй на свои заранее обусловленные места. Здесь, окончательно поправляли обмундирование, амуницию, проверяли оружие, ожидали полного построения и команды.
Строились на поляне против своих палаток повзводно, поротно. Командиры отделений всегда придирчиво проверявшие экипировку своих бойцов, следили за временем готовности, подгоняли отстающих, покрикивали на задержавшихся. Старались показать выучку своих подчиненных.
В этот раз они вели себя спокойнее обычного, то ли из-за лучшей сноровки бойцов, скорости и организованности их действий, то ли из-за неожиданности сигнала боевой тревоги. К подобным побудкам и неожиданным построениям бойцы уже привыкли, научились в установленные сроки одеться, с оружием и амуницией построиться.
Часто их среди ночи поднимали по тревоге, учили действовать в экстремальных условиях: быстро одеваться, строиться. После построения и проверки экипировки объявлялся отбой, и солдаты возвращались в казармы досыпать остаток ночи. Иногда совершались учебные марши в несколько километров по бездорожью, проверялась подготовка амуниции, правильность одевки портянок, шнуровки ботинок, намотки обмоток. Недавно по боевой тревоге подняли весь полк и двое суток проводились учения в полевых условиях, с маршем в несколько десятков километров, в полной экипировке. Об этом старшие командиры знали заранее, исподволь готовили бойцов. Сегодняшняя боевая тревога была неожиданной не только для солдат, но и для командиров.
Несколько дней назад было объявлено о предстоящих больших войсковых учениях, приближенных к боевым условиям. В них должно принимать участие высокое военное начальство и недавно назначенный командир корпуса генерал Рокоссовский.
Выход намечался в понедельник, а воскресенье 22 июня, отводился для большого отдыха командного и рядового состава.
До июня месяца 593-й механизированный полк 131-й мотострелковой дивизии, 9-го мех корпуса размещался в казармах военного городка на окраине Новоград-Волынска. Затем его перебазировали в летний лагерь, в пригородный лесной массив, где жизнь, быт и учения были приближены к полевым условиям. Жили в солдатских палатках, готовили еду в походных кухнях, вместо тарелок пользовались котелками. Занятия проводились на свежем воздухе, приближенно к походной службе.
По случаю предстоящих учений многие командиры в субботу вечером отбыли из лагеря в город к своим семьям, родным, знакомым.
Особенно прилежным красноармейцам, сержантам на воскресенье были выданы увольнительные в город. Все планировали провести выходной день по своему усмотрению. В лагере оставались только дежурные командиры, политруки для присмотра и работы с оставшимися бойцами.
На поляне уже выстроились поротно подразделения полка. Красноармейцы нашей роты стояли в строю в полной готовности с личным оружием в руках, в ожидании дальнейших команд. Стояли, ждали команды и младшие командиры. Ждали дежурного по роте политрука Игнатова, в начале тревоги убежавшего в палатку штаба полка. Ждали команды и другие подразделения. В душе бойцов нарастало тревожное чувство. Еще не было случая, когда тревога объявлялась при отсутствии большинства командиров взводов, рот.
Наконец, возвратился политрук роты, встал перед строем роты, подал команду "Смирно" и объяснил ожидавшим красноармейцам, что из штаба дивизии получен приказ срочно поднять подразделения полка по боевой тревоге, ждать прибытия командиров и дальнейших указаний, быть готовым к выступлению в полной боевой готовности.
Приказал разойтись, сложить на своих местах амуницию, оружие и ждать дальнейших указаний.
Вызвав меня из строя, приказал сложить мои вещи и быстро оповестить командира роты капитана Петрова и лейтенанта Лиманцева - командира нашего 1-го взвода, жившего в городе, вне военного городка, о боевой тревоге и срочном возвращении в часть.
- Извини, я вынужден тебя послать, так как ординарец командира роты заболел, а квартиру лейтенанта Лиманцева знаешь только ты. Боевая тревога слишком неожиданна для всех. Видно случилось что-то особое. В городе узнаешь лучше. Беги быстрей.
С политруком роты у меня сложились хорошие отношения. Был я членом редколлегии ротного "Боевого листка", помогал ему в подготовке к беседам. Вчера до позднего вечера оформляли с ним стенную газету. До военной службы он, как и я, был учителем, да и по возрасту он был на три года старше меня. С самого начала мы нашли общие интересы, симпатизировали друг другу и вне официальной обстановке общались не по-уставному.
Сложив свою амуницию, ручной пулемет и принадлежности к нему на определенное место, наказав своему второму номеру - Николаю Бижан, проследить, на всякий случай, за моими вещами, бегом направился в город, до которого было километров шесть - меньше часа солдатского бега. По дороге бежали и другие связные. Ни машин, ни подвод не было видно. Наверно, никто из военного начальства не ожидал тревог и других неожиданностей в воскресный день. Все надеялись беззаботно отдохнуть, заняться личными делами.
Почему же так рано подняли по тревоге весь полк? Что могло произойти неожиданного в воскресный день? - с тревогой размышлял я. - Война?.. С кем? С Германией у нас заключен договор о дружбе и сотрудничестве... О его беспрекословном выполнении недавно писали газеты. Другого противника у нас пока нет. Хотя многие говорили, что основным противником для нас являлся германский фашизм. О его агрессивных устремлениях говорили красноармейцам на политбеседах, предупреждали о грозящей опасности, призывали бойцов повышать боевую и политическую готовность. К боевой подготовке предъявляли все больше требований. К войне готовились спешно. Численность армии увеличивалась, появлялось новое оружие бойцов, воинских подразделений. С начала 1941 года наша 131-я стрелковая дивизия начала преобразовываться в моторизованную. Живая тягловая сила заменялась машинами. Переброска войск должна осуществляться автотранспортом. Был создан 9-й мехкорпус, на базе нашей стрелковой и двух танковых дивизий, которые также должны оснащаться новыми танками, современным вооружением, автотранспортом. Но как говорится - скоро постановления принимаются, да долго они выполняются. Так было с перевооружением Красной Армии. Наша промышленность была еще слаба и маломощна, чтобы удовлетворить в короткий срок потребности армии. Нужно было время, чтобы подготовиться к отпору такого сильного агрессора, как Германия. К счастью, с нею был заключен договор о ненападении и угроза войны отодвигалась. Не ожидали войны в этом году, всячески ублажали немцев, выигрывая время для усиления мощи Армии. А она была еще слаба. Это показала война с Финляндией - маленькой страной с трехмиллионным населением, где в суровый зимний период 1939-1940 годов, в тяжелых боях Красная Армия понесла громадные потери в личном составе, технике. В этой войне все увидели слабую боевую выучку наших войск, устаревшие вооружение и тактику ведения боя, бездарность командного состава, действующего по принципу суворовских времен - "пуля-дура, штык-молодец".
На этом постулате базировалась боевая подготовка красноармейцев. Трехлинейная винтовка Мосина, образца 1891-1931 годов, была основным личным оружием бойцов стрелковых подразделений. Эта винтовка с длинным граненым штыком и станковый пулемет "Максим" были пока единственным надежным оружием российской пехоты. Только недавно стали внедряться полуавтоматические пятизарядные винтовки СВТ, ручные пулеметы Дегтярева, минометы. Автоматы были еще редкостью, так что в войне приходилось надеяться только на штык, силу и храбрость солдата.
К большой войне мы не были готовы. Нужно было время, хотя бы год. По всему было видно, что войны мы не ожидали в этом году. Тогда чем объяснить, что неделю назад наш взвод учебной роты со складов боепитания дивизии получил и перевез в летний лагерь боевые патроны в оцинкованных ящиках, ручные гранаты "лимонки" и запалы к ним, мины к минометам, солдатские каски и медальоны. Все это сложили в палатке, установили постоянный караул.
Говорили, что это необходимо для предстоящих многодневных корпусных учений. Этому мало кто верил из солдат, так как понимали, что боевые патроны и особенно медальоны на ученьях не применяются. Видимо, ожидалась более серьезная операция.
Так рассуждал я, спеша в военный городок. Ход моих мыслей прервал монотонный гуд до этого еще не слышанный. На дороге стояло несколько бойцов-связных, смотревших в небо, где на большой высоте плыли на восток тяжелые бомбардировщики. Чьи, наши, чужие? Отличительных знаков на крыльях не было видно. Летели они спокойно через город. Истребителей не было видно, не стреляли и зенитки.
- Кресты, кресты на крыльях - закричал один из зорких связных. Немецкие бомбардировщики!
Этот возглас подстегнул нас, заставил быстрее продолжать свой путь.
На окраине города жители, задрав головы, недоуменно провожали удаляющуюся армаду самолетов.
В военном городке царило нервозное оживление: пробегали военные, спешили гражданские, у некоторых подъездах домов стояли легковые машины.
На третьем этаже одного из кирпичных домов я нажал кнопку звонка. На возглас: "Войдите!", запыхавшись, влетел в комнату и увидел командира роты уже одетого, окруженного стайкой девушек и плачущей жены.
- Товарищ капитан! Боевая тревога! Вас срочно вызывают в роту! - доложил по всей форме.
- Спасибо! Я уже готов, Сейчас иду.
- Вам помочь. Что-нибудь нести?
- Нет, спасибо. Чемодан сам донесу. А вы предупредите лейтенанта Лиманцева. Он живет на частной квартире в городе. Может еще не знает, что началась война.
- Какая война, товарищ капитан?
- Обычная война. Видимо, фашистская Германия неожиданно, вероломно напал на нас. Вон их самолеты полетели бомбить наши города.
- А где же наши истребители, зенитная артиллерия? Почему их самолеты беспрепятственно летают по нашей стране?
- Видимо, порастерялись наши военные. Бояться провокации. Ждут приказа. Ничего, скоро мы обломаем им крылья, повыдергаем ноги, не дадим топтать нашу советскую землю.
На улице городка стояло уже два грузовика и штабной автобус.
Командир взвода жил в пригороде на "постое". При моем появлении он уже прощался с хозяйкой. На мою попытку доложить - махнул рукой: - Отставить! Знаю! - взял вещевой мешок и быстро зашагал к дороге в лагерь, где нам с трудом удалось втиснуться в кузов проезжающего грузовика, набитого командирами. Все были озабочены неожиданной тревогой, скорыми сборами и проводами. Всех угнетала неизвестность, судьба семей. Но уныния не было. Все были уверены, что, если это война, то наглый агрессор будет остановлен и разбит. Верили в мощь Красной Армии, храбрость и стойкость советских солдат.
В палаточном городке бойцы завтракали, приводили в порядок обмундирование, амуницию, писали письма родным. О нападении Германии знали все. Готовились к маршу на запад, в сторону новой границы, ждали команды на построение.
Командиры рот и батальонов в штабной палатке полка тоже ждали соответствующего приказа дивизии и, не теряя времени, совещались, предлагали маршруты и порядок движения подразделений, обеспечения их боекомплектом, продовольствием неприкосновенного запаса. Командир нашей 131-й стрелковой мехдивизии, Н.В.Калинин, также ожидал указаний из штаба корпуса, где так же ждали соответствующих указаний вышестоящего руководства, а пока ориентировались только на Директиву оперативного пакета, в которой предписывалось немедленное приведение корпуса в боевую готовность и выступления в направлении Владимир-Волынска-Ковеля, то есть - к новому укрепрайону, начатого строительством после присоединения к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии.
Ждали конкретного приказа штаба фронта, округа, одновременно давались указания по материальному обеспечению войск корпусов. Соответствующие службы усиленно работали по оснащению подразделений всем необходимым для переброски войск и ведения боя с противником.
Ждали выдачи боеприпасов и красноармейцы, используя свободное время для своих личных дел. Многие писали письма родным, любимым, сообщали о начале войны, скором выступлении, заверяли в разгроме вероломного врага.
Позавтракав, сел писать письмо и я в Ставрополье, в степной городок Буденновск, где жили мои родители, младшие братья, сестра, любимая жена с полугодовалой дочуркой. Им я писал недавно, подробно сообщал о своей однообразной жизни. О чем писать сейчас - не мог придумать. Писать о начале войны - нет смысла: они об этом узнают раньше моего письма. Писать об уверенности в победе, так же не стоит, так как они надеются на мощь Красной Армии, стойкость и мужество советских солдат. Об этом беспрерывно твердят газеты и радио, часто показывают в кино.
Да кто знает, какая будет война? Вот хотя бы сегодня: летят немецкие самолеты бомбить наши города, а их не встречают наши истребители, не стреляют даже зенитки. "Растерялись, ждут указаний!" - как говорит командир роты.
Совсем недавно, в финскую войну, погибло много советских воинов, ранеными были забиты все госпитали. Так это была маленькая страна Финляндия, с трехмиллионным населением, а здесь Германия, покорившая за два года всю Западную Европу!
Конечно, война будет жестокой. Будут убитые и раненые. Какой будет судьба моя в этой войне - один Бог знает. Не писать же им об этом, не расстраивать. Они и без этого будут волноваться за меня, переживать за мою судьбу.
О войне мне тогда не думалось особенно страшно, видимо потому, что наше поколение еще не переживало ее ужасов и лишений, а локальные войны с японцами и финнами освещалось в розовых тонах. Да и сильна была уверенность в мощи Красной Армии и могуществе Советского государства. Из газет, бесед и лекций мы знали о фашизме, его бредовой идеологии расового превосходства арийцев над другими народами, о стремлении немцев к господству над ними, но были уверены, в солидарности немецкого пролетариата, а следовательно и его армии, Советскому Союзу - первому государству рабочих и крестьян, их гуманности к советскому народу.
Так нам представлялся тогда, в довоенное время, немецкий солдат. Мы не учитывали, что за короткий срок фашизм воспитал у немецкого народа, особенно молодежи, чувство их превосходства, а легкие победы на Западе, порабощение многих европейских государств - уверенности в своем могуществе и вседозволенности.
Несколько позже мы узнали истинное лицо немецкого солдата, а в тот момент у нас было чувство доброжелательности к нему.
В тот день я меньше думал о своем будущем, а больше переживал за жизнь родных, жены, ребенка. Война ведь создает дополнительные трудности в жизни всего народа. Только начала улучшаться жизнь простого народа нашей страны, как нагрянула эта война. Теперь снова придется переживать трудности. Они были еще свежи в моей памяти.

КАЛЕЙДОСКОП ЖИЗНИ

Такие мысли витали в моей голове. Вспомнился двадцатилетний отрезок моей жизни, начиная с детского возраста. Как в калейдоскопе мелькали картинки прожитого.
Почему-то отчетливо вспомнился наш мерин Серко, старенький, умный, одноглазый трудяга, доставшийся отцу от богатого нашего родственника - Гаврюшки Васяткина, за долголетний труд в его хозяйстве. Богач одарил своего батрака не только старым конем, которого раньше подготовил к отправке на живодерню, но и телкой калмыцкой породы, ростом чуть больше козы, но резвой и дикой.
В начале 20-х годов советская власть нарезала отцу две десятины земли в поле под посевы и полдесятины - в пойме реки Кумы для поливных огородов. С этим хозяйством мой отец - Ксенофонт Яковлевич и начал крестьянствовать.
Как каторжники крутились на этой земле мои родители: отец - в поле с доходягой мерином пахал, сеял, убирал хлеба, а мать - в огороде надрывалась, выращивая овощи, растила коноплю для изготовления холстины, а также воспитывала нас - трех огольцов. Жили мы бедно. Своего хлеба не хватало до нового урожая, молока имели от коровы, как от козы не больше трех литров; из живности держали только кур, другое нечем было кормить.
Хотя некоторые и обвиняют бедняков в их лени, пьянстве и бесхозяйственности, я не помню, чтобы мои родители когда-либо бездельничали. Днем трудились по хозяйству, а вечером, согнувшись над керосиновой лампой, отец ремонтировал старую обувь для сельчан, шил сапоги и одежду на заказ. Был он мастер на все руки. А мать по вечерам пряла из конопляного волокна пряжу. Чтобы потом из нее соткать полотно, сшить для семьи одежду.
Только к полночи ложились отдохнуть, чтобы рано утром встать к животным и птице. И так каждый день в изнурительном труде. Только в праздничный день удается им немного передохнуть, да и то условно - выполнять только хозяйственные работы.
Нас, детей, родители рано приучали к труду. Мне, как старшему, вменялось в обязанность следить и нянчить братьев, помогать матери в огороде, рвать и приносить домой лист тутовника для выращивания шелковичных червей, коконы которых мать сдавала, зарабатывая на этом и деньги и мануфактуру. В детстве помогал и отцу в поле. Помню, году в 26-м поехали мы всем кагалом в поле на уборку урожая. Серко с трудом тащил тяжелую бричку. Разместились табором с самодельным балаганом. С раннего утра отец ручной косой срезает стебли пшеницы, а мать вяжет их в снопы, а затем, когда они подсохнут, раскладывает на току тонким слоем в круг, после чего Серко тащит по кругу каменный зубчатый каток, вымолачивает из колосьев зерна. Отец ходит по кругу и вилами переворачивает и перетряхивает солому, проверяет качество обмолота. Чтобы Серко шел по нужному месту, на его спину усаживают меня. Я, как заядлый всадник, дергаю поводья, понукаю коня. Умный Серко понимает меня, принимает игру. За свою лошадиную жизнь он хорошо изучил эту работу, знает где и как надо тянуть каток, в случае чего хозяин ему подскажет. Раньше он ходил без поводьев, а сейчас посадили мальчишку, который и сидеть на коне не умеет, дергает поводьями, понукает, стучит ногами по его старым бокам. Серко подчиняется ему, но следит чтобы сын хозяина не свалился с него и не попал под каток, потому что под монотонный стук катка: тук-тук, так-так, засыпают даже взрослые. Поэтому, умное животное, почувствовав слабость ног всадника, останавливается, смотрит одним глазом на хозяина, который, поняв сигнал трудяги, громким окриком подбадривает сына. Тот вскидывает голову, хватается за поводья, кричит: - "Но, Серко! Чего стал? Работать надо!" Каток снова отбивает своё: так-так, тук-тук, выбивая из колосьев зерна пшеницы. Ради этих драгоценных зерен, хлеба насущного и трудилась наша семья.
Помню, как я без разрешения родителей самовольно пошел в школу, учительница посадила меня на первую парту и я начал учиться.
Вскоре, после этого года, жизнь наша изменилась:
От старости тихо скончался Серко. Еще вечером он отказался от пареной мякины с отрубями: понюхал, вздохнул, улегся на подстилку. "Может ночью поест" - подумал отец, уходя. Но и утром конь лежал в том же положении. При появлении хозяина тихонько заржал, как бы привлекая к себе внимание. - "Что, Серко, тебе плохо? Болит что? - обратился отец к нему. Мерин попытался повернуть к хозяину голову, но уже не в силах был сделать это, в агонии вытянул ноги. Из единственного глаза скатилась предсмертная слеза. То ли старый конь прощался со своей тяжелой долей, то ли жалел своего хозяина, оставшегося без старенького, но верного помощника. Слезы жалости и сожаления катились по лицу отца. Он знал, что купить нового коня он не в состоянии, а без него нельзя вести свое хозяйство. Нужно снова идти в батраки. Но в те времена, богатых и зажиточных крестьян, как их называли - кулаков, как чуждый элемент, репрессировали, отбирали хозяйство, выселяли из села.
Отец уехал на заработки копать каналы в безводные Моздокские степи, а затем в наемную бригаду по строительству жилых и производственных построек в новых овцесовхозах.
Для того времени отец был довольно-таки грамотным человеком: как-никак, до революции окончил четыре класса церковно-приходской школы. Скоро, в период строительства научился разбираться в чертежах, стал бригадиром, затем десятником, а после полугодовых курсовых занятий и прорабом строительства.
Мы с матерью жили в родном селе, а потом за отцом переезжали из одного хозяйства в другое, где мать работала дояркой, а я летом пас свиней, а затем телят, а в другое время года ходил в школу за несколько километров от нашего жилья. Жили мы в совхозах обычно на фермах, вдали от центральных усадьб, лишенные человеческих благ, овощей и даже питьевой воды.
Часто приходилось отцу возвращать нас в родное село, к нашим огородам, артезианской воде. В это время в селе была проведена всеобщая коллективизация крестьянских хозяйств, объединена их тягловая сила, земельные наделы, сельскохозяйственный инвентарь, машины. Нас, как семью рабочего совхоза, в колхоз не вовлекали, но и не запрещали работать. Летом, мне еще мальчишкой, приходилось работать в полеводческих бригадах погонщиком лошадей и волов на сенокосе и уборке хлебов, за что начисляли трудодни, на которых в конце года, как обычно, ничего не выдавалось, так как я не отрабатывал даже свое пропитание.
Голодный, 33-й год, мы переживали в родном селе. Отец был в командировке в Сибири по заготовке леса для совхозного строительства.
Засуха в те времена была невероятная, посевы везде выгорели, скот остался без кормов, а люди - без хлеба. НЕ могло его дать и государство. Начался повальный голод по всей России. Говорят, он был страшнее голодного 1921 года. Люди поели всю живность, которая еще не сдохла, питались корой деревьев, пухли от голода, умирали. Некому было хоронить умерших. Голодала и наша семья. Умер от голода мой дедушка по отцу, его сын Иван. Мать выбивалась из сил, чтобы как-нибудь спасти нас от смерти, дождаться приезда отца. На счастье, он застал нас живыми, забрал в совхоз, где, хотя и скудно, но выдавали по карточкам питание. В дополнении к этому мама стала работать дояркой, а я снова пас телят. Мы постепенно оклемались. Осенью стал учиться в школе и жить в интернате центральной усадьбы. Росли братья, росла сестричка Маша. Нужно было думать и об их учебе, об овощах, воде, которых не было в безводных степях Ставрополья.
Снова вернулись в родное село. Отец устроился работать техником-строителем в Райзо, с окладом 250 рублей в месяц. Для того времени оклад был приличный, но от дома до работы было 10 километров, которые каждый день приходилось отцу преодолевать пешком, так как тогда не было автобусного сообщения.
Теперь мы могли нормально учиться, помогать матери по хозяйству, на огороде, при выращивании шелковичных червей. А я, кроме того, летом еще работал в колхозе учетчиком строительной бригады, начислял трудодни за выполненную работу по новым нормативным расценкам.
В 1937 году с похвальной грамотой окончил семилетку. Хотел поступить в Орджоникидзевский технику цветных металлов, но отцовского заработка не хватало на проезд и подготовку к отъезду в далекий путь. Пришлось сдать документы в местное Буденновское педагогическое училище, где готовили учителей начальных классов.
Чтобы немного подработать, все лето трудился учетчиком полеводческой бригады колхоза, километрах в 15 от села. Людей привозили туда на неделю. Там они работали, питались, спали. В выходной день ездили домой помыться, сменить белье. Естественно, в бригаде работали в основном молодые люди и не связанные с детьми и хозяйством колхозники. Всех надо было накормить, устроить их быт. Это входило в обязанность бригадира и учетчика. После трудового дня молодежь веселилась, отдыхала до поздней ночи. В мою обязанность входило поднимать их, направлять на заранее определенную бригадиром работу.
В дополнении к обязанностям учетчика, сельпо поручило мне продавать для работников бригады ходовые бытовые товары: помаду, пудру, гребни для девчат, папиросы, табак для парней, конфеты, пряники и прочие ходовые товары. Одним словом - был коробейником у потребкооперации.
Год выдался удачным. Хлеба выросли обильные. Такого урожая, по рассказам старожил, никогда еще не было. Колхозники воспрянули духом, работали с охотой, огоньком. И не ошиблись. Я, мальчишка, за лето заработал 30 пудов зерна, почти столько, сколько отец намолачивал со своей делянки. Пшеницу мою продали и на базаре купили мне пару ботинок. Меня готовили на учебу, в город. Мать сшила две атласные рубахи - зеленую и красную, отец сшил штаны и перешил свой полушубок на мой рост. За обувью пошли с ним вместе по магазинам города, но нигде не могли найти подходящих туфель или ботинок. Только на рынке попались симпатичные остроносые ботинки. Взяли их за 250 рублей, т.е. все, что я заработал за лето. Дома мать ахнула:
- Да вы же купили женские ботинки!
Охай, не охай - дело не поправишь, не нести же их обратно на базар! Да и денег на новую покупку нет. Так я в атласной рубахе, дамских ботинках поехал в город учиться на учителя. Буденновское педагогическое училище готовило учителей начальных классов для сел и городов степных районов Ставрополья. Приходили туда в большинстве молодые сельские парни и девушки, не избалованные модной одеждой, изысканными блюдами, комфортом жизни. Многие из них и в городе бывали крайне редко. Сейчас собранные вместе, кучковались группами, отделяясь от городских и старшекурсников.
Здание педагогического училища размещалось в центре города. Двухэтажный кирпичный дом с оцинкованной железной кровлей был большим и красивым домом в городе. Располагался он на углу двух улиц и когда-то принадлежал богатому виноторговцу армянину. Стал знаменит этот дом после выхода в свет романа Аркадия Первенцева "Кочубей", в котором описывается, как в этом доме лежал в тифу герой гражданской войны, красный командир, казак Ваня Кочубей, плененный белогвардейцами в прикаспийских степях, а после отказа изменить свои идеалы, отсюда повели его белогвардейцы по главной улице города и в её конце, против православной церкви, повесили красного героя на телеграфном столбе.
В этом здании в 30-е годы было учреждено педагогическое училище по подготовке народных учителей. Здесь же, во дворе, размещались студенческая столовая, в которой за 20 копеек можно покушать, и другие подсобные помещения училища. В городе было два студенческих общежития для девчат и парней, в которых проживали только старшекурсники. Мы, новички, расселялись на частных квартирах. Я, с Ваней Баюрой, Сергеем Зайцевым и еще одним парнем, устроились, за сходную цену, в саманной халупе старого армянина. На наше студенческое существование государство, кроме прочих расходов, платило нам еще стипендию 20 руб. в месяц, что было подспорьем для наших бедных родителей. Для нас же - сельчан, неприхотливых к роскоши, это было богатство, первая плата за будущий труд в школе. Одно слово "студент" - уже поднимало нас в глазах наших сельских сверстников, заставляя серьезнее относиться к себе и учебе.
Наше здание, как будто бы специально строилось для учебного заведения. На первом этаже, за парадным подъездом и холлом по обе стороны широкого коридора размещались двустворчатые двери в аудитории; на втором этаже кроме аудиторий, кабинета директора и учительской, была библиотека и актовый зал со сценой. Я попал, со своими товарищами по жилью, в одну группу, вернее - класс, 1-Б, так как студенческие аудитории ничем не отличались от простых классов любой школы: те же парты, окрашенные по верху черной эмалью и охрой боковых частей, большой черной доской на стене, столом для учителей, установленного между среднего ряда парт и доской. В нашем классе стояло три ряда парт. Мы, с моим однокашником, однофамильцем Сашкой Яковлевым, сидели за последней партой первого ряда. Третий ряд был самый длинный, шел вдоль широких окон, выходящих на главную улицу города. Средний ряд был из четырех парт.
Все места в классе были заполнены, кроме одного - в первом ряду, впереди стоящей парты, против меня.
Почему именно это место не было занято, оставлено специально или просто из-за отсутствия абитуриента, я до сих пор не могу понять и тем более объяснить это случайностью или судьбоносным действием, так как оно (это место) в дальнейшем способствовало большим изменениям в моей жизни.
Занятия в училище начались обычным порядком: приходили преподаватели по разным предметам, спрашивали пройденный материал, вызывали к доске, объясняли новый материал, выявляли знания и способности абитуриентов. Судя по ответам, поведению моих сокурсников, мои познания были значительно лучше многих. Это меня воодушевляло, но не вызывало чувство зазнайства.
С детства я был замкнутым, молчаливым пацаном, стеснялся своей картавости, всегда избегал скандалов, стеснялся девушек, стремился их защитить от нахальных ребят, помочь им в трудном деле. Они ко мне относились естественно, общались без боязни какого либо подвоха. В свои 16 лет из всех знакомых девчат не выделял ни одной. Все они были для меня одинаковы, за исключением наверное Даши Парахиной, моей одноклассницы по Покойненской НСШ, красивой девушке с большими голубыми глазами и лицом, обезображенном оспинками. Она была уже взрослой, чтобы понять пагубное значение своего недостатка, часто закрывала лицо от парней, опуская вниз свои красивые глаза. Была она умница, но с таким недостатком . Мне было жаль ее. В ней мне нравились ее глаза, голубые, бездонные и больше ничего.
Красота и жалость иногда проскакивали в моей душе. Здесь это чувство улетучилось. В своих сокурсницах я видел обычных ординарных сельских девушек, к коим у меня не возникало ни чувств, ни эмоций. Для этого, я, по-видимому, еще не созрел.
Как-то, в первой декаде сентября, на уроке литературы Ивана Григорьевича Писонко, открывается дверь, входит директор училища, что-то спрашивает преподавателя, смотрит на пустующие места за партами, вводит в класс девушку, показывает ей свободное место, уходит. Красивая девушка, в белой шелковой кофточке, синей крепдешиновой юбке, в туфлях на высоких каблуках, повела красивой головкой по ряду парт, слегка улыбнувшись, как бы приветствуя класс, спокойно пошла в мою сторону, цокая каблуками своих туфель по деревянному полу. Подошла, слегка, как мне показалось, кивнула в нашу сторону, села за парту.
Урок продолжался, пришедшая внимательно слушала преподавателя, а я, глядя в затылок - копну каштановых волос, пришедшей соседки, думал, что наш класс пополнился еще одним абитуриентом, отличным от основной массы, своим обаянием: красивой блузкой, юбкой и туфельками, гордой посадкой красивой головки, смелым взглядом красивых глаз. "Видимо, из городских и знатных родителей, - определил я. - Опоздала. Директор сам привел в класс. С простым абитуриентом так не возятся".
Но все оказалось проще. Как потом выяснилось, это была сельская девушка Надя Постольник, дочь рядового колхозника "Парижская коммуна" села Преображенское. В прошлом году окончила Архангельскую НСШ, поступила в Ессентукское педагогическое училище, проучилась месяц, заболела, долго лечилась, а в этом году, летом, работала пионервожатой в пионерском лагере Пятигорска.
В связи с задержкой в его закрытии она опаздывала к началу занятий. Из Райкома комсомола позвонили директору училища о задержке абитуриента Постольник и попросили забронировать ей место в группе.
Директор об этой просьбе подзабыл, а потом спешно исправлял свою оплошность. Мы об этом не знали, поэтому вначале смотрели на опоздавшую, как на особого абитуриента.
Но время шло, мы грызли гранит науки, набирались ума-разума, привыкали к городской жизни, участию в общественной работе училища. Сначала меня избрали в редколлегию стенгазеты курса, а затем и в комитет комсомола. В него же избрали и мою соседку Надю Постольник, комсомольский стаж которой был больше моего, так как она раньше меня закончила НСШ и была на 3 года старше меня, имела большой жизненный опыт и стаж комсомольской работы. В этом отношении я её выделял среди девушек нашего класса.
Она стремилась быть равной со всеми сокурсниками, но все равно выделялась своей статью, поведением, суждениями. К ней я стал больше приглядываться, обращать внимание на её фигурку, ножки, шею и копну каштановых волос на аккуратной головке, так как она всегда сидела впереди меня и я поневоле вынужден был её обозревать. Чем дальше, тем больше возникало у меня желание глядеть на мою соседку, чувствовать ее присутствие, ощущать теплоту ее тела.
В моей душе, порой, возникала неведомая мне ранее истома, желание прикоснуться к её телу.
Это чувство росло, захватывало все мое существо видимо, во мне просыпался мужчина. Но я заглушал это чувство: старался меньше обращать внимания на свою соседку, стал грубее относиться к ней. Она удивилась изменению моего отношения к ней, но по-прежнему, как и ко всем, относилась ко мне, ожидая, как и раньше, помощи в решении задач по математике, в которой она была слаба. За такую помощь она одаривала меня благодарственной улыбкой, которая вызывала в моей душе блаженство. Я влюблялся! Как бы я себя не вел, не сдерживал, это самое лучшее чувство людей вызревало во мне. Как известно, бороться с этим чувством очень трудно. Оно подчиняет человека, заставляет его делать глупости: совершать подвиги ради любимого человека. Любовь - это блаженство, радость, счастье и в то же время - мучения, горе, несчастье!
Этой болезнью заболел и я. Но по своему складу характера стеснялся и боялся признаться в этом любимой девушке. Я понимал, что моя высокая, костлявая фигура с длинными руками и шеей, угловатым детским лицом, атласная яркая рубаха, дамские ботинки на фоне её фигурки, выделялась огородным пугалом. С таким не станет она дружить, найдет себе более элегантного ухажера. Так я сдерживал свои чувства, убеждал себя, понимал разумом абсурдность надежд на взаимность, но сердце или мое естество - душа желали этого. И чем больше возникало препятствий, тем сильнее было это стремление.
Наконец я не выдержал, написал ей записку: "Надя! Деваха ты хорошая! Мне нравишься. Давай дружить!", сунул ей, как будто шпаргалку. Что тут было! Она развернула, прочла, лицо её налилось краской, глаза засверкали. Чтобы не показать своего гнева, она нагнулась к парте и так просидела до конца урока, после чего сорвалась и выскочила из класса.
Сердце моё упало. Я недоумевал о причине её гнева. Оказалось, её обидела фраза "хорошая деваха". Как она после призналась, во дворе, куда она поспешила из класса, она выплеснула свой гнев: "Сопляк! Глупец! Захотел дружить с девахой - девкой! Я тебе покажу деваху!". В класс вернулась уже успокоенная, на меня не смотрела, объявила мне бойкот.
А я сидел, мучился, переживал. Я понял, что сам виноват, запиской оттолкнул от себя любимую девушку. Надя Постольник после этого избегала меня, не разговаривала, отвергала мои шпаргалки. Мои чувства немного поутихли, но, как выяснилось потом, концентрировались, крепли. Происходило это подспудно, без моей воли уже на каникулах, вдали от нее. Я старался не думать о Наде, вычеркнуть её из своего сердца. На занятия приехал успокоенным, как бы излечимый от безответной любви. Занял свое место, на задней парте. Моей соседки еще не было. Она и на этот раз опаздывала. В средине учебного дня она появилась, как и в первый раз, элегантная, красивая. Кивнула мне головой, улыбнулась. Сердце моё ёкнуло, по телу пробежала теплая волна: Надя простила мою глупость!
Наши отношения стали ровными, она не чуралась меня, не отказывалась от моей помощи в математике. На совещаниях комитета комсомола, советовалась со мной, даже позволяла провожать её домой, если заседания задерживались. На прощание пожимала мне руку, что вызывало у меня трепет. Видно было, что рукопожатие и ей было приятным. Это меня подбадривало, придавало смелости. И вот раз, я предложил ей пойти в кино, посмотреть какой-то интересный фильм. Она согласилась. Сидели мы рядом, касаясь друг друга. Я блаженствовал. Мой организм излучал столько энергии, что я опасался, как бы не сжечь свою спутницу. Ей моя аура была приятна, возбуждала ее чувство. Она эмоционально реагировала на содержание фильма: ахала, охала, прижималась ко мне, не возражала, когда я прикасался к её талии, брал за руку. Я горел от блаженства, не замечая ни фильма, ни времени. Из кинотеатра вышли притихшие, так же тихо шли к ее дому, боясь выплеснуть из наших душ чувство радости и единения. На прощание, тихо пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись.
После этого в кинотеатр стали ходить часто, всегда испытывая блаженство. Хотя билеты и конфеты, покупаемые для моей спутницы, отражались на моем студенческом бюджете и заставляли сесть на диету - двадцатикопеечную пшенную кашу, я был бодр, энергичен, счастлив. Радость общения с любимой распирала меня. Так продолжалось до средины 3-го курса обучения, когда неожиданно нагрянула беда. Как-то вечером я провожал Надю. Была она необычайно тихая, разрешила взять себя только под руку. У её дома, Надя, взяла меня за руку, не глядя на меня, тихим голосом обратилась ко мне:
- Ваня, дорогой мой! Я больше не буду встречаться с тобой. Не обижайся на меня. Так будет лучше.
- Почему, Надюша? - в испуге взмолился я.
- Наши встречи становятся опасными. Я знаю, что ты меня очень любишь. Ты мне тоже нравишься. Мне с тобой бывает хорошо. Я боюсь не выдержать твоих ласк и любви, хотя не отвечаю взаимностью. У меня нет к тебе любви, а без нее моя жизнь с тобой была бы мучительна для меня. Пока не поздно, дорогой, давай прекратим наши встречи, останемся хорошими друзьями. Может быть в будущем полюбит тебя хорошая девушка и я найду любимого человека.
Все это она проговорила тихим, дрожащим голосом, четко, опустив голову.
Я, пораженный таким жестким, но честным признанием, поняв смысл, мог только вымолвить:
- Но, Надюша, любимая моя, я не могу жить без тебя!
- Так надо, дорогой, ради нашего счастья, - твердо ответила девушка, чмокнув меня в губы, захлопнула калитку.
Я еще стоял огорошенный и смотрел, как моя любовь, мое счастье скрылась за плотными дверями здания. Опустив голову, смахивая слезы, побрел я в свое общежитие, плюхнулся на койку и так, не смыкая глаз, пролежал до утра. Мои товарищи видели мое состояние, не беспокоили меня вопросами, молча уходили в училище. Поплелся туда и я.
Я понимал разумность и логичность суждений Нади Постольник, но не мог пережить такого резкого разрыва, нанесенной мне обиды. Пожелтевший, осунувшийся, бесчувственный сидел я на своей парте, отрешенный от всего класса.
Из оцепенения меня вывел преподаватель литературы Писанко, задав какой-то вопрос. Я поднялся и, глядя в глаза учителю, четко отрезал: - "Отвечать не буду!". Тот, пожалуй, удивился не моему ответу, а видом озлобленного человека, нашелся только сказать:
- Ну что ж, Яковлев, ставлю вам двойку.
Этот эпизод потряс весь класс. От Яковлева никто подобного не ожидал. Посыпались вопросы: что случилось, почему такой протест? Естественно, я молчал, не мог ничего объяснить и мой товарищ по парте, Сашка Яковлев, уклонялась от разговоров и Надя Постольник.
Аналогичный мой отказ отвечать и на уроке немецкого языка, обеспокоил уже преподавательский состав. В учительской обсуждался неслыханный и неожиданный поступок лучшего студента, умного, исполнительного, члена комитета комсомола, профкома училища. Искали причину такого протеста студента.
Ксения Писанко - жена преподавателя Ивана Григорьевича, сообщила мужу, что Яковлев безумно влюблен в Надю Постольник, но она отвергла эту любовь, травмировала психику парня. Могут быть более серьезные эксцессы. Доложили директору. Тот, опасаясь ЧП, на следующий день пригласил в кабинет Надю Постольник.
Беседа и совет директора училища Владимира Бенедиктовича Петрова благотворно подействовали на Надю Постольник.
Уже на другой день она, как бы между прочим, обратилась ко мне:
- Ваня, давай сегодня позанимаемся вместе. Помоги мне разобраться по алгебре.
Вечером, как и раньше, мы сидели вдвоем в пустой аудитории, вместе готовили домашнее задание, а после я ее провожал домой. Груз тяжелых переживаний спал с души моей.
О вмешательстве в наш конфликт директора Петрова я, естественно, не знал, считал, что Надя бездумно поддалась влиянию своей подруги, нашей одноклассницы, Нины Крикуновой, в доме которой квартировала Надя.
Нина была безнадежно влюблена в красивого однокурсника Васю Романова, встречалась с ним длительное время. Василий не отвечал ей должной взаимностью и недавно заявил Нине о бесполезности их встреч. Зная о моей любви к Наде и отсутствии у ней адекватных чувств, завидуя подруге, Крикунова убедила ее перестать встречаться со мной, пугая возможными последствиями.
Надя, послушавшись подругу, объявила мне отставку, не предполагая трагических последствий. Разговор с директором отрезвил её, заставил изменить свое решение. Значительно позднее я узнал, что так это и было.
Наши отношения с Надей восстанавливались, она душевнее относилась ко мне. Оживал и я.
В начале марта 40 года нам объявили, что в связи с острой потребностью учителей в сельских школах, часть лучших студентов выпускного курса будут направлены в районы края на длительную учебную практику с обязательной сдачей экзаменов по ее окончании. Вывесили списки практикантов, в числе которых были я и Надя Постольник. Практики я не боялся, но очень хотел попасть с Надей в один район, быть ближе к ней.
На другой день в кабинете директора шло распределение практикантов по районам. Я ждал пока пройдут мои одноклассники. Не успел закрыть за собой дверь кабинета, как директор объявил:
- Яковлев, можете идти! Я вас назначил в Новоалександровский район, вместе с Постольник!
Обрадованный таким вниманием, я выскочил из кабинета поделиться приятной новостью с Надей. Оказалось, что в этот район направлялось семь девчат и я. Мне, как старшему группы, вручили все требующие документы и мы уже вечером поездом ехали к месту назначения, в казачью станицу Новоалександровскую, районный центр этого же наименования, входивший в состав Ставропольского края. Станица была большая, богатая, многолюдная, с рестораном и гостиницей, где мы благополучно разместились.
На другой день, пока девушки приводили себя в порядок, я поспешил в районный отдел народного образования - Районо. Меня приняла небольшая пожилая, но подвижная женщина, согнутая то ли годами, то ли грузом школьных забот. Взяла документы, прочла, хмыкнула: "Семь девок, один я!" - Лучше было бы наоборот. Нам парни нужны! Но и за это спасибо". Посмотрела на меня внимательно, оценивая мои достоинства. Я старался быть внушительным в своем дешевом костюмчике, при галстуке, надетом ради этого случая. Немного подумав, она приказным тоном вынесла свое решение:
- Всех ваших девушек я направлю на села и хутора района, а вас оставлю в райцентре. У нас недавно скончался от инфаркта старейший учитель, оставив строенный класс переростков. Хочу поручить этих детей вам, доучить их до конца учебного года. Не знаю, справитесь ли вы с этой задачей, уж больно молоды вы. Но выхода у меня нет.
Я слушал её, но меня беспокоили не подростки, оставленные умершим учителем, а распределение наших девчат по хуторам, особенно моей Нади. Замирала душа, когда представлял ее одну в чужом хуторе, вдали от меня. Долгая разлука пугала меня, поэтому, не долго думая, я выпалил:
- Я согласен заниматься с переростками, только у меня есть просьба: оставить Надю Постольник в райцентре.
- А что, она ваша жена? - с интересом посмотрела заведующая на мое покрасневшее лицо.
- Да! - подтвердил я. - Мы недавно женаты.
- Это уже хуже, но что-нибудь придумаем.
Приглашайте своих девчат. Будет направлять их по школам.
Одноклассницы уже ждали меня, вопросительно уставились на меня, ожидая сообщений.
- Сегодня всех нас распределят по школам района, сейчас заведующая будет беседовать с каждой из вас.
Гурьбой повалили в Районо, благо оно было недалеко от гостиницы. В кабинете заведующей расселись на стульях. Заведующая внимательно осмотрела каждую, то ли определяя их учительские способности, то ли определяя среди них замужнюю. Не желая ошибиться, вызвала: - Постольник Анастасия Ивановна.
- Надя поднялась. Заведующая еще раз осмотрела её, удовлетворенно повела глазами в мою сторону, проговорила: - Вы будете вести второй класс в начальной школе районного центра. Здесь же будет работать в другой школе ваш одноклассник Яковлев Иван. Остальные будут распределены по школам района. Вот вам список школ и поселков, сами договаривайтесь, кому куда ехать. Против каждой школы запишите свои фамилии. Сегодня же получите направления и выедете на места работы.
Девчонки в приемной Районо, решали куда лучше поехать, а мы с Надей вышли на крыльцо, где она в задумчивости спросила:
- А почему, Ваня, заведующая не спросила моего желания, а оставила меня в райцентре?
- Это я ее попросил не разлучать нас. Боялся, что тебя могут направить в захолустье, к казакам и ты там будешь мучиться, а я тут переживать. Я сказал, что мы женаты.
- Как ты смел говорить об этом, не спросив меня! - взорвалась Надя, сверкнув в ярости глазами. Впервые я видел яростный ее взгляд и порядком струсил, стал подбирать слова оправдания.
- Видишь, это вырвалось у меня неожиданно. Я хотел лучше для тебя. Знаю как бедовала бы ты там. Что касается нашего замужества, то, если ты хочешь этого, пусть мое признание будет фиктивным. Мы будем встречаться, как и раньше, а поженимся, когда получим направления на постоянную работу, что бы нас не разъединили, Если ты, конечно, захочешь.
Такое объяснение ее успокоило, наши девушки тоже не знали о моем признании заведующей, полагая, что Надю она оставила в райцентре по моей просьбе и признании любви к ней. Инцидент закончился благополучно юридически, но фактически он имел продолжение, Дело в том, что за квартиры, которые мы снимали, платило Районо. Считая нас мужем и женой, заведующая Одинокая, определила нам плату за одну квартиру на два человека. Пойти на попятую, признаться в своем вранье, я не мог, не хотела этого и Надя.
Оставалось искать общую квартиру и там уже улаживать наши отношения. Такую квартиру мы нашли у казаков, стариков Кобозевых, представившись близкими родственниками. Нам в горнице предоставили металлические кровати с перинами, одеялами и пастельным бельем. Так началась наша совместная жизнь у стариков, а скорее - притворство мнимых родственников.
Правда, мы были так загружены работой, что думать об этом не было ни времени, ни желания. После завтрака уходили в школу, в обед возвращались усталые, издерганные. Немного отдохнув, садились за проверку тетрадей учеников, подготовку к очередным занятиям. Только поздно вечером я мог тихонько приблизиться к кровати своей возлюбленной, но она не позволяла долго засиживаться у ней, выпроваживала на мое место, боясь пересудов стариков. Моральные и физические нагрузки были большие для нас - "салажат".
Особенно тяжело было мне. Переростки основательно выматывали мои силы. В стране существовал строгий закон об обязательном начальном образовании молодежи, без которого ребят даже не призывали в армию, заставляли учиться. Всех второгодников, третьегодников, уклоняющихся от учебы, определяли в специальные группы, выделяли отдельные классы и опытных учителей. С таким контингентом пришлось заниматься и мне - практиканту.
В большом классе сельской школы размещались парты в три ряда, на которых сидели ученики 2-го, 3-го и 4-го годов обучения, 10-15 летнего возраста, отчисленных ранее из школ по разным причинам и собранных со всей станицы. Были они не глупые ребята, но слабо подготовленные, разбалованные улицей. Знания осваивали с трудом и большой неохотой.
Работать с ними было чертовски трудно. Я сильно уставал не столько от подготовки к занятиям, проверкой тетрадей, сколько самим процессом занятий. Как челнок мотаешься от одного ряда парт к другому: объяснить урок, дать задания одним, переходить к другим, а от них - к третьим и так вертишься 4 урока.
Работа была адская, напряженная, без правил и соответствующих указаний. Не знаю, как работал с этими детьми старый учитель, мне же пришлось применять свой метод обучения и тактику поведения, т.е. учиться работать с такой категорией детей.
Особенно раздражало поведение учеников, их разговоры, шлепки, порой драки, а особенно бессмысленные, провокационные вопросы, задаваемые с целью помешать занятиям, вывести из терпения учителя. Особенно усердствовал в этом здоровенный, чуть ли не моего роста, пятнадцатилетний четвероклассник Кобозев. Он верховодил всем классом, был заводилой и инициатором всех проказ, ненавидел учителей, стремился причинить им больше неприятностей, унизить перед учениками. За это его исключили из школы. Этот верзила довел до инфаркта, бывшего до меня, старенького, уважаемого учителя.
В первые дни он вел себя смирно, прилежно учился, видимо, приглядывался, изучал, выискивал мои слабости. Постепенно стал активизироваться сначала в вопросах, затем во всевозможных каверзах, воздействуя и привлекая к этому своих соучастников.
Я его заметил сразу, постарался наладить хорошие отношения, основательно объяснял его вопросы, прощал мелкие нарушения дисциплины. В общем, поступал согласно инструкции: по человечески относиться к ученикам, меньше их наказывать, воспитывать добрым словом и ни в коем случае не рукоприкладствовать. За это в те времена уголовным кодексом определялся двухлетний срок тюремного заключения. Это знал и мой ученик, поэтому действовал нагло, целенаправленно против нового учителя. Пришлось и мне принимать более радикальные меры: ставил в угол, выгонял из класса, посылал за родителями. Все это было ему привычно, испытаны методы воздействия на учеников.
В один из мартовских дней он меня допек, не выдержали мои нервы. Нарушая все инструкции, за шиворот дотащил, упирающегося хулигана до двери, вытолкнул его из класса с требованием не появляться в школе без матери. Но он не ушел, а стал систематически открывать дверь, кривляться, строить рожки, мешал заниматься. Дважды я его урезонивал, но бесполезно. Наконец не выдержал, встал возле двери и, когда он высунулся, схватил его за грудки, втащил в класс и влепил ему оплеуху. Удар был для него неожиданный. Парень еле удержавшись на ногах, отлетел к доске и оторопело глядел то на меня, то на учеников, как бы привлекая их в свидетели. Класс замер, глядя на своего поверженного предводителя.
- Вон из класса, чтобы духу твоего здесь не было! - заорал я, не давая парню одуматься, схватил его за шиворот и снова вытолкнул за дверь. - Так будет с каждым, кто нарушить дисциплину и будет мешать занятиям! Понятно? А сейчас продолжим занятия.
Стояла напряженная тишина, затем послышался вздох, ученики задвигались, подготавливаясь продолжать урок. Надо было заканчивать учебный день, а в моей голове роились беспокойные мысли о противозаконном избиении ученика, постыдном поступке учителя. Пахло уголовным делом. Я понимал, что об этом скоро станет известно, против меня возбудят уголовное дело и тогда прощай учительство, возлюбленная, друзья. Решил после уроков пойти в Районо, самому рассказать Одинокой.
Но идти к ней не пришлось. Не успел закончить занятия с притихшими и испуганными детьми, как в школу нагрянула комиссия во главе с начальником милиции, заведующей Районо, Кобозевым со своей матерью.
Оказалось, пострадавший побежал в милицию, где со слезами пожаловался, что его ни за что избил учитель при всем классе и выгнал из школы. Милиция сразу же созвонилась с заведующей Районо, послала за матерью пострадавшего и все этой компанией прибыли для расследования инцидента. Следствие вел начальник милиции.
Пострадавший старался доказать свою неправдоподобную версию, рассказанную в милиции, но под неопровержимыми доводами класса истина была восстановлена. Ученик признал свою вину перед учителем и вранье в милиции, а ученики подтвердили, что подобные действия Кобозева проводились ежедневно против учителя. Его мать при всех поблагодарила меня за строгость по отношению к сыну "Это первый учитель, проявивший "отцовскую заботу" к моему непутевому сыну. Без отца растет. Замучил меня, от рук отбился, - жаловалась она комиссии.
Было решено исключить его из школы, заставить работать в колхозе. Я попросил комиссию оставить Кобозева в школе, напомнив, что случившийся инцидент напоминает метод Антона Макаренко, положительно воздействующий на подобных подростков. Пообещал, что четвертый класс он окончит благополучно. О Макаренко в те времена знали многие. Зачитывались его "Педагогической поэмой". Может быть поэтому начальник милиции категорически утвердил:
- Быть по сему! Пусть доучивается! А если будет пропускать занятия, нарушать дисциплину, будем бить не по щекам, а сечь плетью при всем народе на майдане.
На другой день я назначил Кобозева старостой класса, своим помощником по соблюдению порядка. Это возымело положительное действие. Мой "помощник" ревностно следил не только за дисциплиной, но и подготовкой учениками домашних заданий, сам стал прилежно учиться. Дела пошли успешно. Год закончили благополучно. Все четвероклассники, в том числе и Кобозев, сдали экзамены и получили свидетельство о начальном образовании, а я заработал репутацию способного учителя, хорошую характеристику по производственной практике и предложение занять в новом учебном году пост зав. учебной части во вновь организованной НСШ, в хуторе Красно-Червонном, где я и проработал с женой до призыва в армию.
Закончив практику, получив заработанную плату, довольные мы вернулись в педучилище. Экзамены сдали благополучно. Мы с Надей вели себя, как и до практики, о нашей совместной жизни не распространялись. Да это, наверное, никого не интересовало, так как выпускникам было не до нас. Они были заняты своими проблемами по трудоустройству. Нашему назначению работать в НСШ такого богатого района они завидовали. Только директор педучилища, Петров, при вручении мне характеристики для поступления в институт признался:
- Я доволен вашей практикой. Судя по характеристикам все вы достойно защитили честь училища, труд его педагогического коллектива. Первый случай в моей практике, когда выпускников педучилища направляют преподавать в неполно-среднюю школу. Рад за тебя и Надю Постольник. Желаю вам счастливой жизни и плодотворного труда, а тебе поступить в педагогический институт! Кто знает, может быть через несколько лет в этом кабинете будет сидеть не Петров, а Яковлев. Я поблагодарил умного педагога и доброго директора.
Новые учителя, получив свидетельство и направления, разъезжались по домам и к месту работы. Домой уехала и Надя, а я, побыв немного дома, поехал в Орджоникидзевск поступать на заочное отделение педагогического института. На счастье, я без особых трудов стал его студентом и ехал домой довольный, что теперь на меня будут смотреть не как на школьного учителя, а преподавателя определенных дисциплин.
Новая работа в НСШ меня беспокоила, особенно должность заведующего учебной частью, но не покидала мысль о нашей жизни с Надей, предстоящим оформлением нашего брака. По пути домой решил заехать к ней в Преображенку, поговорить с ее родителями о нашем браке. От станции километров пять шел до села, нашел её дом, постучал в калитку. Вышла сама Надя, обрадовалась, но вида не показала, поздоровалась, как со знакомым, сказав матери, что пойдет проводить бывшего однокашника, заехавшего к ней по пути, потащила меня прочь от двора.
На мой протест, что я хотел договориться с ее родителями о нашей женитьбе, она поинтересовалась:
- А твои родители знают, что ты хочешь на мне жениться?
- Нет им я еще не говорил, но уверен, они не будут возражать.
- Вот тогда и приходи к нам свататься, а то получается, что ты женишься без их ведома. Мои доводы о нашей самостоятельности, скором отъезде на работу не возымели действий. Надя убедила меня в выполнении обряда женитьбы хотя бы в рамках согласия родителей и, если не свадьбы, то хотя бы небольшого застолья.
С этим я поспешил домой, обрадовал мать с поступлением в институт, предупредил о скором отъезде на работу и огорошил ее сообщением, что перед отъездом хочу жениться на знакомой мне девушке, моей однокласснице. Мать, немного удивленно, но спокойно ответила: - Что ж, нужное дело, сынок! Ты уже взрослый. Тебе решать свои проблемы. Кто она и любишь ли ты ее?
- Люблю ее, мама, и очень! А она дочь колхозника села Преображенского - Надя Постольник.
-Ну, как говорят: счастья тебе сынок! Надеюсь, отец не будет возражать. Только кого же посылать свататься? Времени до отъезда осталось мало.
- Сватать поеду я сам завтра, а в воскресенье сделаем у нас небольшой обед, отсюда уедем на работу. В воскресенье я привезу сюда ее родителей и невесту. Тут и свадьбу справим.
- Так быстро?! Не успеем, сынок, управиться за три дня. Хочется женить тебя по-людски.
- Ничего, мама, особенно не замахивайся на солидную свадьбу. Пригласите только близких на небольшой обед.
Вечером отец поздравил меня с поступлением в институт, поддержал намерение жениться.
Утром я, прилично одетый в свой старый костюмчик с галстуком на белой рубашке, бодро шагал в город на станцию, где поездом доехал до остановки Минутка, а затем полевой дорогой добрался до двора невесты.
Во дворе возилось трое ребят, а на крыльце дома стояла длинноногая девочка-подросток. Увидела меня, юркнула в сени. Вскоре оттуда вышла средних лет женщина с ребенком на руках, спросила меня не особенно дружелюбно: - Вам кого, молодой человек?
- Мне нужен Иван Терентьевич, - ответил я, стоя у ступеней крыльца.
- Его нет, он в степи работает. Будет вечером. А что вам надо? - уже с интересом спрашивала Надина мать.
- Мне нужно поговорить с вами о важном деле.
- Тогда проходите в хату, - показала хозяйка дома на дверь в сени.
Я поднялся на крыльцо, последовал за хозяйкой в сени, а затем в сельскую горницу, где уселся на предложенный мне табурет у стола. На другой стул, не выпуская ребенка из рук, села моя будущая теща, ожидая начала важного разговора.
Я рассказал ей, что мы с Надей вместе учились в педучилище, давно полюбили друг друга, были вместе на практике, направлены на работу в одну и ту же школу, решили пожениться. Сейчас я приехал просить ее руки и вашего согласия на наш брак.
- А Настенька согласна выйти за вас замуж? - без удивления спросила Надина мать, уже с интересом разглядывая молодого, долговязого будущего зятя.
- Конечно, согласится! - утвердительно воскликнул я.
- Ну хорошо. Сейчас узнаем. Настенька! - позвала она дочь, наверное, догадываясь, что та находится рядом, - зайди сюда!
Надя зашла в горницу, оставив дверь открытой, за ней мелькала фигурка любознательной сестры.
- Вот пришел парубок, хочет на тебе жениться, говорит, что ты согласна выйти за него замуж, правда это? - допытывалась мать у дочери.
Та, потупившись, смиренно коротко ответила: - Да, мама!
- Ну, коли ты согласна, то я не возражаю, а решать будет отец. Вечером он приедет, тогда и будем решать о сватовстве - закончила мать, давая понять, что разговор на эту тему закончен и, что бы не обидеть парня, приказала дочери: - Ты, Настенька покорми жениха, может он проголодался, да займи его чем-нибудь.
Один на один я рассказал своей невесте о моем разговоре с матерью, что я обещал в любом случае привести свою суженную в воскресенье домой на свадьбу, откуда и поедем на работу. Времени у нас в обрез. Надя согласилась с ускорением сватовства
Вечером приехал с поля отец. Я сидел в горнице, читал районную газету перед керосиновой лампой и слышал его приход, как забегали женщины, помогая отцу умыться, привести себя в порядок, сообщая по своей вероятности о приходе жениха - свата.
Услышав звук щеколды двери горницы, я поднялся с табуретки, желая встретить будущего тестя с почтением. В комнату вошел среднего роста человек, лет 45-и, в чистой белой рубашке, штанах, видно надетых ради нежданного гостя. Загорелое лицо, утомленные глаза уставшего трудяги смотрели на меня внимательно и с интересом. Подойдя ближе, протянул мне широкую, мозолистую ладонь, крепко стиснул мою руку, как бы проверяя силу и крепость будущего зятя. Без всяких дипломатий знакомства начал он:
- Ну и времена пошли: женихи стали сватать сами, да еще тогда, когда хорошему хозяину не до свадеб! Или что-нибудь случилось, коль такая спешка?
- Да, Иван Терентьевич, так уж получилось. Мы с Надей недавно вернулись с практики, сдали экзамены в педучилище, получили с ней направления на работу в одну и ту же школу. Я только что сдал экзамен в институт на заочное отделение, так что до нашего отъезда остались считанные дни. Мы с Надей давно любим друг друга. Решили пожениться. Надя хочет соблюсти старые традиции - получить согласие родителей, сделать хотя бы небольшой обед. Вот я и приехал к вам сам просить руки Вашей дочери и пригласить вас к нам на обед в это воскресенье.
- Ишь ты, какой прыткий парень! - удивился отец Нади. - А у родителей ты получил благословение на женитьбу?
- Конечно, Иван Терентьевич! Я их предупредил, что женюсь на любимой девушке и с ней уеду на работу. Они согласились, попросили только познакомиться с невестой и ее родителями. Приглашают вас в воскресенье на обед.
- Ты, оказывается не только прыткий, но и самостоятельный: "Предупредил!". А если мы не выдадим за тебя нашу дочь?
От такого ответа я немного опешил, но потом нашелся выпалил:
- Надя говорила, что ее очень любит отец. А, как известно, любящий отец не сделает свою дочь несчастной!
- Ну, что ж, молодой человек, ты меня убедил. Если уж вы решили пожениться по согласию родителей, то я согласен отдать свою дочь за тебя. А сейчас соблюдем ритуал до конца. Мать, а мать! - крикнул он, - Заходите!
Мать и Надя, видимо ждали за дверью, так как сразу же вошли в комнату и остановились перед отцом, который, показывая на меня, обратился к ним, поддерживая ритуал сватовства:
- Этот парубок настойчиво уговаривал меня выдать за него мою любимую дочь, говорит, что иначе она будет несчастной, так как любит его. Правда ли это, Настенька? Ты согласна выйти за него замуж?
- Да, папа! - потупившись согласилась Надя.
- А что скажет наша мать? - обратился отец к жене.
- Воля Божья, отец! Если уж любовь у них, не будем мешать их совместной жизни.
- Та быть по сему! Если бы по старому обычаю, благословили мы бы вас иконой, но вам, комсомольцам, мы с матерью желаем крепкой любви, семейного счастья и больше внучат! - Встал, взял за руку дочь свою, подвел ко мне, соединил наши руки. - Вручаю тебе, зятек, свою любимую дочь Настеньку!
Мать не удержалась, тихо перекрестила наш союз.
- Вот и пропили мы, мать, свою дочку, твою помощницу. Ставь сейчас на стол все, что есть лучшее, отметим это событие - закончил процедуру сватовства простой, но мудрый и добрый крестьянский пахарь, Иван Терентьевич Постольник. Мне повезло: и тесть и теща попались хорошие, душевные.
В этот вечер, в кругу своей семьи, отметили нашу помолвку, скромным ужином с выпивкой.
А в воскресенье, утром, тесть, теща с ребенком, невеста и я сидели утром в ожидании случайной автомашины, чтобы она подбросила нас хотя бы до города. В колхозе с транспортом что-то не получилось. Время шло, а попутных машин не было. Уже подтянуло животы - решили перекусить, вернулись домой. Не успели мы еще взяться за ложки, а теща перепеленать ребенка, как, запыхавшись, прибежал тесть с сообщением, что попутная машина подбросит нас до города, нужно спешить. Раскричался ребенок, теща ехать отказалась. Поездка срывалась, а значит все усилия моих родителей рушились. Решили ехать втроем. Уселись в кузов полуторки, поехали. Только начали успокаиваться после пережитых волнений, как забарахлил мотор. Благополучно проскочили балку Ялгу, а на второй балке, у самого города, мотор заглох на подъеме. Все попытки шофера исправить его были безуспешными. Пришлось идти пешком, а это 15 километров хода, а солнце уже склонилось с зенита. Шли сначала бодро, потом стали уставать, допекало солнце, духота, а главное, наверное, невеселые думы тестя и невесты. Как я ни старался отвлечь их от тяжелых дум, мне это удавалось только на короткий период, после чего мои спутники снова погрузились в свои мысли. Да и было над чем думать. Вся женитьба проходила в спешке, без подготовки, не по-людски.
Тестя, видно, беспокоило неудачное время сватовства - летняя страдная пора, неожиданный приезд самого жениха, по сути желторотого мальчишки, хотя, как будто и толкового, самостоятельного, но новичка в свадебных делах. Отдал дочь не ведая в чьи руки, не зная ни жениха, ни его родителей. Понадеялся на разумный выбор дочери. У него до сих пор саднило в душе от поступка его старшего сына Василия, когда тот еще сопливым мальчишкой уехал из дома учиться в ремесленное училище, стал на квартиру к молодке с ребенком. Она была на 10 лет старше его, обкрутила пацана, женила на себе. И теперь сын, поняв свою ошибку, мучается с нелюбимой женой и чужим ребенком. Сейчас жених попался дочери, но Бог знает, что из себя представляет, какие там сват и сваха, как будет жить с ними дочь его?
Наверное и об этом думал тесть, желающий детям своим лучшей доли. И сегодняшний день начался неудачно: долго не было попутки, поломка машины, пеший ход в полтора десятка километров, опоздание к свадьбе. Да еще неизвестно - кто и как нас ждет сегодня в доме жениха. Может парень и поднаврал - никто нас не ждет. Непохоже... Парень как будто самостоятельный. Мало ли о чем может думать отец, идущий с дочерью на свадьбу длиннющим путем.
Есть о чем думать и Наде.
Она, не в пример отцу, хорошо знала своего жениха, была уверена в его порядочности, честности, радовалась, что наконец-то вопрос замужества решен так, как она и желала. Её беспокоила свекровь, ее характер, как она воспримет сноху. Обычно, сноха и свекровь всегда враждуют между собой. Хорошо, что первое время придется жить врозь.
И сейчас хотела показаться в глазах родных жениха жизнерадостной, веселой невестой. Свои туфли на высоких каблуках она несла в сумке и шла в легких сандалиях. Её не интересовала ни свадьба, ни обед, приготовленный и ожидающий их прихода, её беспокоило самочувствие свекрови, в связи с их большим опозданием.
Наше опоздание беспокоило и меня. Я представлял как переживает мать, посылая братьев на улицу выглядывать наш приход, но поделать ничего не мог. На нашем пути не появлялась ни машина, ни даже плохенькая подвода.
Уставшие, измученные мы подходили к дому. Я заметил на крыльце дедова дома брата Василия. Тот заметил нас, метнулся во двор. Мы остановились передохнуть, отряхнуть пыль. Надя, по женской привычке, поправила копну своих каштановых волос, подкрасила губы, заменила сандалии на туфли.
Встречать нас вышли мать и тетки.
- Что ж вы так задержались, дорогие сваточки? - запричитала мать. - Мы уж Бог знает что подумали!
Узнав наши трудности, она заохала, кинулась наливать нам воды в тазы, чтобы вымыть и остудить ноги. Сама стала ухаживать за сватом, поручив невесту мне.
Немножко отдохнув, я познакомил своих с невестой и её отцом, а их с моими родными. Было их не так много, но больше чем я думал: на свадьбу пришел даже дед Бабряш с женой, бабушка Рящина Татьяна - вторая жена деда Якова, ее сын Егор с женой, тетка Нюрка и Ольга - сестры отца, тетка Мария - сестра матери, моя крестная - Казарцева Мария и мои братья Васька и Санька и сестричка Маша.
Стол был накрыт в комнате. На нем давно уже стояли закуски и выпивка. Мать и тетки постарались на славу. Было здесь и холодное, жаренное и пареное, вино и водка. Все проголодались, ожидая нас. Шумно уселись за стол. Нас с Надей посадили посредине стола. Возле меня села крестная, возле Нади - мать.
Начались, как обычно тосты за жениха и невесту, их родных. Как обычно кричали: "Горько!". Приходилось подниматься, целоваться. Наде это не очень нравилось, но ничего не оставалось, как подчиниться православному обычаю. Ходили даже с блюдом, клали туда пожертвования для молодоженов. Скромный обед вылился в настоящую свадьбу, с музыкой, песнями и плясками. Несколько позже, когда гости уже подпили, пришел мой одногодок Ванька Казарцев, сын моей крестной, с гармонью и весь вечер веселил гостей. Вечером на улице собрались зеваки, посмотреть как женится Ванька Яковлев, поглядеть на его кралю.
К невесте приглядывались и родственники и родные. Всем она пришлась по душе: красивым личиком, стройной фигуркой, обворожительной улыбкой, веселым, открытым характером. Понравилась она и матери. Кроме всего, мать заметила в ней и характер, способность защитить себя, вести себя ровно и достойно со всеми.
Мне наедине она шепотом призналась:
- Молодец сынок, хорошую выбрал себе жену. Мне она нравится. Сошлись характером и сваты. После очередных тостов, насытив желудки едой, вышли они во двор на перекур. Подсел к ним и я, послушать их беседу. Тесть предложил отцу самосад, а отец - папиросы "Север". Закурили папиросы.
Тесть стал благодарить отца за встречу, хороший обед, посетовал на трудную жизнь колхозника.
- Хорошо сейчас живут рабочие и служащие, - продолжал рассуждать Иван Терентьевич - отработал 8 часов, идет домой отдыхать или работать в своем хозяйстве, а в конце месяца получает заработную плату, на которую можно безбедно прожить, а бедный колхозник от зари до зари работает в поле, работает без выходных, за работу пишут ему трудодни, на которые в колхозе в конце года начисляют на них оплату зерном, продуктами, деньгами все то, что осталось в колхозе для раздачи колхозникам. Часто приходится только расписываться в ведомости, радоваться, что еще не остался должен колхозу. Если бы не своё подсобное хозяйство, то хоть совсем помирай. Не хотят работать в колхозе. Бегут из села, особенно молодежь. Остаются только старики да дети. А куда я убегу, без паспорта, с кучей детишек, кто меня примет, пригостит. Так, видно, всю жизнь придется мучиться в колхозе. Рад, что дети устраивают свою жизнь иначе.
Не пойми, сват, что я против колхозов - оправдывался тесть перед сватом, -.они в сельском хозяйстве лучше единоличных наделов, создают условия: механизировав многие работы, облегчая труд крестьянина, вводя севообороты, новые сорта, повышая урожайность, наш колхоз сейчас производит зерна, мяса, молока больше чем раньше. Но беда в том, что всю ее за бесценок забирает государство, крохи остаются для колхозников, а промышленные товары и технику продает колхозу дорого. Так что колхознику ничего не остается на трудодни. И выкручивается он, бедолага, как может: где словчит, где украдет. Разве так можно жить?
- Рабочий и служащий, дорогой сваток, то же не радуются своей жизнью. Да, работают они 8 часов, получают зарплату каждый месяц, но ей всегда не хватает на жизнь. Вот я получаю 250 рублей в месяц. Как будто заработок неплохой. По нашим ценам на продукты для моей семьи достаточно, а купить одежду, обувь уже не могу, слишком большие цены на промышленные товары. Вот покупал сыну обувь. За туфли отдал 250 рублей, весь мой месячный заработок. Тоже приходится химичить, выкручиваться. Сам недавно крестьянствовал, знаю судьбу сельского труженика.
Так беседовали два свата, найдя много общего в своей судьбе.
Поздно вечером закончилась свадьба. Ушли родственники живущие далеко от нас, затем ближние. Стали располагаться на ночлег и мы. Нас, молодоженов, положили в хате, на единственной в доме кровати, а свата - на кушетке в чулане. Отец с матерью и детьми улеглись во дворе, на теплой земле.
Утром, на заре, нас разбудил шорох. Мать, увидев это, в испуге зашептала: "Спите, спите, я только чугунок возьму, завтрак приготовить!".
Надя вскочила: "Я Вам помогу, мама!".
- Лежи, лежи, доченька, придет время - еще напомогаешься. А сейчас зорюйте, родные мои - проговорила мать, покидая комнату.
Надя радостно вздохнула, легла, прижалась ко мне, счастливая, что пришлась по душе свекрови. Счастливые заснули снова. Проснулись когда уже солнце нагрело землю, а у наших подвело животы. Все ждали молодоженов к завтраку. Не было только свата. Надя, в испуге спросила: - А где папа?
- Твой папа, доченька, рано встал, выпил стакан вина и сказал, что пойдет домой к председателю колхоза просить у него денег и продуктов, чтобы сделать ответный обед, на который уже пригласил и нас. Мы советовали не тратиться, но он и слушать не захотел. Говорит: что он хуже нас и ради счастья дочери сделает ответный обед - объяснила ей свекровь.
На глазах у Нади заблестели слезы. Она то знала, что дома у них не из чего приготовить ни свадебного обеда, ни даже накормить жениха и невесту. Она представила себе каких мучений будет стоит для её родного папочки этот злополучный свадебный обед. Надя была уже не рада и свадьбе и затеянного ей ритуала сватовства.
Не напрасны были опасения дочери. Бедный отец спешил скорее добраться в свой колхоз, захватить на месте председателя. На счастье тот еще был в конторе. Запыхавшись, мокрый от пота, Иван Терентьевич ввалился к нему в кабинет с возгласом отчаяния:
- Товарищ председатель, Павел Григорьевич! Помоги родной!
- Что случилось, Иван Терентьевич? Что нужно тебе? - забеспокоился хозяин колхоза поведением своего колхозника.
- Выдаю замуж свою дочь. Только что от сватов, где была свадьба. Теперь я должен сделать ответный обед, а у меня нет даже хлеба. Выпиши, пожалуйста, мне денег, продуктов. Я их тебе отработаю. Не откажи в моей просьбе. Хочу по человечески выдать дочь.
- Ну, это дело поправимое, уважаемый Иван Терентьевич - отвечал успокоенный такой малой просьбой хозяин. - А жених хоть стоящий? - Стоит ради него тратиться?
- Кажись, толковый парень. Как и дочь - учитель. А его отец работает техником-строителем в РайЗО.
- Ну, коли так, выписывай все, что нужно для свадьбы.
Обрадованный отец с запиской председателя побежал в бухгалтерию выписывать муку, мясо, масло, деньги, а затем послал младшую дочь к сестрам просить их помочь подготовить свадебный обед. Через день все было готово к встрече жениха, невесты и сватов.
Пока у тестя шла подготовка к свадьбе, я и Надя готовились к отъезду: укладывал белье, одежду, предметы повседневного обихода. Все поместились в небольшом фанерном чемодане. Мама, как наседка, крутилась возле нас, своих детей, ублажая и напутствуя нас о совместной жизни, вдали от родных. Отец ушел на работу, чтобы просить у начальства транспорт для поездки к сватам.
На другой день ко двору подъехала грузовая машина - полуторка. Ради такого случая, её дали на день отцу. В кузове разместились я, мать, отец и бабушка - мачеха отца. Надю посадили в кабину.
В этот раз за час доехали до Преображенки без поломок и происшествий. Нас уже поджидали приглашенные тестем гости. Познакомились, пошли в горницу, где были накрыты столы. При виде их, Надя сжала мне руку, удивившись обилием стола и выпивки. Здесь как и у нас, были холодные и горячие блюда, ломти мягкого белого хлеба.
Свадебный обед начался как и положено: с тостами, криками: "Горько!", поцелуями жениха и невесты.
До вечера гуляли гости, а нас начали готовить к отъезду, так как мы уже опаздывали на работу, а наш поезд проходил через Плаксейку ночью. У Нади все вещи были подготовлены. Поэтому сборы были короткие, прощание - быстрое. Распрощались, расцеловались с родными. Мы с Надей уселись на бричку и покатили под общий возглас: "счастливого пути!" к железнодорожной станции Плаксейка. В подводе, сидя на мягком сене, Надя, обняв и крепко поцеловав меня, с облегчением подвела итог: - Ну, слава Богу, закончилось сватовство, все прошло благополучно. Теперь не надо прятаться.
На другой день мы были уже в Ново-Александровке, а на следующий день, колхозная телега привезла нас в хутор Красно-Червонный, к зданию сельской школы, где и создавалась новая НСШ, завучем которой я должен быть.
Директор НСШ был уже на месте. Встретил меня хотя и с радостью, но недоумением, увидев мою молодость и, скорее всего, неопытность в работе. Прибыли и некоторые учителя.
Предстояла нам сложная работа - найти место жительства. Колхозные помещения были заняты, а у хуторян их жилье было забито до предела. После поисков, с помощью работников совета, удалось найти уголок у вдовушки Полины, с двумя школьницами. В её небольшом домике были сенцы, передняя комната, третья часть которой занимала русская печь, на которой спали девочки, лежанка, стол, скамейка и пара табуреток; во второй комнате-горнице стояла кровать, стол и трое стульев - обычная квартира сельских жителей малого достатка.
Нам хозяйка разрешила поставить односпальную кровать-шахтерку, выделила матрас, одеяло, подушку, дала согласие готовить у нее на кухне еду, а в горнице - использовать стол для нашей работы. Условия были жесткие, но другого выхода мы не находили, да, особенно, не искали, так как были молоды, неприхотливы в быту и чрезмерно заняты работой.
В школе занятия шли в две смены: начальные классы с утра, 5-й, 6-й и 7-й классы с обеда. Надя занималась со своим классом с утра, а я вел алгебру, геометрию, физику и рисование в старших классах всю вторую половину дня, кроме того, как завучу, часто приходилось работать и с утра, проверяя работу учителей младших классов. Учитывая, что вечером приходилось готовиться к занятиям, проверять задания учеников, спать приходилось урывками.
Первое время мы, прижавшись друг к другу, умещались на своей шахтерке, но позже, когда уже стало опасно тревожить жену, мне пришлось ночевать на полу. Мы были бодры, радовались жизни, с душой работали, верили в лучшее будущее. Наш заработок в 500 рублей вселял надежду на лучшее обустройство нашего жилья.
Все шло хорошо. Ничто не предвещало неприятностей. Ученики нас признали, наши уроки им нравились, хорошие отношения сложились уже с коллективом учителей, руководством колхоза. Об армии я не думал, так как в этом году учителей в армию не призывали, а международная обстановка, после финской компании была более - менее спокойная. Но гроза неожиданно грянула: в октябре мне вручили повестку из военкомата - призывали в армию. За помощью обратился к зав. Районо Одинокой. Все ее усилия остались безуспешными. Вышел указ, отменяющий льготы многим призывникам. Подгребали всех льготников. Комиссия признала меня пригодным к службе. На мою женитьбу и беременную жену не обратили внимания, указав, что юридически я холостой человек. Только теперь до меня дошла наша глупость: свадебный ритуал мы выполнили, а юридически брак не оформили, не зарегистрировались в Загсе или сельсовете. Нас обвинили в сожительстве:
Какие вы муж и жена, если жена живет под девичьей фамилией, в паспорте нет отметок о браке.
Призыв в армию не был для нас трагедией, так как в те времена служба в армии считалась обязательным и почетным делом. Срок службы в два года не был обременительным. Этим я успокаивал свою жену, просил смириться с необходимостью разлуки. Она понимала это, но не могла сдержать себя: беспрерывно плакала, как бы предчувствуя долгую разлуку.
Хорошо, что с отправкой в армию спешили. Вскоре после комиссии, пришла повестка явиться в военкомат с вещами. В школе передал свои дела, попрощался с учениками и коллективом учителей. Провожать меня за околицу пошла моя жена Надя. Обнявшись, шли мы, напутствуя друг друга, целуясь, прощались. Надя плакала. Смахивал слезы и я. Болела душа. Жаль было расставаться с любимой женой, оставлять ее одну в таком положении, среди чужих людей, вдали от родных, без моей помощи, на которую она всегда рассчитывала. Наверное, так же думала и Надя, представляя, как ей будет трудно без поддержки любимого человека.
Так мы шли, говорили, целовались, прощались, пока ездовой не предупредил меня о его присутствии. Крепко обняв и поцеловав на прощание жену, сел в задок одноконной брички, которая потихоньку удалялась от Нади, идущей вслед, обливаясь слезами, не видя дороги. Сидя спиной к ездовому, плакал и я, глядя на бредущую жену. Подвода удалялась, а Надя все шла и шла. Ездовой поехал быстрее. Надя стала удаляться все дальше и дальше. Так я запомнил мои проводы в армию и прощание с любимой женой.
В военкомат я прибыл, как говорят, к шапочному разбору, когда уже комплектовались группы призывников, подготавливались документы к отправке, а новобранцы во дворе военкомата прощались с родными и любимыми. Не было слез и причитаний. Казаки своих парней провожали в армию с песнями, плясками, выпивкой. Служить в армии для них было делом чести и гордости.
Пожалуй, один я ходил там с угрюмым, кислым лицом. Никто меня не провожал, не обращал особого внимания.
Меня быстро оформили, определили в одну из команд и вскоре ее построили и повели на железнодорожную станцию, посадили в вагон, Рано утром мы уже были в Армавире, где всех допризывников разместили в войсковых казармах, постригли наголо, вымыли в бане, продезинфицировали одежду. Здесь же повторно проходили визуальную проверку физического и интеллектуального развития и определение в роды войск. Через день команда из полусотни кубанских призывников, под командой армейских командиров, в пассажирском вагоне проехали реку Дон, Ростов-на-Дону и повернули в сторону Харькова. А через двое суток наша команда, промаршировав по городу Новоград-Волынский, вышли на его окраину в военный городок войсковой части.
Это оказался стрелковый полк дивизии. Нас, всех призывников со средним и высшим образованием определили в полковую школу младших командиров, по окончании которой нужно в должности командира отделения отслужить еще два года, что на год службы больше, предполагаемого мной. Но в армии есть свои законы, которым должны подчиняться от солдата до генерала.
Вскоре нас обмундировали, выдали гимнастерки, шаровары, ботинки и обмотки. В них мы были похожи на длинноногих страусов с длинными шеями и голомызыми головами. Сначала смеялись над своим видом, но позже привыкли и радовались такому одеянию. Фуражки и пилотки придавали бравый вид бойца Красной Армии. Первую фотографию бойца полковой школы в день принятия воинской присяги, выслал жене. Но буквально через неделю после принятия присяги всех новобранцев полка, в том числе назначенных в полковую школу, собрали в отдельную роту, названную "Учебной ротой" 1-го батальона, в которой в течение двухлетнего срока службы из интеллигентных новобранцев должны быть подготовлены средние командиры взводов. Через год обучения в таких ротах, наиболее подготовленные направляются в роты полка на должность помощников командиров взводов, а по окончании срока службы им присваивается звание младшего лейтенанта или лейтенанта и отпускаются в запас, чтобы потом, при экстремальных условиях, призвать их на службу в армию.
Война с японцами и финнами показала громадные потери среднего командного состава, пополнить который в военный период бывает очень трудно. Запасников подобной категории было мало, а военные училища не успевали подготовить подобный контингент даже для действующей армии. Для ликвидации создавшейся диспропорции Нарком Обороны маршал Тимошенко приказал с 1941 года создать в военных подразделениях из призывников со средним и высшим образованием особые учебные роты и другие подразделения по подготовке средних командиров запаса.
Такая рота была создана и в нашем стрелковом полку, где по особой программе из нас, новобранцев, за два года должны подготовить командиров Красной Армии. Как я не хотел посвящать себя военной службе, но из меня стремились сделать военного человека. Я понимал, что международная обстановка требовала укрепления обороноспособности нашей страны, но был доволен, что мне придется служить вместо трех - два года, поэтому к службе и учебе относился со своей ответственностью.
Наша учебная рота ничем не отличалась от аналогичного подразделения полка: одно и тоже обмундирование, ботинки и обмотки, кургузые шинели, еда с общего котла. А программа занятий и требования были более жесткие, разнообразные чем в обычных ротах. С нас требовали более лучшей выправки, физического развития.
Ребята в роте, в основном, подобрались рослые, особенно своим ростом выделялся третий взвод грузинских парней, подобранных один к одному и ростом и голосом. При их пении "Сулико" замирали даже птицы на деревьях. Наша рота была многонациональна: были здесь кавказцы, азиаты, сибиряки, россияне, даже евреи. Все были грамотные, новоиспеченные интеллигентные, но физически слаборазвитые, неуклюжие, не подготовленные к армейской жизни. Младшими командирами к нам назначили бывалых служак, умеющих выбивать "дурь" из любого новобранца, особенно если он грамотнее и умнее своего начальника. Средние командиры были образованные, знающие военное дело люди, но муштру, чрезмерное рвение командиров отделений поддерживали и даже кое в чем поощряли.
Особенно доставалось от старшины роты, высокого, стройного украинца, Василия Шпака, черноусого, с казачьим чубом на красивой голове. Дослужившись до звания старшего сержанта, он остался на сверхсрочной службе. Сам подтянутый, аккуратный, любил порядок и дисциплину, приучал нас к этому, строго наказывал за неопрятно убранную постель, опоздание с построением, плохой заправки солдата, неуставной отдачи чести командиру. Да мало ли к чему не придирался наш старшина.
Он особенно любил строевой парадный шаг. Построит, бывало, роту на обед и гоняет её вокруг столовой строевым, под дробь барабана с песней, пока не добьется полного такта песни и шага.
За непослушание, плохое исполнение его приказаний следовало наказание - бег вокруг столовой, а иногда и "гусиный шаг" - самое тяжелое наказание для солдата, когда одиночный боец или группа усаживалась на корточки и по команде "шагом марш!" в таком состоянии двигались вперед, держа прямо спину и высокого подняв голову. После такой ходьбы долго дрожали ноги у бойцов. За строгость и чрезмерные наказания многие проклинали старшину, но и уважали, понимая, что он стремится научить нас, будущих командиров, атрибутам воинской жизни и быта.
Физической подготовкой в полку, особенно в нашей роте, занимались основательно. Много времени уделялось и боевой подготовке: приемам рукопашного боя, стрельбе, изучению полевых уставов, политзанятиям. "Только вперед! Ни шагу назад! Пуля дура, штык - молодец!" -вызубрил каждый солдат. И на полигоне, и в полевой обстановке нас учили только действиям в наступлении. Как вести себя при отступлении, в окружении мы не знали. Не ведали этого и наши командиры. Подобные действия не были предусмотрены уставами.
Подъемы и марши были частыми. Первоначально нас учили быстро подниматься и одеваться в казарме. За две минуты красноармеец должен выполнить все процедуры и встать в строй. Особенно много времени отнимало намотка обмоток на ноги. Нужно очень быстро намотать на икры ног две двух метровые трикотажные ленты так, чтобы верх ботинок был плотно прижат ими к ноге, а выше икр они крепко бы держались на ноге. Не дай Бог, если намотаешь её плохо и она сползет где-нибудь в дороге, на марше, в строю и сзади идущий наступит на неё, то, в лучшем случае, - выбегай из строя, снова накручивай злополучную обмотку, догоняй товарищей, позорься перед ними. Здорово мучили нас эти чертовы обмотки, но и хорошо выручали при преодолении водных преград, передвижении "по-пластунски". В этом случае они надежно предохраняли ноги от воды, песка, сохраняли их в тепле, в то время, как сапоги приходилось снимать, выливать воду, высыпать песок, менять портянки.
На маршах, в походах мне было труднее чем моим сослуживцам, так как был я пулеметчиком, а они стрелками. Кроме обычной амуниции: саперной лопатки, сумки с противогазом, вещевого мешка за плечами, у меня еще оттягивало плечо металлическая коробка с различными инструментами и деталями к ручному пулемету и тяжелый "Дегтярев". Мой помощник - второй номер, всегда был рядом, нес дополнительные диски к пулемету и время от времени помогал мне нести оружие.
Первоначально такая экипировка казалась тяжелой, но со временем я набрался сил, привыкал, физически креп: из длинного, худого, слабосильного допризывника, на солдатских харчах, при повседневных занятиях физической подготовкой, волчьем аппетите, превратился в крепкого, сильного и выносливого воина. Воинская служба благотворно воздействовала на мое здоровье, физическое развитие. На марше я все реже и реже передавал свое оружие помощнику. Да и он, хитрый украинец, Микола Бижан, предпочитал сам нести свою трехлинейку, не изъявлял особого желания связываться с "дегтярем".
Конечно, об армейских буднях писать домой не полагалось, да и не хотелось волновать родных неурядицами службы. Как все и я писал, что самочувствие хорошее, служба идет нормально, поправился за полгода на 10 килограмм. Не писал даже, что мне предлагали поступить в авиационное училище, но, не желая связывать себя военной службой, отказался от этого предложения, а в апреле месяце под усиленным нажимом политрука роты согласился поехать сдавать экзамены в Московское военно-инженерное училище, где, узнав, что это обычное саперное училище, умышленно провалил экзамены по математике и после откровенного разговора с начальником училища о моем стремлении быстрее вернуться домой в "гражданку" к семье, был снова откомандирован в свою часть. Не писал даже, что был впервые в Москве на первомайском празднике, видел праздничную столицу, ликующих москвичей. Солдата в обмотках, потертой шинели на Красную площадь не пустили, пришлось созерцать со стороны.
Не сообщил домой и о приятной новости, когда в конце мая на полковых соревнованиях ручных пулеметчиков по преодолению препятствий и стрельбе занял призовое место, получил недельный отпуск и звание ефрейтора. Решил приехать домой неожиданно, обрадовать любимую жену и дорогих родителей. Хорошо, что не написал об этом, не заставил их напрасно ждать моего приезда, так как звание мне присвоили, а с отпуском попросили подождать, заявив: "Поедете после корпусных учений", к которым усиленно готовились.
Вот и дождался. Началась война. Теперь дома удастся побывать только после разгрома врага, если останусь жив.
То, что он будет разбит, война долго не продлится - были уверены все, надеясь на мощь и силу Красной Армии.

МАРШ К ГРАНИЦЕ

Все это, как в калейдоскопе, пронеслось в моей голове. А я сидел за столом перед чистым листом бумаги, не зная о чем написать родным, не заметив даже, как возле остановился политрук роты, с которым мы вчера до позднего вечера оформляли ротный "Боевой листок". Он, видимо понял мои затруднения, поэтому посоветовал:
- Не ломай голову, ефрейтор, напиши, что началась война, мы идем на фронт, на защиту нашей Родины и с честью выполним солдатский долг. Пусть будут уверены в нашей победе.
Письмо написал жене примерно в таком духе, добавил немного эмоциональных излияний, приветов родным. Сложил его треугольником, бросил в полковой почтовый ящик.
Специальная команда разбирала и увозила в военный городок палатки и оборудование лагеря. Вскоре последовала команда повзводно получать боепитание и неприкосновенный запас продуктов. Все это было завезено взводом со складов дивизии еще неделю назад и сложено в палатку посредине лесной поляны. Каждому выдали боевые патроны, гранаты, запалы к ним, каски и медальоны. Война стала чувствоваться более реальной, ощутимой. Мы с Николаем Бижаном набивали патронами пулеметные диски, укладывали НЗ, свое барахлишко, патроны и гранаты в вещевые мешки, проверяли амуницию, оружие, готовились к большому маршу.
В десять часов началась передача по радио, выступление Молотова. У репродуктора, висевшего на столбе у штабной палатки, без всяких команд сгрудились солдаты и командиры, задрав головы внимательно слушали Наркома иностранных дел, о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз, попрании договора о дружбе, нарушении международных правил.
Теперь стало официально ясно, что война началась, враг без объявления войны перешел границу и двигается по нашей территории.
После выступления Молотова, на этой же поляне выстроили П-образно полк на митинг, где батальонный комиссар полка передал содержание речи Молотова, призвал бойцов исполнить свой долг - разгромить вероломного врага, уничтожить фашистскую гадину на его земле.
Командир полка объявил о скором выступлении дивизии и полка на запад, навстречу наступающей немецкой армии.
После митинга бойцов накормили сытным обедом, час времени дали на отдых и сборы. Время шло. Солдаты давно были готовы к маршу, недоуменно спрашивали своих командиров: в чём задержка, чего ждем?
А ждали, оказывается, автомашины и транспорт, на котором должны быть переброшены войска на боевые рубежи. Его до сих пор не было и штаб корпуса ничего конкретного не сообщал, ибо сам не знал, как распределить незначительное количество техники, недавно поступившей на базу снабжения, для укомплектования своих подразделений. Дело в том, что 9-й корпус только назывался механизированным. С 1940 года возобновилось интенсивное формирование механизированных корпусов. Такой корпус под командованием К.К.Рокоссовского был создан из 131-й стрелковой дивизии под командованием полковника Н.В.Калинина, 35-й танковой дивизии генерал-майора Н.А.Новикова и 20-й танковой дивизии полковника М.Е.Катукова. Подчинялся он непосредственно Киевскому Особому военному округу, а в начале войны - 5-й армии юго-западного фронта.
К началу войны корпус был укомплектован старенькими танками Т-26, БТ-5 и БТ-7, которые в современной войне не выдерживали тяжелых боевых действий, были уязвимы для немецкой техники. Да и этих танков было чуть больше трети положенного по штату, не говоря уже за автомашины. Их было считанное количество не только в стрелковой дивизии, но и в танковых, а поскольку они значились моторизованными, не было у них и конного транспорта. Время от времени корпус получал боевую технику и автомашины, но в мизерных объемах. Страна не могла быстро удовлетворить потребности армии.
Поэтому руководство корпуса и ломало голову в поисках вариантов быстрейшей переброски войск в приграничные районы, а это ни много, ни мало около трехсот километров.
Наконец было принято соломоново решение: посадить часть пехоты танковых дивизий на броню танков, часть с перегрузкой усадить на автомашины, остальным пешим ходом продвигаться на запад. Это давало возможность выделить часть автотранспорта для стрелковой дивизии. Пока этот вариант решался в штабе корпуса, 131-я механизированная дивизия выстроила своих пехотинцев в длинную колонну на автостраде Новоград-Волынск - Ровно для большого марша. Красноармейцы вынуждены нести на себе помимо личного снаряжения ручные и станковые пулеметы, ротные и батальонные минометы, боеприпасы к ним и все это тащить на себе в такую жару!
Впереди колонны, в авангарде, двигались автомашины разведки, штабные машины, легкие танки и броневики. За ними двигался наш батальон, полк. Сзади полка разместились повозки и машины хозяйственных подразделений. За ними построились другие полки дивизии. Левее наших колонн, по другим дорогам, должны были проходить танковые дивизии корпуса.
Наконец в 14 часов 22 июня колонны солдат форсированным маршем двинулись по автостраде на запад, в сторону Ровно.
С момента объявления тревоги в воздухе мы не видели наших самолетов. Немецкие бомбардировщики пролетали на большой высоте сначала на восток, а затем обратно, после бомбежки наших городов.
Пехота, не обеспеченная транспортными средствами, сначала бодро шагала по пыльной дороге, неся на себе полную солдатскую выкладку. Была она и тяжела и громоздка. На голове у бойца надета на пилотку металлическая каска, на спине висел вещмешок, через одно плечо перекинута скатка плащ-палатки, через другое - шинельная скатка, оттягивали плечи лямки противогазной сумки, а у меня и металлическая коробка к пулемету: на поясном ремне висела саперная лопатка, фляга с водой, подсумки для патронов и гранат, а в руках личное оружие. Более двух пудов тащил на себе солдат по жаре, ускоренным ходом. Самый выносливый боец не мог выдержать такой нагрузки. После часа ходьбы колонны потеряли форму, стали растягиваться. Не помогали подбадривания и понукания командиров. После часового движения сделали короткий привал, немного передохнуть, подтянуться, подогнать лучше снаряжения. Затем снова марш. Красноармейцы понимали необходимость быстрого марша, знали, что впереди наступает враг, приграничные войска ведут с ними неравный бой, гибнут и ждут помощи нашей армии. Несмотря на тяжесть, жару, усталость они все шли и шли вперед.
Прошли старый УР - укрепленный район на старой государственной границе Союза. По сторонам автострады виднелись блиндажи, дзоты и другие полевые укрепления, обсыпанные землей и укрытые маскировкой.
Они были покинуты нашими войсками, вооружение было переброшено на укрепленные районы новой границы. Никто не предполагал, что враг может достигнуть старой границы. Не думали и мы, что очень скоро не только вернемся сюда, но под напором врага будем отступать до самой Москвы.
Поздно вечером нашу команду обогнала большая вереница грузовых машин, посланных руководством корпуса для переброски вперед войск нашей дивизии. Поднять всю дивизию они не могли. Решили перебрасывать её частыми. Первыми погрузили на машину пехоту нашего полка и скорым ходом двинулись по автостраде в сторону Ровно. В городе нашу колонну остановили. Представитель штаба 5-й армии передал распоряжение командирам М.И.Потапова, временно подчинить 131-ю дивизию себе и поставил задачу: выйти на рубеж реки Стырь, занять оборону на восточном берегу этой реки на участке Рожице, Луцк, Млынов и не допустить прорыва немцев на восток.
Наша колонна проскочила город и направилась в сторону Луцка, на указанный район обороны. Поздно ночью весь полк выгрузили южнее Луцка, между рекой Стырь и автострадой. Наши хозяйственные подразделения и кухни где-то отстали, разыскивая наше новое месторасположение.
Машины вернулись назад за солдатами другого полка. С ними передали и наши координаты отставшим подразделениям полка. Ужинать пришлось в сухомятку, полученным НЗ.

РУБЕЖ ОБОРОНЫ

После продолжительного отдыха батальонам и ротам указали рубежи обороны. До них надо было порядком топать. Только под утро 23-го июня мы заняли оборону на восточном склоне лесистой и заболоченной долины реки Стырь. После отдыха, весь день солдаты рыли окопы полного профиля, ходы сообщения, землянки для штаба батальона, рот. Наш взвод с утра направили вперед, в боевое охранение, к берегу реки, где мы, растянувшись редкой цепочкой, отрыли индивидуальные окопы, замаскировали их травой и ветками. Свой окоп мы с помощником выкопали в кустарнике с хорошим обзором западного берега реки, против пологой балочки, прорезающей спуск к руслу. Установили ручной пулемет, разложили в нишах запасные диски, гранаты, определили зону обстрела и наблюдения, приготовились к встрече с разведкой противника, не выявляя при этом преждевременного своего расположения.
В боевом охранении запрещалась демаскировка: бесцельное передвижение, громкие разговоры, самовольная стрельба из оружия, и команды. Мы сидели в своих окопах, наблюдали за противоположным берегом.
Наконец в расположение части прибыли отставшие хозяйственные подразделения. Повара накормили солдат горячей пищей. На душе стало веселей, да и день выдался тихим, солнечным. Снова пекло солнце, но в окопах, без амуниции и особых движений, оно не было таким знойным. Можно было сидеть в окопах и поджидать врага. Плохо, что о нем почти ничего не знали. За прошедшее время мы не имели с ним соприкосновения. Нас даже вражеская авиация не бомбила на марше: бомбардировщикам, видимо, было не до нас, а истребители и штурмовики, по всей вероятности, были заняты в прифронтовой зоне. Где сейчас фронт - нам было пока неизвестно. Передавали противоречивые слухи о вклинении немецких войск далеко на восток в районы городов Броды, Ковель о немецком десанте восточнее нашего расположения, о диверсантах, разрушающих коммуникации связи, мосты. Были слухи потому, что конкретно о противнике еще знали мало. Ни полковая, ни дивизионная разведки еще не определили его месторасположения и истинного направления. Связь с соседними войсковыми соединениями, населенными пунктами была неустойчивой, часто прерывалась, везде царил хаос, неразбериха, паника. Не было определенности и у нашего командования. Но оборону на отведенном рубеже готовило основательно, с расчетом не дать возможности противнику форсировать реку и оседлать автостраду на Ровно и Дубно. Немцы двигались только днем по хорошим дорогам, избегая лесистых и болотистых мест, изобилующих в тех районах. Бойцов предупреждали о бдительности и постоянной готовности к встрече с врагом. Особенно это относилось к сторожевым охранным подразделениям, выдвинутым впереди расположения основных частей. Зорко следили и мы за западным берегом реки, тихо сидя в своих окопах. После сытой еды, покоя и солнечных лучей клонило ко сну. Бессонная и беспокойная ночь давала о себе знать. Мы с Николаем решили дремать по очереди, не выпуская из поля зрения нашу зону наблюдения. День и ночь прошли спокойно. Третий день войны выдался так же тихим и солнечным. Мы отдыхали в своих окопах. Шелест листвы деревьев, росших на берегу, разноголосье птиц гнездившихся в их кронах и всплеск рыбы в реке напоминали о мирной жизни на земле. Ничто не свидетельствовало о войне. Только к обеду, когда солнце основательно стало припекать, рокот мотора мотоцикла насторожил нас, разогнал дремоту. Из-за деревьев и кустарников долины показался одиночный мотоцикл с коляской. Он двигался в сторону реки правее нас, остановился, затем повернул в нашу сторону и на тихом ходу продвигался вдоль реки. Мотоцикл был вражеский. За рулем сидел немецкий солдат в рубашке мышиного цвета с закатанными до локтей рукавами, в пилотке, с автоматом за спиной. В таком же одеянии в коляске сидел второй немец с ручным пулеметом в передке. Они внимательно всматривались в нашу сторону, русло реки. Ехали смело, не остерегаясь, видимо, не ожидали встречи здесь с советскими войсками. Наши бойцы сидели тихо, следили за их движением. Возле балочки мотоцикл остановился. Немцы стали внимательно осматривать её, наш берег, восточный склон. Судя по жестам, немцы о чем-то спорили. Водитель показывал в сторону реки, в чем-то убеждал напарника, затем отпустил муфту сцепления и направил мотоцикл в балочку. Немец в коляске протестующе взмахнул рукой, видимо приказывая остановиться. Они снова заспорили. Водитель настаивал на своем, его напарник протестовал. Затем он достал бинокль и стал осматривать реку, долину, восточный склон.
Я внимательно следил за их действиями, прильнув к пулемету и держа их на мушке прицела. Поведение немцев меня беспокоило, особенно с биноклем: не заметит ли он расположение наших частей. А если заметит - то предупредит своих, что крайне нежелательно. Нужно уничтожить вражеских разведчиков. Посоветоваться было не с кем: командир был далеко на фланге. Необходимо принимать решение самому. Да и мишень была соблазнительная, можно поразить короткой очередью. Мой напарник, понимая меня, желал того же, толкнул меня легонько в спину прошептал: - Давай, Ваня!
Я навел пулемет в грудь водителю с расчетом поразить и немца в коляске. Нажал на гашетку. Хлестнула короткая очередь. Водитель, бросив руль, схватился за грудь, повалился вперед, а немец в коляске осел на своем сидении, уронив бинокль. Неуправляемый мотоцикл, виляя, двинулся по тальвегу балочки, вниз, к реке.
Мы следили за его движением, ожидая, что машина вместе с немцами въедет в реку, но на полдороги водитель зашевелился, приподнялся, схватился за левую часть руля, вывернув тем самым, переднее колесо, свалился вниз. Мотоцикл завалился на бок, подняв люльку над землей.
Пригибаясь и прячась за кустами подбежал командир взвода, грозно зашипел:
- Кто стрелял?
- Я, товарищ лейтенант! - то же шепотом ответил я, хотя и без этого было ясно, что стрелять мог только наш пулемет. - Вон, посмотрите на тот берег, - показал рукой я в сторону балочки, где на боку лежал мотоцикл с немцами.
- Наповал срезал? - то ли спрашивал, то ли констатировал взводный.
- Один убит, а второй, наверное, еще живой.
Надо перетащить их на наш берег - посоветовал я. - Жалко оставлять боевой мотоцикл.
- Да, конечно, - согласился лейтенант. Я сейчас организую это. А вы внимательно следите, не демаскируйте себя.
Вскоре саперы принесли надувную лодку, переправили с противоположного берега мотоцикл, труп убитого и тело раненного немца. Все этой уложили за кустами нашего окопа. Посмотреть на фашистских солдат, поодиночке пробирались солдаты охранения. Был здесь уже и политрук роты. Ему хотелось показать бойцам поверженного врага, убедить красноармейцев, что и немецкий солдат смертен и его умеючи можно убивать. Хотя, он и не имел права организовать здесь, в боевом охранении, всеобщие смотрины.
Смотрели и мы с Николаем "наших немцев". Лежали они на траве. Один мертвый, другой раненый, еще живой. Раненого перевязали, уложили удобно на спине. Две пули пробили ему грудь навылет, был он без сознания, тяжело дышал. Немцу в коляске пуля попала в лоб, пробила голову, разворотила сзади череп.
Оба были крепкие рослые парни, лет по двадцать с лишним, белобрысые, красивые, Одеты в брюки и рубашки мышиного цвета, ботинки на толстой подошве с брезентовыми краями на икрах. Как выяснилось по их документам, водитель был в чине ефрейтора, второй немец - унтер офицер разведбатальона полка 13 танковой дивизии. У унтер-офицера изъяли планшетку нашей местности, где были отмечены пути движения их части. И вот, эти два врага, совсем недавно были живые, разговаривали, спорили, радовались жизни, а сейчас лежали один мертвый, другой - при смерти на чужой земле, под взглядами советских людей, землю которых они пришли завоевывать. Смотрели люди, которых они хотели поработить.
Смотрел на них и я, их убийца, не испытывая к ним ни злости, ни раскаяния, ни сострадания. Это были первые люди убитые мною. По логике человеческой я должен переживать, терзаться содеянным. В моей душе ничего не было. Было какое-то равнодушие, будто я убил не человека, а дикого, опасного хищника.
Проскальзывала мысль, что они такие же люди, как и мы, крестьяне или рабочие, женатые, а может быть и отцы детей, имеют родных и близких, которые думают о них, беспокоятся, ждут.
Эти мысли глушились вопросами: зачем же они пришли в нашу страну, топчут наши поля своей техникой, разрушают города и села, уничтожают людей? Они пришли как враги, поработители нашего народа, а таких надо беспощадно уничтожать!
Для этого и существует наша Красная Армия и я, как её боец, сегодня впервые исполнил свой солдатский долг.
Так я рассуждал сидя в окопе, а немцев на их же мотоцикле отправили в расположение полка.
После обеда пришел политрук роты и приказал идти с ним в штаб полка. На мой вопрос: "зачем?" - пожал плечами: - Там объяснят. Приказано доставить.
Я особенно не волновался. Действия свои считал правильными. Если пожурят, то для формы. Так оно и оказалось.
Штаб полка размещался на краю села в крестьянской хате, в глубине нашей обороны.
Политрук роты доложил командиру полка:
- Товарищ подполковник, ефрейтор первой учебной роты Яковлев по вашему приказанию доставлен!
- Во-первых, я приказал пригласить, а не доставить, во-вторых, почему вы допускаете самовольную стрельбу в роте, тем более в боевом дозоре? - отчитал подполковник политрука, затем посмотрел на меня, не менее строгим голосом продолжил:
- Что же это вы, товарищ ефрейтор, нарушаете устав, самовольно открыли огонь, находясь в боевом дозоре?
- Виноват, товарищ подполковник, уж очень хорошая мишень была для стрельбы, да и боялся, что немцы заметят наши позиции и уедут, - оправдывался я, вытягиваясь в струнку.
- А если бы промазал, поднял шум, тогда еще больше демаскировал бы наше расположение.
- Никак нет, товарищ подполковник, я был уверен в их поражении. Да и были только два немца. Других не было видно.
- Хм, уверен! - уже потеплевшим голосом проговорил командир полка.
- А одного немца ты только ранил. Жаль, что тяжело, не довезли живым до штаба, лишился хорошего языка, но и документы их помогли немного разобраться в обстановке.
После этой, благожелательной для меня реплики, командир полка, встав за столом в положении "смирно", произнес торжественно:
- За меткую стрельбу, правильно принятое решение в сложившейся обстановке, от лица службы объявляю благодарность и досрочно присваиваю звание младшего сержанта!
- Служу Советскому Союзу! - вытянувшись в струнку, четко ответил я.
- Вольно, товарищ младший сержант! - приказал командир. - Садитесь и подробнее расскажите, откуда появились немцы, как ехали, вели себя, почему остановились против вашего окопа, у балочки?
Я рассказал все подробно от начала их появления до остановки мотоцикла, изобразил их ссору, осмотр наших позиций и русла реки в бинокль, высказал предположение, что это были разведчики, искавшие удобную переправу - брод на реке, место под плацдарм.
Командир полка и батальонный комиссар внимательно слушали, задавали дополнительные вопросы, стремясь уточнить истинные цели немецких разведчиков.
Удовлетворенный ответами командир полка еще раз поблагодарил меня за хорошую службу, посмотрел на батальонного комиссара, как бы спрашивая, не будет ли у него каких либо вопросов, пожеланий.
Комиссар, поняв его, кивнул головой, и, глядя мне в глаза, спросил:
- Скажите, товарищ младший сержант, только честно, не страшно было вам убивать этих немцев?
Видя мое недоумение, он поспешил уточнить свой вопрос:
- Я имею в виду не физический страх, когда человек защищается, боится за свою жизнь, а страх моральный - жалость, раскаяние. Расскажите о вашем душевном состоянии в тот момент. Как мне известно, вы учитель, человек самой гуманной профессии. Интересно узнать самочувствие такого человека в подобной ситуации.
Я рассказал о своем состоянии в момент стрельбы, когда боялся, что не смогу поразить их одной очередью, подниму шум, дам возможность им уехать. Рассказал о своих переживаниях и размышлениях, когда смотрел на них на нашем берегу и не чувствовал ни жалости, ни раскаяния, как будто я убил не людей, а диких зверей.
- Что ж, ваши чувства были вполне естественны, - подытожил комиссар моё признание. Воистину вы убили не людей, а зверей, посланных в нашу страну, чтобы захватить её, поработить и господствовать над её народом. Вы защищали свою Родину, свой народ, своих родных и близких. Это естественное чувство самозащиты каждого человека - и, уже обращаясь к политруку, в форме приказа продолжал:
- Это чувство надо укреплять у красноармейцев, советских людей, внушать им, что на нас напал агрессивный, коварный враг, со своей звериной хваткой хищника. Его надо безжалостно уничтожать. Если мы не убьем его, он закабалит нас, сделает своими рабами. Победить должны только мы, а для этого надо быть безжалостным к врагу. В этом духе воспитывайте солдат, готовьте их к скорым боям. Если в вашей роте все такие же бойцы, я доволен вашей работой, товарищ политрук!
-Служу Советскому Союзу! - поднялся и вытянувшись в струнку, ответил, польщенный похвалой политрук роты.
- Комсомолец? - обратился комиссар ко мне.
- Так точно, товарищ батальонный комиссар.
- Пора думать о партии. Сейчас нам нужны коммунисты, как никогда. Подумайте об этом, политрук - сделав последнее напутствие комиссар поднялся из-за стола, давая понять, что беседа окончена, подал на прощание руку мне и политруку.
Довольные, мы с политруком покинули штаб полка.

ЗЕМЛЯК

По выходе из штаба полка я, буквально нос к носу, встретился со своим земляком - Хлопановым Василием Ивановичем. Впервые узнал, что он служит в нашем полку еще с мая этого года, в день соревнования ручных пулеметчиков. После чествования лидеров этого соревнования, командир взвода - лейтенант Лиманцев - предупредил, чтобы я, после официальной части, зашел в канцелярию штаба полка, предположив, что по всей вероятности для оформления документов на отпуск домой, обещанный победителям.
С радостным ощущением победителя, присвоением звания ефрейтора, я спешил в канцелярию получить дорогой мне документ на недельный отпуск. Такое счастье в те времена для красноармейца было большой удачей. Мне повезло! Скоро я буду дома, увижу жену, дочку, родных! В таком возбужденном состоянии открыл дверь канцелярии, надеясь на теплый прием, восхищение и зависть её работников. Но большая, светлая комната, со множеством столов, была пуста. Только за одним столом сидел младший командир в офицерском обмундировании. Мне ничего не оставалось, как обратиться к нему по всей воинской форме.
- Товарищ старший сержант, красноармеец первой учебной роты, первого батальона Яковлев прибыл по вызову!
Старший сержант поднялся со стула, протянул мне руку.
- Здравствуй Иван Ксенофонтович! Не узнаешь меня. Я твой земляк - из села Покойного - Хлопяков Василий Иванович. Жил когда-то на вашей улице, против дома Берлевых. Да ты часто приходил с ребятишками к моему младшему брату Ивану, - видя мое недоумение, показал на стул. - Да ты садись, чего истуканом стоишь! Это я тебя пригласил для неофициальной встречи. Ведь мы земляки, из одного села, почти соседи.
Усевшись, я внимательно вглядывался в лицо земляка, вспоминая старшего брата моего дружка Ивана. Было в нём что-то знакомое, но совсем не такое, как видел я его лет пять назад при проводах в армию. Был он тогда белобрысым, угловатым сельским парнем, а сейчас передо мной сидел возмужалый мужчина, с густой копной каштановых волос на красивой голове, холёным улыбающимся лицом, в офицерской форме.
- Да, изменился ты Василий! Трудно узнать! - перешел и я на неофициальный тон.
- Конечно, столько лет прошло! И ты из пацана превратился в славного воина. Служба в армии здорово меняет человека. Вот и ты за какие-то полгода стал лучшим пулеметчиком в полку. Когда писал приказ о присвоении тебе ефрейтора, узнал, что в учебной роте служит мой земляк. Решил встретиться. Что ни говори - родина тянет.
Долго мы беседовали, вспоминали прожитую жизнь в Покойном, рассказали о своей дальнейшей судьбе. Оказывается, Василий Иванович, а проще Васька Хлопянов, попал служить в стрелковый полк, окончил полковую школу младших командиров, дослужился до сержанта, остался на сверхсрочной службе, определился писарем в штаб полка. Освобождал Западную Украину. Сейчас работает старшим писарем, в почете у командования. Службой доволен, живет на положении офицера, ждет присвоения лейтенантского звания. Это я уже узнал в его комнате, где земляк щедро угощал меня обедом и хорошим вином.
Потом мы еще несколько раз встречались с ним, играли в шахматы, разговаривали о делах, событиях. Знакомство с ним подняло мой престиж у сержантского состава нашей роты. Даже старшина Шпак не особенно сильно придирался ко мне.
И вот снова неожиданная встреча в военной обстановке. Он такой же модный и щеголеватый в габардиновой гимнастерке, подпоясанной широким офицерским ремнем с портупеей, пистолетной кобурой на боку, в синих галифе, начищенных до блеска сапогах, но уже с кубиком в петлицах.
- Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! Поздравляю с присвоением звания! - поприветствовал по всей форме земляка.
- Тебя тоже, младший сержант, поздравляю с присвоением и первым боевым успехом! Слышал о твоем подвиге. Готовил приказ. - И он неофициально поздоровался за руку.
- Вижу, вы хорошие знакомые, - включился в разговор политрук. - Не буду мешать, пойду по своим делам, через час встретимся здесь, - обратился политрук ко мне - думаю, вам будет достаточно времени для беседы.
- Вполне, товарищ политрук! - за меня ответил Хлопянов.
Откозыряв, политрук ушёл, а мы направились к земляку на его постой, где за хорошим обедом и бутылкой вина, много говорили о войне, немецком вторжении, причинах отступления наших войск. Василий Иванович, конечно, знал обстановку значительно больше меня, да, пожалуй, и многих средних командиров полка, так как будучи грамотным и толковым, вращаясь среди командования полка, имел более свежую и достоверную информацию. Из его рассказа ситуация складывалась следующим образом.
О том, что война с Германией ожидается, никто в Советском Союзе не сомневался. Обстановка для нашей страны в последние довоенные годы складывалась напряженная. Она обуславливалась борьбой империалистов за гегемонию в Европе, захватом нацистами власти в Германии, Италии и Испании, антисоветизмом.
При попустительстве буржуазно-демократических держав Западной Европы, фашистская Германия все наглее развивала агрессивные акции. С их согласия была оккупирована часть Чехословакии, нависла угроза агрессии над Польшей.
Советское правительство предпринимало меры к созданию системы коллективной безопасности в Европе, однако это предположение было отвергнуто Англией и Францией.
К 1939 году в военном отношении Советский Союз подошел ослабленным. Его военная машина была развалена. Талантливые полководцы и командирский состав, старые и вновь созданные технические кадры, были репрессированы и уничтожены, конструкторы военной техники - посажены в лагеря. Индустриализация страны только набирала темпы. Поэтому противостоять Гитлеру и капиталистическим державам Европы, Советский Союз в одиночку не мог. Чтобы оттянуть время, дать возможность укрепить вооруженные силы и не остаться один на один с гитлеровской военной машиной, советское правительство вынуждено было заключить с Германией договор о ненападении, что дало нам некоторое время улучшить обороноспособность, а для Гитлера это послужило прикрытием агрессии.
В сентябре 1939 года Германия вторглась на территорию Польши. Для укрепления безопасности западных границ СССР, в Западную Украину и Западную Белоруссию 17 сентября были введены наши войска, а в конце 1940 года войска Красной Армии перешли Днестр, вернув Бесарабию и Северную Буковину.
30 ноября 1939 года началась советско-финская война, в результате которой граница на Карельском перешейке была отодвинута на 150 км от Ленинграда.
Такое развитие событий не устраивало гитлеровскую верхушку. Немецкие войска оккупировали Францию, Югославию, Грецию, размещаются в Дании, Норвегии, Финляндии.
Под пятой фашистской Германии оказались огромные пространства Европы, экономика почти всех европейских государств.
Установление господства в Европе значительно расширило военно-экономическую базу фашистской Германии. Возникла возможность и необходимость разгромить основного своего противника - Советский Союз, чтобы затем покончить с Англией и Соединенными Штатами Америки.
Все это было известно не только руководству Советского Союза, но и Английскому Королевству. Её правительство было довольно таким поворотом событий, так как война Гитлера на востоке ослабляла силы Германии, уменьшала опасность вторжения фашистских войск на острова. Война Германии с Россией помогала империалистам покончить с ненавистным фашизмом и коммунизмом.
Но мало кто знал тогда, а мы - два простых советских воина - тем более, как складывались обстоятельства перед этой войной, чтобы понять трагические события первых лет войны, об этом мы узнали значительно позже, уже после войны, когда открылись архивы и тайна стала явью. Только тогда мы поняли причины быстрого продвижения фашистских войск по нашей территории и больших потерь Красной Армии.
Верховное командование Германии знали о слабости Красной Армии, ее плохой готовности к войне, слабой оснащенности военной техникой, устаревшей тактикой ведения боя, массовых репрессиях советских людей. Рассчитывая на слабость Красной Армии, недовольстве народа, Гитлер надеялся молниеносным ударом покончить с Советским Союзом.
Не разгромив этого "колоса на глиняных ногах", Германия не может обеспечить свое мировое господство. Поэтому военное командование Вермахта, под прикрытием договора о дружбе и сотрудничестве, разработало конкретный план вероломного нападения на Советский Союз - план "Барбаросса", - которым предусматривалось молниеносное развитие первоначального удара, быстрый захват важнейших стратегических и экономических центров: Ленинграда, Москвы, Украины, Донбасса. Кроме того, предусматривалось нанесение вспомогательных ударов с территории Финляндии по Ленинграду и Мурманску, а с территории Румынии - в направлении Могилев Подольский, Жмеринка и вдоль побережья Черного моря.
Для реализации плана "Барбаросса" в Польше, у непосредственной близости к границам СССР, длительное время начали дислоцироваться немецкие войска, концентрироваться танковые и авиационные соединения, строиться вторые железнодорожные линии, склады боеприпасов и горючего, сеть аэродромов и посадочных мест.
Все видели, как с Запада на восток непрерывными потоками шли эшелоны с войсками и военными грузами. Территории Польши и Восточной Пруссии превратились в гигантский плацдарм для развертывания многочисленных пехотных, танковых и моторизованных дивизий. На восток перебазировался воздушный флот Германии.
К началу нападения на СССР армия противника насчитывала численный состав 5,5 млн. человек (из них 4,6 млн. немцев), около 4,3 тыс. танков и штурмовых орудий, 5 тыс. боевых самолетов, 47,2 тыс. орудий и минометов. На стороне Германии выступали Румыния, Италия, Венгрия и Финляндия.
Силы противника были распределены на три мощных группировки: группа армий "Север", действующая на ленинградском направлении, группа армий "Центр" - для действия на московском направлении и группа армий "Юг", с задачей развития военных действий на киевском направлении.
В условиях назревающей войны наша страна прилагала отчаянные усилия по укреплению обороноспособности СССР. В стране осуществлялось строительство авиационных, моторостроительных, танковых и других оборонных заводов. Создавались новые типы танков, самолетов, орудий. В 1939 году завершился переход к кадровой системе комплектования всей армии, строящейся ранее по территориально-милицейскому принципу. Была введена всеобщая воинская обязанность.
Накануне войны оборона западной границы Советского Союза, простиравшейся от Баренцева до Черного морей, осуществлялась войсками пяти приграничных военных округов: Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского.
Наши танковые, мотомеханизированные и авиационные соединения находились в стадии реорганизации и формирования, но были укомплектованы по полному штату. Войска располагались в лагерях и полигонах, не ожидая нападения противника. Короче - мы не были готовы к войне.
Надо было выиграть год - два для создания боеспособности армии. К этому стремились Сталин и правительство. Поэтому они и заигрывали с Гитлером, всячески ублажали Германию, строго выполняли заключенный договор, старались исключить любые провокационные конфликты.
Гитлер понимал, что время работает на Советский Союз, поэтому опередил события и неожиданно, вероломно, воскресным утром 22 июня 1941 года, обрушил всю свою военную мощь на западную границу СССР.
Главный удар Гитлер наметил не на Краковско-Львовском направлении, как ожидало наше командование, сосредоточив там наиболее укомплектованные соединения, а в районе Западного Особого округа группой армий "Центр", в московском направлении.
Наиболее сильная группировка гитлеровцев, группа армий "Юг", имевшая своей целью захват Украины, главный удар на Киев нанесла в северо-западной части Украины, на Люблино-Луцком направлении, на стыке 5-й и 6-й армий Киевского Особого военного округа, прикрывавших границу на многосоткилометровом фронте.
В полосе нашей 5-й армии, на 75-километровом участке от Устилуга до Кристинополя, где наносился главный вражеский удар на Украину и фактически решалась судьба всего приграничного сражения, в первый день войны оказались лишь 87-я и 124-я стрелковые дивизии, а все остальные силы находились на значительном удалении. На эти два соединения обрушился натиск до восьми пехотных и трех-четырех танковых дивизий противника при мощной поддержке авиации.
Соотношение сил вообще было не в нашу пользу. На направлении главного удара врага вся группировка войск Юго-Западного фронта, в составе трех стрелковых дивизий и двух мехкорпусов, не имевшая стройного оперативного построения и рассредоточения на большую глубину, насчитывающая примерно 100 тыс. человек и около 2 тыс. орудий и минометов, а в 250-300 км от границы, расположились еще два механизированных корпуса 9-й и 19-й. Против них были заблаговременно развернуты и нацелены войска 6-й армии и 1-й танковой группы, насчитывающих до 300 тыс. солдат и офицеров, около 5,5 тыс. орудий и минометов, почти втрое больше наших сил.
По общему числу танков все наши четыре мехкорпуса не уступали противнику, но это были в основном старые машины учебно-боевого парка. Новых танков "КВ" и Т-34, наиболее оснащенных к тому времени, во всех этих четырех корпусах насчитывалось всего 163. А противник имел 700 танков новых образцов.
Следует заметить, что если главные силы 15-го и 22-го мехкорпусов могли вступить в сражение не ранее второго дня войны, то соединения 9-го и 19-го мехкорпусов, в лучшем случае, успели выйти к границе через четверо суток.
Оперативному направлению Люблино-Луцкому, до войны, наше командование не придавало должного значения, так как к этому району с запада не было хороших подходов. Поэтому в плане прикрытия границ здесь предусматривалась меньшая плотность войск первого эшелона, а на стыке 5-й и 6-й армий, расположенных в этой зоне, на значительном протяжении, участок границы прикрывался лишь подразделениями пограничников.
Наступление немецких войск началось мощными массированными ударами по боевым порядкам наших стрелковых дивизий первого эшелона и оборонительных сооружений укрепленных районов, находящихся еще в стадии строительства.
В первый день войны Киевский Особый военный округ был преобразован в Юго-Западный фронт, куда вошла и 5-я армия, прикрывающая западную границу Украины по линии Любомиль, Владимир-Волынский, Соколь, гранича здесь с 6-й армией.
Войска второго эшелона, в том числе и наш 9-й механизированный корпус, находящиеся в 250-300 км от границы, поднятые по тревоге в начале боевых действий, в спешном порядке выдвигались в направлении действий ударных группировок агрессора, стремясь отразить его продвижение, порою отступая под натиском превосходящих сил противника.
Тяжесть обстановки, сложившейся в самом начале фашистского вторжения, усугублялось тем, что наши войска не были своевременно предупреждены о начале военных действий. Директиву № 1 о приведении войск в боевую готовность получили лишь на рассвете первого дня войны, а Директива № 2, о сокрушительном разгроме вторгшегося противника, дошла до войск только днем 23 июня. До многих частей она так и не дошла, заставляя их действовать на свой страх и риск. В ряде случаев сопротивление носило обособленный характер, не имело централизованного руководства.
Все это отрицательно сказалось на противодействии наших войск вторжению фашистских армий. Уже в первый день его мощные танковые группировки на многих участках вклинивались в глубь Советской территории на 25-50 км.
О трагически сложившейся обстановке на участке обороны 5-й армии, у города Владимира-Волынского, рассказал мне по секрету старший писарь полка. Об этом он узнал от раненного командира подразделения первого эшелона прикрытия 87-й стрелковой дивизии, расположенной на границе у города Владимир-Волынского.
Накануне войны было объявлено, что все их подразделения в воскресенье, 22 июня, должны перебазироваться из казарм в летние лагеря. Поэтому командный состав в субботу был отпущен в город к своим семьям. Часть имущества и военного оборудования были отправлены в новое место дислокации.
В 3 часа местного времени 22 июня на казармы, объекты подразделений, военные склады, оборонные сооружения укрепрайоны, населенные пункты, город, немцы обрушили мощный массированный огонь дальнобойной артиллерии. Рвались снаряды, грохотали взрывы, горели здания, машины, метались в панике люди, не понимая в чем дело.
Оставшиеся без старших командиров, военные также растерялись, не знали, что предпринять, куда стрелять, надеясь, что это локальная провокация, боясь ответственности за принятые решения и ожидания приказа старшего командования.
Время шло. Приказа не было, а взрывы гремели, разрушая и уничтожая все на белом свете. Скоро светлое небо затянуло армадой немецких бомбардировщиков, летевших из-за Западного Буга на юго-восток бомбить города, аэродромы, железные дороги Украины.
Ниже их карусельно крутились "юнкерсы", пикировали на скопление красноармейских групп, метавшихся в панике людей, технику, сооружения. Вой и взрывы бомб, грохот разрывов, трескотня крупнокалиберных пулеметов. Ни одного разрыва снаряда противозенитной артиллерии. Ждут приказа вышестоящего начальства!
Не чувствуя ответного удара советских войск, кроме слабого огня пограничников, немцы форсировали реку Западный Буг - и двинули всю свою мощь на восток.
Наконец, поступил долгожданный приказ дать отпор агрессору. Но было уже поздно: сооружения разрушены, боевая техника разбита, связь нарушена, защитники деморализованы, рассеяны, убиты, ранены. Организовать оборону в таких условиях не было возможности. Не могли оказать помощь в отражении агрессора и сооружения укрепрайона, они были еще в стадии строительства, без вооружения.
Немцы, не встречая серьезного сопротивления, двигались вперед, разгоняя танками отступающие наши части, выбрасывая в тыл десантные подразделения, диверсионные группы, которые взрывали мосты, железнодорожные пути, телефонные и телеграфные линии, уничтожали воинские склады, стратегические объекты, сеяли панику.
Ночью первого дня войны немцы взяли Владимиро-Волынск, откуда утром второго дня двинули по основным дорогам свои войска в направлении Ковеля, Луцка, Горохова, на юго-восток через Ровно, Житомир на Киев - столицу Украины. На него были нацелены все основные силы войск группы "Юг". Прорвав слабый заслон пограничных войск на стыке 5-й и 6-й армий, немцы устремились на Соколь, Горохов, Родехов, Дубно, а затем через Ровно и Житомир на Киев.
Немцы педантично придерживались своей тактики: двигаться врозь, сражаться вместе, а, собрав силы в один кулак, действовали по принципу - "бить, так бить!".
Наш 9-й механизированный корпус в первый день организовано выдвинул свои подразделения в западном направлении, но на место дислокации, в районе Владимира-Волынского, намеченный Директивой № 1, прибыть не удалось: слишком быстро продвигались фашистские войска на восток, а мы с трудом, пешим форсированным маршем продвигались на встречу с ними.
Штаб 5-й армии, подчинив себе 131-ю мотодивизию, определил ей рубеж обороны на восточном берегу р. Стырь. по линии Рожице, Луцк, Млынов для прикрытия переправ. Эта река, особенно ее заболоченная долина, была значительным препятствием на этом направлении.
35-я танковая дивизия остановлена восточнее Луцка, а 20-я танковая - юго-западнее Ровно, в направлении Дубно. Штаб корпуса разместился в Клеване.
Так были разбросаны дивизии корпуса. 19-й мехкорпус был на подходе где-то восточнее Ровно. Связь с нашими дивизиями очень плохая, а со штабом армии часто прерывается. Мы не знаем, в каком состоянии и где находятся дивизии и подразделения первого эшелона, где и какими силами наступает противник. Пока известно, что сильные бои идут в направлении Луцка и Дубно. В направлении обороны нашей 131-й дивизии пока спокойно. Ожидается попытка противника форсировать р. Стырь, в нескольких местах разрезать нашу оборону, оседлать автостраду Луцк-Ровно-Дубно. Где это произойдет - пока не ясно. Убитые разведчики подтверждают возможность атаки немцев на нашем участке.
Такую информацию я услышал от своего земляка. Кое-что мне было уже знакомо, но многое услышал впервые. Беспокоило быстрое продвижение противника в направлении Луцка и Дубно, на флангах дислокации 9-го корпуса, стремительный отход приграничных подразделений. Обнадеживали упорные и сдерживающие бои 35-й и 20-й танковых дивизий, а также подходившие им на помощь подразделения 19-го мехкорпуса, которые общими усилиями смогут удержать наступающего врага.
Хотелось в это верить!
С такими беспокойными мыслями я вернулся в свой окоп. Николай, видя мое озабоченное лицо, сочувственно поинтересовался:
- Здорово попало?
- Да нет! - отмахнулся я в ответ. - Пронесло. Даже повысили в звании, - показал на эмалированные треугольники в петлицах.
- Ух, ты! Здорово! - восхитился Николай. - Стал шишкой, товарищ младший сержант. Если так пойдет, то к концу войны генералом станешь! Подумать только, в мае за меткую стрельбу ефрейтора присвоили, в июне - младшего сержанта, а в июле - новое звание получишь. А мне видно, в солдатах вечно ходить. Теперь тебе, наверное, отделение дадут, а меня первым номером назначат? - допытывался напарник.
Чтобы его успокоить я категорически заявил:
- Нет, Коля, командовать людьми я не люблю. "Дегтяря" никому не отдам, а ты по-прежнему будешь со мной. Лучше расскажи, что здесь нового?
- Всё нормально, товарищ младший сержант, - ерничал Николай. - Вечером нас должны сменить. Роту отводят в резерв полка. У нас пока спокойно. Как там, в штабе, что нового?
Я рассказал о моих похождениях, разговорах с командиром и комиссаром полка, об ожидаемом наступлении немцев на нашем участке, их быстром продвижении на восток, отступлении наших войск, сильных боях на флангах нашей дивизии в районе Луцка и Дубно. Николай внимательно слушал, качал головой, затем, вздохнув, сокрушенно подвел итог:
- Да, Ваня, наверное, не скоро окончится война. Видно нашла коса на камень. Либо немецкая коса лопнет, или русский камень расколется, а, скорее всего - коса завязнет в наших телах. Слишком неудачно началась для нас война. Сначала нам набьют морду, поколотят изрядно, пока не обозлимся, а потом начнем обороняться, кулаками махать. Ведь все большие войны на Руси так проходили. Наверное, и эта будет такой. А пока нас расшевелят - много крови прольется. А у меня последние дни что-то муторно на душе бывает, как перед несчастьем. Наверное, убьют скоро....
Не паникуй, Коля, - утешал я своего товарища, - мы еще с тобой повоюем, не одному немцу морду набьём. Два уже есть на нашем счету!

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

День клонился к вечеру. Немецкие "юнкерсы" возвращались на свои аэродромы, выполнив поставленную на день задачу по бомбежке и обстрелу колонн советских войск и толп беженцев, движущихся на восток по прифронтовым дорогам.
Немцы пока не перетруждались. Воевали больше в дневное время, оставляя ночные часы для сна и отдыха.
Ещё светило солнце. Над позициями нашего полка пролетел вражеский самолет-разведчик, высматривал нашу оборону, то, снижаясь, то, поднимаясь вверх, как бы дразня и провоцируя на огонь наших зениток. Но никто по нему не стрелял. При его появлении, всё замирало, пряталось в укрытие, боясь демаскировать расположение позиций. Вскоре и рама убралась восвояси.
Вечером нас сменили бойцы другого батальона, находящиеся до этого в резерве полка, во второй линии обороны. Мы заняли их окопы просторные, добротные, с ходами сообщения. В тылу размещались полковые артиллерийские и минометные батареи, приданные полку легкие танки, техника.
За двое суток полк основательно вкопался в землю, замаскировался сверху. Работа ещё продолжается: по ночам красноармейцы рыли дополнительные щели, траншеи, ходы сообщения. Вечером пополнили запасы патронов к личному оружию, добавили ручных гранат и впервые выдали противотанковые гранаты.
Политруки провели беседы, а комсорги - комсомольские собрания. Полк готовился к отражению вражеской атаки, предотвращения прорыва противника через реку Стырь. Наступление ожидали утром, но место основного удара не знали. По данным наземной разведки на противоположной стороне противник сосредотачивает войска в трех местах обороны нашей дивизии: северо-западнее города Млына, южнее города Луцка, и между ними - в районе хутора Стырка, где через долину реки пролегали насыпные дороги, а через русло - мосты.
Ожидалось, что форсировать реку враг будет по трем этим дорогам, чтобы разрезать оборону нашей дивизии во многих местах, создать малые котлы окружения.
Тактика немцев начала проясняться: концентрация сил на избранном направлении, массированное сосредоточение огневых средств. Это создавало реальные предпосылки для успешного прорыва подвижных соединений в глубину территории обороняющегося, где и завершается его разгром.
При наступлении ставилась цель: подавление огневых средств обороняющейся стороны, овладение её позициями, ввод в прорыв так называемого эшелона развития успеха.
Исход операции решался в самом начале: первым сокрушительным ударом противник ввергал в шоковое состояние обороняющихся, объект атаки исчезал и не оказывал сопротивления; подвижной эшелон устремлялся вперед. Развитие успеха обращалось в преследование уцелевших войск обороны, их окружение и уничтожение. Шла война в "котлах".
Эту тактику мы познали значительно позже, когда основательно испытали её на своей шкуре. Испытание это обошлось слишком дорого нашему народу. Наши стратеги подобной тактики, по всей вероятности, до этого не ведали или не придавали ей должного внимания, так как подобным методом ведения войны не обучали войсковых командиров и солдат.
Наша тактика мало изменилась со времен Суворова с её принципом: "Ура, Ребятушки!", "пуля-дура, штык - молодец!," "смелого пуля боится, смелого штык не берет!". Мы забыли, что наступил век техники, брони, против которых бессильны пуля, штык и храбрость... Забыли и были жестоко наказаны - кадровые войска первого эшелона приграничного прикрытия были смяты, рассеяны, окружены. Войсковое командование повергнуто в шоковое состояние и без связи, централизованного руководства, не могло организовать достойное сопротивление, моталось от рубежа к рубежу.
Войска второго эшелона прикрытия, не подготовленные, в спешке, с хода занимали рубежи обороны на широком фронте, не ведая где, в каком месте враг обрушит свой удар.
В таком положении оказалась и наша 131-я дивизия, занявшая рубеж обороны вдоль реки Стырь на десятки километров, числящаяся в 9-м механизированном корпусе, а подчиненная штабу 5-й армии. Несмотря на близость его расположения (г. Луцк), связь была неустойчивой, команд и указаний не поступало. Командованию дивизии приходилось самостоятельно принимать оперативные решения без увязки с другими подразделениями армии. Связь со штабом корпуса была более устойчивой.
Третья ночь войны для нас прошла спокойно. На северо-западе, за Луцком, блестели молнии взрывов. Там, видимо, шли бои. Солнечным, безоблачным начался четвертый день. В тревожном ожидании позавтракали, часто поглядывая на небо. Пока оно было чистое. Немецкие "юнкерсы" сегодня задерживались, не пролетали на восток, как вчера, патрулировать дороги, автостраду. Первой на небосклоне появилась "рама" - самолет-разведчик. Плавно покачивая крыльями, плыла она вдоль реки. Пролетев несколько километров севернее наших позиций, покружившись у моста через реку, развернулась и полетела на юг, в сторону позиций соседнего полка.
- Вынюхивает, гад - резюмировал мой помощник, высовываясь из окопа и, наблюдая, как "рама", покружив на горизонте, улетела на запад.
С новых позиций панорама долины просматривалась значительно лучше наших ячеек, увеличилась зона небесной сферы.
Солнце поднималось все выше, а на земле и в небе пока было тихо. Часов в 9 загудело за Луцком. Мы уже знали, что на город движутся немецкие войска, ожидали наступления немцев по дамбе южнее города, где наш полк занимал оборону. Гул далекого грома послышался южнее, в расположении обороны соседнего полка. На краю горизонта мелькали самолеты противника. Бомбили позиции нашего соседа. От разрывов бомб даже в наших окопах подрагивала земля. А что творится там? Гул разрывов бомб сменился частой барабанной дробью разрывов артиллерийских снарядов. Затем всё стихло - ни гула, ни вздрагивания земли. Через некоторое время раздался мощный взрыв. Сидя в окопах, мы внимательно вслушивались в далекие отголоски боя, но долгое время не было слышно ни гула, ни дрожания земли. По-видимому, там шел бой пехоты. Наши товарищи ведут ожесточенную борьбу с противником, льется кровь, гибнут люди. Как складывается там обстановка нам пока было неведомо. Нервы у всех были напряжены. Война приближалась к нам стремительно и с юга и с севера. Может быть, скоро появятся танки врага на дамбе, обороняемой нашим полком. Тогда и мы вступим в бой, увидим войну воочию, проявим в ней себя, проверим свою стойкость. Может быть, умрем на поле брани за свободу своего Отечества. Конечно, в близкую смерть никто не верил, надеялся, что она минует его. Нам пока везло: мы не потеряли ни одного человека, не были даже под бомбежкой.
Сегодня противник обрушился на бойцов соседнего полка дивизии. Наши товарищи сражаются, а мы сидим в окопах, переживаем за них, в напряженном состоянии ожидаем дальнейшее развитие событий.
В полдень на южном небосклоне снова замелькали немецкие самолеты, послышался далекий гул бомбовых разрывов. Стон и дрожь земли были сильнее и продолжительнее первого налета. Дольше и интенсивнее гудели разрыв бомб, затем артиллерийских снарядов. Видимо, противник, повторно обрабатывает позиции полка.
Сытый обед не снял напряжения у красноармейцев, тревожного ожидания развязки боя у соседей, возможного движения противника в нашем направлении.
После обеда поступил приказ первому батальону в полном боевом снаряжении построиться в ближайшем лесочке, где уже стояли пять легких танков БТ, 45-миллиметровые и 76-миллиметровые пушки. Наш батальон направлялся в помощь сражающемуся соседнему полку, вынужденного под натиском превосходивших сил врага покинуть свои позиции и отступить на восток, к автостраде.
Нашу "учебную" роту, направляя в авангард колонны, разместили на броне танков и машинах артиллеристов. Остальные подразделения батальона форсированным маршем двинулись по лесной дороге на юг - к позициям соседнего полка.
Танки двигались впереди, за ними - машины артиллеристов, а потом, отстав, шагала пехота. Колонна растянулась длинной колбасой по лесной дороге. На одном из поворотов несколько красноармейцев, заметив танки, поспешно юркнуло в лес. Политрук роты Игнатов, сидевший с нами на броне танка, остановил машину, выскочил на обочину дороги прокричал:
- Трусы и паникеры, выходи строиться! - вытянув, как на учении, правую руку в сторону.
Из зарослей потянулись на дорогу отступающие бойцы. Шли они понуро, с испуганно-виноватыми лицами, без амуниции, в одних гимнастерках. Грязные, без оружия, отряхиваясь и приводя в порядок свою одежду, строились вдоль дороги в шеренгу, равнялись на политрука.
На его вопросы отвечали, что немцы бомбами и снарядами уничтожили батареи, разрушили сооружения, окопы, переправились через реку, танками прорвали оборону и двинулись на восток. Много убитых, раненых. Только им удалось спастись, вырваться из ада огня и бронированной техники. Растерянные красноармейцы рисовали страшные картины боя, стремясь оправдать своё бегство: "Танки немцев утюжили окопы, давили бегущих бойцов, а их автоматчики до сих пор преследуют их. За ними, наверное, бегут и другие уцелевшие красноармейцы", - оправдывались беглецы. Политрук с задержанными и с отделением бойцов нашей роты остался удерживать отступающих, чтобы присоединить их к движущемуся сзади батальону. Перед другими беглецами колонна уже не останавливалась. Их направляли к месту сбора. Среди бежавших уже виднелись и раненые с повязками бинтов.
Разрывы мин, пулеметные очереди слышались явственнее. Чувствовалось приближение линии огня. Головной танк снизил скорость, командир чаще высовывался из люка, спрашивая: "Как там?", интересуясь обстановкой впереди. Дорога пока была чиста, не было заметно движения и в лесу.
На одном из поворотов на дорогу выскочили двое военных, взмахом руки требуя остановки. Подбежал младший лейтенант. Узнав, кто мы, пояснил, что впереди, за кромкой леса 3-й батальон отступающего полка организует временный оборонительный рубеж. Командир батальона капитан Музыченко и командиры рот группируют из отступающих подразделения, определяют им позиции и задачи.
Младший лейтенант посоветовал не раскрывать своего присутствия, укрыть танки и машины в лесу, так как противник недалеко занимает оборону, копит силы для атаки и ведет минометный и пулеметный огонь по замеченным целям.
Оказывается, нас остановили на лесной дороге перед длинным открытым лугом, разрезающим лесной массив полукилометровой полосой чистого поля.
В старой, заросшей канаве, вырытой, может быть, ещё в первую империалистическую войну по кромке леса, копошились бойцы, отрывая окопы и укрытия. На противоположной стороне луга, в лесных зарослях, раздавались автоматные очереди по красноармейцам, пытающимся проскочить через открытое пространство. Некоторым это удавалось, иные падали в луговую траву убитыми, а кое-кто, спасаясь от пуль, падал, чтобы переждать стрельбу и перескочить поле позже. Кое-где раздавался зов раненых о помощи, но никто не спешил к ним на выручку по открытому полю, простреливаемого немецкими автоматчиками. Со злостью безысходности помочь товарищам, открывали из канавы ружейный и пулеметный огонь по противоположной стороне луга. Немцы отвечали минометным огнем, опасаясь наступать через открытое поле без поддержки бронетранспортных средств.
Первая попытка атаки по открытому лугу для немцев оказалась неудачной. Потеряв несколько солдат и мотоцикл, они отошли в лес, заняли оборону по его кромке, сконцентрировав основные силы у дороги. Для атаки они, видимо, накапливали силы, ждали подкрепления.
Этим воспользовался командир батальона. Отступая перед наседавшим противником, он решил зацепиться за эту канаву по кромке луга, сконцентрировать здесь остатки разрозненного батальона, закрепиться, удержаться, остановить хотя бы часть вражеских сил, дать возможность полку оторваться от противника, укрепиться на новом рубеже.
Прибывшая солидная помощь и приказ штаба дивизии ударить по флангу прорвавшегося противника, разгромить его силы и восстановить утерянные позиции, изменили планы капитана. До подхода основных сил ударного батальона, капитан Музыченко спешил привести в порядок свои подразделения, основательно пострадавшие в бою этого дня. А он, по рассказам очевидцев, сложился трагически для соседнего полка
То, что немцы будут наступать на их участке, знали ещё вчера, когда немецкие мотоциклисты по дорожной дамбе пересекли долину, покрутились на левом берегу, у деревянного моста через русло реки и разъехались в разные стороны. Три мотоцикла остались у моста. Немцы одного из них занялись осмотром опор и настила моста, а два других мотоцикла, проскочив мост, направились по дороге к хутору Стырка.
Не желая демаскировать позиции полка, боевому охранению было приказано без команды огня не открывать. Может быть, обошлось бы без стрельбы, если немецкие разведчики двух мотоциклов не обратили внимание на замаскированный дзот охраны моста и не открыли по нему огонь из пулеметов. Дзот ответил огнем по мотоциклистам. Два немца были убиты, двоих раненых взяли в плен. Немцы третьего мотоцикла, не приняв боя, бросив товарищей, укатили назад.
Пленные показали, что посланы разведать дорогу, мост, найти места переправ, если мост окажется непригодным для прохода техники, так как завтра, 25 июня, намечается продвижение одного из полков головной части 13-й танковой дивизии. Полученные сведения и пленных направили в штаб дивизии, а сами стали готовиться к встрече гостей.
Вскоре, после этого инцидента, в небе появился самолет-разведчик. Долго летал он над позициями полка, высматривал его оборонительные сооружения, летал над поймой, вдоль реки. Утром появился снова. Летал, высматривал. После него в небе появились "юнкерсы", обрушивая град бомб на позиции полка. Велась она не прицельно, по площадям. Видимо, полк хорошо замаскировался и воздушный разведчик многого не заметил.
Не успели улететь самолеты, начался артиллерийский обстрел. Стреляли дальнобойные орудия так же наобум. Для наших бойцов это было первое боевое крещение. Хотя он и был не прицельным, но поражал людей и технику, разрушал сооружения, укрытия, окопы, дома жителей в хуторе.
В воздухе все гудело, гремело, вверх взметалась земля, обломки строений, машин. Пылью и дымом заволокло летнее солнце. Для необстрелянных солдат, впервые попавших под бомбы и снаряды противника, это было тяжелым испытанием. Все льнули к земле, укрывались в ней. Даже после артобстрела еще долго жались ко дну окопов и укрытий, освобождаясь от шокового состояния.
Приказы командиров, стоны и крики раненых ускорили преодоление страха. Быстро стали приводить в порядок себя, оружие, перевязывать раненых, вытаскивать убитых.
Пока шла огневая обработка позиций полка через пойму, по дамбе, двигалась колонна войск танкового полка немцев.
Впереди, как борзые на поводке, рвались мотоциклисты, за ними двигались бронетранспортеры, легкие и тяжелые танки, машины с пехотой, саперами, артиллерией. Двигались плотной колонной, спеша быстрее перескочить заболоченную пойму, выскочить на простор правобережья. Двигались как на учениях, не опасаясь нападения с воздуха, отпора на земле. Так воевали они в Европе, так стремились пройти по дорогам России без задержек и потерь. Для большей гарантии безопасного движения, авиацией и артиллерией, подавляли перед собой основные очаги сопротивления, чтобы танки и бронепехота окончательно очистила территорию для успешного продвижения оккупационных войск.
Пока наши бойцы стряхивали с себя страх, очищали от пыли и дыма глаза, голова немецкой колонны подползала к деревянному мосту через небольшую заболоченную украинскую реку Стырь, чтобы преодолеть ещё одну водную преграду на их пути. Подползла... Остановилась... Как спущенные с поводка борзые, через мост ринулись мотоциклисты, на ходу захлебываясь в лае пулеметов по противоположному берегу. Но тот молчал, затаился. Только, когда мотоциклисты проскочили мост, по ним, как и вчера, из дзота охраны моста хлестнули пулеметные очереди. Мотоциклисты растерялись, заметались. Несколько мотоциклов лежало на боку, а пулемет всё строчил и строчил. На помощь мотоциклистам поспешили бронетранспортеры, а за ними осторожно поползли и танки. Не успел первый танк доползти до конца моста, а третий пройти первый пролет, как раздался мощный взрыв. В трех местах взметнулись вверх бревна настила моста, опрокинулись в воду танки. На дороге, забитой техникой и солдатами, взметнулись фонтаны взрывов. Правый берег загремел артиллерийскими и минометными выстрелами, пулеметным и ружейным огнем. Были уничтожены прорвавшиеся через мост мотоциклисты и бронетранспортеры. Разрывы снарядов и мин рвали и зажигали технику на дамбе, убивали немецких солдат. На дороге творилось невероятное: разрывы снарядов, скрежет и грохот железа, огонь горевших машин, жар, дым, крики раненых. В страхе из кузовов крытых машин вываливались немецкие автоматчики, как тараканы кидались в сторону, подальше от дороги.
Некоторые водители пытались вывести свои машины из-под обстрела, но слишком плотна была колонна и крутые откосы дамбы. А наша артиллерия всё била по дороге, пока немцы не очухались и не открыли ответного огня из своих батарей.
Подобное "коварство" русских привело немцев сначала в шоковое состояние, затем - в бешенство за свою беспечность. Наши же радовались удавшейся хитрости, позволившей разгромить большую танковую колонну немцев, сорвать переправу и задержать продвижение фашистских войск. О победе командование полка поспешило сообщить в штаб дивизии, уверив его, что противник ошеломлен и вряд ли скоро будет способен переправиться на их участке.
Но командование полка ошиблось. Не учло немецкой дисциплины, пунктуальности исполнения приказов, уязвленного немецкого самолюбия. Немцы не могли оставить без наказания наглость русских и нарушить график движения авангарда 13-й танковой дивизии. Разрушенный мост, водная преграда и пассивность командования полка спасли немцев от атаки советской пехоты и значительных потерь. Бой ограничивался артиллерийской дуэлью. Бойцы полка бездействовали, а немецкие солдаты спасали технику на дороге.
В небе снова появилась "рама". Долго она кружилась над позициями полка, порою снижаясь очень низко. По ней вели пулеметный и ружейный огонь, но двухфюзеляжный разведчик был неуязвим. Наши самолеты в первые дни войны в небе ещё не появлялись. Видимо, много их было уничтожено на прифронтовых аэродромах в первый день войны. Немцы господствовали в воздухе, да и на земле - тоже. Мы же, лишенные устойчивой связи, воздушной разведки, были слепы, разрозненны и беспомощны.
Не успела "рама" удалиться, над позициями полка появились "юнкерсы". Началась повторная обработка обороны полка. Самолеты летели звеньями, журавлиной цепочкой: одно звено, отбомбившись, поднималось вверх, второе входило в пике, третье - было на подлете - крутились каруселью. Бомбили не в слепую, выбирали цели, подавляя в первую очередь зенитные установки, затем батареи, технику, пулеметные гнезда, укрытия, окопы. Гул и вой падающих бомб, грохот разрываемой земли, строений, металла, крики раненых действовали на психику солдат, заставляя их инстинктивно втираться в землю, спасать свою жизнь, не имея возможности что-либо предпринять против воздушного пирата. Бессилие и страх действовали на нервную систему солдат, ожидающих своего смертного часа. Минуты казались часами, часы - вечностью. С неба бомбы сыпались беспрерывно, с гулом, сатанинским ревом, хохотом, действуя на ушные перепонки, психику человека, а затем гремели взрывами, уничтожая всё живое.
Для психического эффекта, немцы сбрасывали бомбы "ревуны" с различными приспособлениями в стабилизаторах, которые, падая, издавали душераздирающие звуки, леденящих души молодых бойцов.
Самолеты ещё бомбили, а над полком появился самолёт - корректировщик, лёгкий моноплан с удлиненным неубирающимся шасси, прозванный впоследствии "костыль". Через день я видел его сбитого в расположении нашего полка. "Хеншель-126" - это самый неуклюжий немецкий самолёт. Фюзеляж напоминает гроб. Впереди торчат как костыли, высокие стойки шасси. Двигатель его работает с какими-то перебоями. На нём установлено разведывательное оборудование и радиостанция для связи с батареями. С высоты он рассматривал уцелевшие объекты обороны полка, корректировал огонь своих батарей.
Вой бомб сменился шипением и свистом снарядов. Вступила в работу дальнобойная артиллерия врага. Стрельба была уже прицельной по траншеям, окопам, укрытиям, скоплениям техники. Сверху они хорошо просматривались корректировщиком. То, что уцелело от бомб, уничтожалось снарядами методично и долго. Полк нёс большие потери в людях, технике, не имея возможности ни укрыться, ни защитить себя. Немецкие снаряды ещё долго рвались на позициях полка.
Между тем, под грохот бомб и снарядов, противник подтянул к реке саперные части, навел понтонную переправу, перебросил на восточный берег танки, орудия, солдат и минометы. Слабый огонь уцелевших наших батарей и ружейно-пулеметная стрельба бойцов не могли остановить врага, разрушить их переправу. Оставалась надежда на стойкость бойцов в окопах.
Командование полка, сообщив о сложившейся обстановке, просило у дивизии помощи авиацией, артиллерией, танками. Командир дивизии полковник Калинин выделил из резерва часть приданных ему танков, артиллерии и батальон нашего полка, а штаб корпуса приказал командиру 20-й танковой дивизии развернуть часть своих подразделений, дравшихся с противником юго-восточнее обороны нашей дивизии, ударить по прорвавшемуся противнику, отбросить его за реку и удерживать ранее занимаемые позиции.
Чтобы организовать и подтянуть подразделения к месту боя требовалось время. Сигнал о бедственном положении полка и помощи поступил после того, как противник, под ударами "юнкерсов" и артиллерии, перебросил через переправу танки, бронетехнику и автоматчиков, предпринял стремительную атаку. Обороняющийся полк, понесший большие потери, деморализованный бомбежкой и артобстрелом, не мог отразить натиска танков и бронетранспортеров. С ними просто нечем было бороться. Артиллерийские минометные батареи и бронетехника были подавлены. Ни штык, ни пуля бронированные машины не брали. Другого оружия против них тогда у нас ещё не было. Уцелевшими пушками и гранатами было уничтожено несколько вражеских танков и бронетранспортеров, но остальные прорывались вперед, утюжили наши окопы, прорывались в тыл. Полк, неся большие потери в живой силе, не выдержав натиска, стал отступать, с трудом сдерживая немецких автоматчиков.
Прорвав оборону, противник погнал отступающий полк на восток, прикрывая свои фланги мелкими подразделениями, двигаясь основными силами по дороге в сторону автострады Луцк-Дубно, к ранее намеченному на этот день рубежу.
Так складывались события для соседнего полка. Понятна стала реакция командира батальона капитана Музыченко, перенесшего все ужасы первых боев этого дня, когда он, принимая задержанных красноармейцев, не обзывая их трусами и паникёрами, как наш политрук, а назидательно подбадривал, направляя в свои подразделения:
- Ничего, ребята, героями не сразу становятся. Мы тоже немцам дали прикурить. И ещё покажем русский характер. Выше голову, друзья! Его подбадривающие слова и действия благотворно воздействовали на обескураженных неудачей бойцов.
Подошли основные силы батальона. Неожиданная встреча с красноармейцами и немцами, закупоривших лесную дорогу - основной путь выхода к хутору Стырка, через который двигалась колонна немцев, расстраивала планы операции совместного контрудара по флангу противника. Немцы преграждали дальнейшее движение батальона, лишали возможности срытого подхода к колонне немцев. Хотя, судя по степени огня, видимого движения солдат, на дороге располагается немногочисленное подразделение немцев, оснащённых легким вооружением. Их можно легко уничтожить имеющимися танками и артиллерией, но тогда мы откроем наличие подошедшего подкрепления. Убежавшие или атакованные немцы могут сообщить своему командованию о движении по этой дороге крупных сил советских войск. Внезапность атаки будет утеряна. Против нас будут брошены более мощные подразделения. Подобная ситуация исключит возможность выполнения поставленной задачи по внезапной совместной контратаке нашего батальона и частей 20-й танковой дивизии. Обход немцев другими дорогами в лесисто-болотистой местности усложнялся, требовал значительного времени. Оставалось одно - ликвидировать противника так, чтобы не раскрывая наших сил полностью ликвидировать перекрывших дорогу немцев, а если они и сообщат своему командованию, то пусть думают, что их атаковали красноармейцы отступающего полка.
На совете командиров бурно обсуждали тактику ведения боя, при котором за короткое время противник был бы окружен, блокирован и уничтожен. Много предлагали вариантов, но предпочли предложение капитана Музыченко "поймать немцев в сеть, как рыбу в пруду". Не раскрывая сил и мощи ударного батальона, организовать на виду у противника контратаку отступающего батальона по открытому полю. Для немцев это будет неожиданностью. Они сочтут атаку красноармейцев за психическую авантюру обезумевших коммунистов, гонящих на верную смерть своих солдат, и не будут открывать огня пока шеренги бойцов не подойдут на поражение автоматным огнем.
Чтобы создать подобное мнение, контратаку готовить открыто, на виду у немцев, имитировать насильственную организацию атаки. Надо показать, что бойцы в центре шеренги - в зоне дороги - боясь огня немцев, идут с большой неохотой, укороченным шагом, подгоняемые окриками командиров, а на флангах шеренги, где почти нет немецких солдат, наоборот, без команды, идут ускоренным шагом, спеша в укрытие леса, избегая штыкового боя. Движение должно быть рассчитано так, чтобы бойцы на флангах достигли леса, прежде чем шеренга в центре дойдет до средины луга, создав цепь бойцов в виде невода при ловле рыбы. Наступающие в центре шеренги, при открытии немцами огня, залегают, открывают интенсивный ответный огонь, а бойцы флангов, смяв небольшие заслоны, углубляются в лес, заходят в тыл немецкой группировке, уничтожая врага, перекрывают ему пути отхода. Когда "горло невода" будет закрыто, по сигналу красной ракеты залегшие бойцы атакуют немцев. При необходимости батарея батальонных минометов должна поразить минометную батарею и пулеметные гнезда немцев. Музыченко предложил на фланги поставить своих людей, так как они "научились уже бегать", знают эти места, да и на немцев очень злы, постараются рассчитаться за свой позор. Так как в его батальоне осталось бойцов около роты и плохо с оружием и боеприпасами, Музыченко попросил выделить ему роту бойцов из ударного батальона, усилить его бойцов на флангах ручными пулеметами и гранатами.
Идея капитана понравилась, хотя и смахивала на авантюру с мостом, выходящую за рамки военной науки и узаконенной тактики. С планом контратаки ознакомили командиров и красноармейцев, особенно фланговых, от которых в основном зависел успех операции.
В помощь Музыченко была выделена наша учебная рота, как более подготовленная, надежная. Наш командир роты хотел проверить своих бойцов, будущих командиров, в боевой обстановке, дать возможность "понюхать пороху", адаптироваться к страху войны. Основную часть роты поставили в середину атакующей шеренги. Для удобства наступления, создания однородности экипировки с бойцами Музыченко, лишнюю одежду и экипировку мы сложили на автомашины артиллеристов, оставшись только в гимнастерках с винтовками СВТ - пятизарядными полуавтоматическими винтовками нового образца, где граненый штык был заменен на плоский обоюдоострый.
Операция развертывалась в соответствии задуманного сценария. Из канавы в беспорядке поднимались бойцы. Под окрики командиров строились в шеренгу, выравнивались, брали винтовки на изготовку к штыковому бою.
По команде "шагом марш" длинная шеренга бойцов двинулась вперед по открытому лугу, на притаившегося в лесу врага.
Немцы, по всей вероятности, видели наши действия, в недоумении гадали: что это надумали русские, маршируя за полкилометра по открытому полю с винтовками на изготовку к штыковому бою, удивлялись их безрассудству атаки против немецких автоматчиков и пулеметчиков.
Мне, шагавшему в центре шеренги с ручным пулеметом, было видно, как ломаная линия шеренги выравнивалась, шаг становился тверже, Бойцы, зная о сценарии атаки, поневоле, перед лицом опасности, подбирали ногу под чёткую команду: "Левой! Левой! Выше ногу, меньше шаг!" Корпус бойцов выравнивался, выше поднималась голова, вытягивалась грудь, ноги в обмотках поднимались, как при парадной ходьбе, шаг становился тверже, чеканнее, но короче обычного, Мне, почему-то, вспомнились кадры из кинофильма "Чапаев", когда белогвардейцы с винтовками на изготовку ровными рядами шеренг, под дробь барабанов, чеканя шаг, шли в психическую атаку на залегшие цепи красноармейцев. В их взглядах и действиях не было страха смерти, а была несокрушимая вера в победу, в правоту своего дела. Ради своей идеи они презирали смерть. Такое чувство зрело и у меня, шагавшего в цепи с пулеметом на изготовку, знавшего, вот-вот застрочат пулеметы и автоматы противника и в нашей шеренге, как и в кинофильме, будут падать убитые и раненые, остальные, сжимая ряды, будут идти, чеканя шаг, вперед к победе до последнего вздоха идти не ради идеи, а ради защиты своей страны от порабощения. Это, наверное, чувствовал и мой помощник Николай, шагавший рядом со мной, глядя только вперед, не отставая, как обычно бывало на учениях. Это чувствовали и другие бойцы, так как лица у всех были серьёзные, решительные со сжатыми ртами, стиснутыми зубами, устремленными вперед взглядами.
Без суеты и шума двигалась шеренга бойцов в ожидании пулеметного огня. Но выстрелов не было. Противник молчал, то ли пораженный неожиданностью такой атаки, то ли, как и Анка в кинофильме, подпуская атакующих ближе на более вероятное поражение.
В центре, шеренга прошла треть луга, фланги заметно загнулись вперед, миновав половину пути. Немцы молчали. На флангах раздались одиночные автоматные очереди. Видимо, у кое-кого из немцев не выдержали нервы. В центре противник молчал, затаился, ждал момента, когда безумные русские подойдут ближе. Шеренга в центре, так же четко отбивая шаг, прошла две трети пути. У бойцов нервы напрягались в ожидании шквального пулеметного огня. Но враг молчал. Страха смерти я не чувствовал. Не было заметно его и у рядом идущих со мной товарищей, четко отбивающих шаг под команду политрука: "левой! левой!" Шеренга имела уже форму дуги, концы которой были в лесу, а бойцы в центре ещё шагали в двухстах метрах от кромки леса. На флангах, в лесу, слышались автоматные и винтовочные выстрелы, а на нашем - была томительная тишина. Напряжение нарастало. Осталось до немцев чуть больше ста метров - один бросок. "Почему не стреляют немцы, не подают команды наши командиры?" - наверное каждого бойца беспокоил этот вопрос. Политрук роты, чуть выдвинувшись вперед цепи, так же резко командует: "Левой, левой!" Скорее бы услышать выстрелы противника, или команды: "В атаку вперёд!", чтобы бегом преодолеть этот страшный участок, схватиться с врагом в рукопашную. Казалось, что нервы у бойцов не выдержат, и они сами ринутся вперед. Такой момент наступал. Но вдруг, впереди раздалась картавая команда: "Фойер!" и политрук вместо команды - "Вперёд!", резко приказал: "Ложись! По врагу, огонь!".
Не успели бойцы упасть на землю, как над нами засвистели пули. Позади захлопали взрывы немецких мин, немцы открыли ураганный пулеметный и автоматный огонь. Заработали наши пулемёты и винтовки. Из своего "Дегтярёва" я поливал длинными очередями кусты, за которыми залегли немцы. Наша миномётная батарея открыла огонь по ранее замеченным пулеметным и минометным точкам противника. Миномёты его, успев сделать несколько пристрелочных залпов, замолчали, захлебнулись и некоторые пулеметы. Но автоматный огонь немцев был ещё силен. Мы лежали на лугу, укрываясь от пуль противника и, ведя по нему беспрерывный огонь, ждали команды: "Вперед!". Команда задерживалась, чтобы фланги успели глубже вклиниться в лес, перекрыть пути отхода немцам - "завязать невод", как намечал капитан Музыченко.
Немцы поняли эту уловку, когда услышали за собой стрельбу русских винтовок и пулемётов, разрывы гранат. Они, бросив свои позиции, подались назад, но опоздали - "невод" был завязан. Началась "охота на волков". Цепи красноармейцев сужались, расстреливая метавшихся по лесу немцев. Особенно усердствовали в подобной "охоте" бойцы капитана Музыченко, возмещая на немцах свой позор бегства с поля боя и злость за убитых товарищей. Немцы рук не поднимали, отстреливались до последнего, да с ними и не церемонились. В плен было захвачено не более десятка солдат. Не особенно богаты были и трофеи. Кроме личного - автоматов, было подобрано пять ручных пулемета, три миномёта, три мотоцикла и две грузовые автомашины, крытых брезентом. Капитан Музыченко и его бойцы были огорчены, узнав, что они бежали от полусотни немецких автоматчиков.
Наши командиры были довольны, что испытали своих бойцов и себя в "психической атаке", в небольшом бою понюхали пороху, потеряв до десятка раненых. Героем атаки считали политрука роты Василия Ивановича Игнатова - тезку "Чапая". Признание храброго и грамотного командира заслужил и капитан Музыченко.
Операция "Невод", как её потом назвали, отняла час времени. Надо было успеть в установленное время нанести одновременный удар по колонне немцев восточнее хутора Стырка. Поэтому сбор трофеев, отправку в тыл раненых красноармейцев и немецких солдат, похоронами убитых занялась особая команда, а батальоны, не мешкая, двинулись на выполнение основного задания.
Для более успешного ведения операции и удобства передвижения по лесным дорогам возросшей численности войск, батальон под командованием Музыченко с батареей 76-миллиметровых пушек и нашей учебной ротой при ней направили на запад, к реке, чтобы разрушить переправу, блокировать переброску войск врага на восточный берег, отрезать путь отхода немцев, удерживая плацдарм и наступая на хутор с запада.
Батальон майора Удальцова с батареей 45-миллиметровых пушек и танками форсированным маршем двинулся на юг, в район хутора. Впереди батальона двинулись три трофейных мотоцикла с переодетыми в немецкую форму красноармейцами и грузовая машина под брезентом с бойцами в ней, на случай столкновения с одиночными или небольшими группами немцев. В штаб полка был послан связной с донесением и дальнейшей координацией действий батальона.
Капитан Музыченко, выслав своих разведчиков выяснить обстановку у переправы и на оставленных позициях, выставив на флангах и впереди колонны охранение, по просекам и перелескам, повел батальон к реке, к месту переправы. Наша рота двигалась с артиллеристами, на которых возлагалась основная надежда по разгрому переправы противника и уничтожение техники на ней. Батарея и наша рота с осторожностью продиралась в лесу по просекам. Мы направлялись к брошенным артиллеристами позициям полка, как более удобным для удара по переправе, а батальон Музыченко, уклонившись к северу, двинулся к своим окопам, перекрыть движение немцев вдоль реки.
Разведчики сообщили, что переправа работает, по ней перебрасываются крытые грузовики, тыловые службы, конные повозки, Всё, не задерживаясь, движется в сторону хутора. Охраны у переправы особой нет. Заметили батарею шестиствольных миномётов, до взвода немецких автоматчиков и солдат у переправы, видимо, сапёров. На позициях полка бродит группа немецких солдат, по всей вероятности, мародёров. Наших убитых никто не хоронит. Лежат они, бедные, в окопах и на поле боя. На артиллерийских позициях движения не замечено. Видны разбитые орудия. На поле боя много нашей покореженной техники, подбитые и сгоревшие немецкие танки и бронетранспортеры. Путь вперёд пока свободен, вражеские подразделения не попадались.
Сведения были утешительные, обнадёживали скрытное передвижение. Разведчики показали более удобный путь к позиции батареи, расположенной у небольшого холма, поросшего ранее кустарником, а сейчас изрытого воронками бомб и снарядов, испещренного плешинами разрывов мин. Пушки, расшвыренные взрывами, покореженные, перевернутые вверх колесами, валялись в артиллерийских окопах, по склону холма, а между ними - трупы наших бойцов, лежавших в различных позах, обезображенные осколками снарядов и бомб. Никто ничего, конечно, не убирал. Всё осталось, как после боя. Дальше, к реке, местность тоже была искорежена взрывами, захламлена разбитой и сгоревшей техникой. Справа от батареи виднелся немецкий танк с перекошенной башней, недалеко от него лежал на боку бронетранспортёр и всюду трупы, трупы... Видимо, бой здесь был жестокий.
Место для стрельбы по переправе было идеальным, но требовалось время для его расчистки, уборки трупов, на что не было времени. Поэтому новую позицию для батареи выбрали немного в стороне. Артиллеристы сноровисто и скрытно отрыли окопы, на руках подкатили и установили орудия, поднесли снаряды. В какой-то мере, мы им оказывали помощь, затем, скрытно заняли впереди батареи линию брошенных окопов полка, очистив от трупов и наскоро приведя их в порядок.
Музыченко нарочным передал, что правее нас он занял окопы первой линии, ждёт сигнала майора Удальцова о начале операции. Приказал раньше этого себя не обнаруживать, действовать только по его команде. К нему подтянуть связь и выслать артиллериста корректировщика, так как от него хорошо просматриваются объекты, переправы немцев.
Батарея была готова к открытию огня. Артиллерист - лейтенант, не спеша, давал последние указания командирам орудийных расчётов, определил предварительные ориентиры стрельбы, чтобы потом быстрее выполнить доводку до цели. Хотелось сразу без дополнительной пристрелки, накрыть переправу огнем батареи. После уточненных данных корректировки, ждали сигнала, команды Музыченко на открытие огня. Долго ждать не пришлось. На востоке, за хутором, прогремели взрывы снарядов сорокапяток, в небе блеснула красная ракета. Незамедлительно последовал приказ по телефону командира батальона.
Дёрнулись в откате пушки, грохнули выстрелы, с шипением полетели снаряды к переправе. Из наших окопов было видно, как фонтаны воды взметнулись по обе стороны понтонов, а два снаряда разорвались на его краях, разворотив кузов грузовой автомашины и конную повозку.
- Молодцы артиллеристы! - радовались бойцы удачному залпу батарейцев.
- Чуть, чуть точнее, родные!
Батарейцы, как будто услышали нашу мольбу. Снова рявкнули пушки, выбросив порцию смертельного груза. Все четыре снаряда разорвались на переправе, поражая ошеломленных немцев, их транспортные средства. Батарея гремела, залп следовал за залпом, начался беглый огонь по переправе, где разрывы снарядов сокрушали все на зыбких понтонах: машины, подводы поползли в воду, люди прыгали туда же. На берегу реки немцы заметались, озираясь кругом, в поисках объектов артиллерийской канонады. На левом - западном - берегу, переправляющиеся, поджимаемые сзади движущимся транспортом, сгрудились перед переправой. По ним перенесла огонь наша батарея, а на правом - нашем - берегу, немцы устремились от переправы к хутору, к своим основным силам, не ведая и не слыша, что и там гремят взрывы снарядов.
Охрана переправы, наконец, очухалась, заметила, что стреляют с артиллерийских позиций разгромленного ими полка, недоумевая, как могла ожить давно уничтоженная батарея русских. Они в этом убедились, прочесывая поле боя, подбирая своих убитых солдат. Но снаряды неслись именно с позиции разбитой батареи.
Батарея шестиствольных минометов немцев, засекла выстрелы, открыла по ним огонь, а взвод автоматчиков, усиленный солдатами, двинулся на штурм батареи.
Первый залп минометов был с перелётом, второй - угодил на старую позицию. Третий залп немцы не успели сделать - их накрыли снаряды нашей батареи, а взвод ротных миномётов добивал уцелевшие расчёты миномётчиков. Подавив немецкую батарею, артиллеристы перенесли огонь на колонну немцев, спешивших к хутору. Тем временем, немецкие автоматчики пошли в атаку на нашу батарею. Преодолев пустые окопы первой линии, приближались ко второй, где затаилась наша рота. Немцев встретили пулемётным и ружейным огнём. Не ожидая этого, автоматчики залегли. По ним ударил наш миномётный взвод. Мины ротных миномётов рвались среди залёгших немцев. Хотя их взрывы были не сильнее ручной гранаты, но своими многочисленными осколками поражали немцев, прижимали их к земле. Ободренные такой поддержкой, рота бросилась в контратаку, немцы не выдержали, побежали. Оказывается, они умеют бегать быстрее нас, что позволило части из них скрыться за первой линией окопов, где наша рота, по приказу командира батальона заняла оборону, чтобы сосредоточиться и общими усилиями атаковать переправу. Там немцы, укрывшись за машинами, спешно создавали оборону, вели сильный автоматный огонь. Наша батарея снова перенесла огонь на западный берег, на скопление техники и солдат противника. Нужно было, используя момент внезапности, отсутствия здесь значительных боевых сил врага, громить противника, очистить от него восточный берег, а затем наступать в направлении хутора. Батальон Музыченко тоже пошёл в атаку на переправу, растянувшись цепочкой от окопов до реки. Батарея перенесла огонь на восточный берег, по вновь созданной обороне немцев. При поддержке артиллерии, началась наша совместная атака на переправу, очищая восточный берег от противника. Немцы, не ожидавшие такой массы красноармейцев, их стремительного движения, не видя помощи с западного берега, стали отходить в сторону хутора, надеясь найти там защиту.
А там творилось невероятное. Немцы, находящиеся в хуторе, впервые услышали звуки боя на востоке, готовясь встретить противника в этом направлении, но артиллерийская стрельба, на западе, у переправы, известие о разгроме её, привела их в замешательство. Началась спешная формировка боевых групп из солдат тыловых служб. Ударные группы создавались с большим трудом. Надо было оторвать немцев вспомогательных служб от их машин, хозяйств, от награбленного добра, заставить идти в атаку на русских солдат, наступающих с двух концов хутора. Создалась паника. Тыловики метались по хутору в поисках укрытия, боясь углубляться в леса и болота. А цепь красноармейцев с востока и запада сжималась, заставляя своим огнём немцев уплотняться к центру хутора. Это был уже не "невод", а двусторонний "трал", захватывающий приличный улов.
К вечеру бой за хутор был завершен. Он был буквально забит машинами, подводами с военным имуществом, продовольствием. Богатые достались нам трофеи. А на востоке еще гремели орудия. Там добивали основные части немецкого танкового полка.
Как позже мы узнали, подразделение 20-й танковой дивизии, с танками Т-7 и Т-34 - новыми машинами того времени - встретилась с отступающим полком раньше нашего батальона. Завязался бой с атакующим противником. Совместными усилиями отступающего полка и прибывшей помощи при поддержке тридцатичетверок, враг был остановлен. Началась танковая битва, в которой Т-34 решили исход сражения. Немцы бросили в бой все свои резервы. Завязался жестокий бой советских и немецких солдат. Внезапная атака нашего батальона восточнее хутора Стырка, решила его судьбу.
Враг заметался, распыляя свои силы, предполагая, что у него на фланге их атакует еще одно танковое подразделение русских, а сообщение о разгроме переправы, окончательно его деморализовало. Началось повальное бегство врага. По дороге на автостраду горели танки, машины, бронетранспортёры, валялись поверженная техника, трупы солдат и офицеров.
Колонна обезоруженных пленных плелась своим ходом, к хутору Стырь, чтобы пополнить число плененных нами немцев. Их размещали на скотном дворе, в сараях, где раньше находились наши пленные красноармейцы.
Впервые я видел пленных советских бойцов, согнанных немцами на скотный двор, в сарай для содержания скота. Тяжело раненых бойцов фашистские вояки пристреливали на поле боя, в окопах; ходячих и обезумевших от страха солдат сгоняли в сараи, без оказания медицинской помощи, не давая воды и пищи, держали их взаперти до их освобождения. Когда открыли ворота сараев, оттуда потянулись изнуренные, измученные бойцы, в самодельных повязках на ранах, в грязном обмундировании, с радостными лицами и тревожными взорами виноватых людей попавших в плен.
На лицах бежавших "трусов и предателей", остановленных на лесной дороге политруком роты, было чувство страха и желание спастись от плена. У них была надежда на спасение от смерти и плена. Но вели себя они активно. Во взорах пленных бойцов скотного двора была радость освобождения и тревога ответственности за трусость, пассивное ожидание соей участи. Что хуже? Первые бежали, спасая свою жизнь, вторые сидели в окопе, бездействовали ради этого же.
Конечно, плохо то и другое. Нужно исполнять клятву солдата: биться с врагом до последнего вздоха. "Лучше смерть, чем плен" - повседневно вдалбливали в наше сознание. В любой армии плен считался позором для воина, особенно строго было с этим в Красной Армии. Советское правительство не признало Женевской Конвенции о пленных. Их в нашей армии не должно быть, а если они и появятся, то будут малочисленны, приравниваться к трусам и предателям.
Но как бы не были строги военные законы, пленных в этой войне было очень много и не только рядовых красноармейцев, но и командиров различных рангов и званий. И это все трусы и предатели? Конечно нет. Среди них трусов и предателей единицы, остальные - честные, храбрые, преданные люди. Почему же они предпочитают плен - смерти? Что ими движет? Если только инстинкт самосохранения, то где же сознание долга перед родиной, народом, семьёй, инстинкт сохранения рода, племени, государства. Может быть страх смерти сильнее чувства долга?
Такие мысли беспокоили меня, видя своих удрученных соратников, попавших в неприятную ситуацию. На эту тему мы с политруком роты Игнатовым вели разговоры при подготовке ротного боевого листка, когда освещали вопросы долга и отваги.
Суждения сводились к следующему. Практически чувство страха преодолеть бывает очень трудно. Реакция на страх у каждого человека разная, она идет по законам биологии. Как доказывают учёные, у одних индивидов, при сильном эмоциональном напряжении, в крови выделяется адреналин. Такие люди при стрессе, ведут себя активно: убегают или дерутся, нападают на источник опасности. У других в аналогичной ситуации выделяется адреналин, они сначала мечутся, ища спасения, затем затихают, ожидая мнимой смерти.
Панические реакции могут возникать у совершенно нормальных людей в ненормальных обстоятельствах: во время крупных катастроф, стихийных бедствий и боевых действий, когда физические, химические, эмоциональные и прочие раздражители превышают определенный критический уровень человека, нарушают равновесие во внутренней среде его организма.
Критический предел психики у каждого человека различный, но чувство страха присуще каждому. Для уменьшения степени этого чувства нужны определенные условия, говоря словами учёных - необходимо нейтрализовать действие адреналина. Это, во-первых, преждевременное знание о возможных экстремальных ситуациях, методах их проявлений, способах поведения и борьбы. Например, при окружении - знание тактики и способы борьбы с противником в окружении; способы защиты и борьбы с танками и авиацией врага при атаке. Этому заранее надо учить солдат.
Во-вторых, нужно воспитывать у людей чувство долга, солидарности, взаимопомощи патриотизма, самопожертвования и дисциплины.
Теоретические суждения о чувстве страха может быть и правильные, но не могут оправдывать солдат, сдавшихся в плен противнику.
Это понимали освобожденные красноармейцы. С чувством радости, стыда и тревоги за своё будущее, выходили они из сарая "Что будет с нами?" - беспокойно вопрошали их взгляды.
Но решать их судьбу было некому. Особистов ещё не было, а из политработников был только политрук нашей роты Игнатов, стоявший среди пленных с жалостью и сочувствием глядел на них, не зная какие принять меры. Это был у него первый случай освобождения своих пленных бойцов. Человеческие чувства боролись с чувством долга.
Обстановку разрядил капитан Музыченко, приказал рассортировать освобожденных: раненых направить в лазарет, а здоровых - накормить, привести в порядок, создать из них взвод по прочесыванию местности, уничтожению и пленению разбежавшихся немцев.
Ставя им задачу, приказал:
- Будете воевать в моём батальоне. Искупите вину в боях. Учитесь бороться с чувством страха, не бойтесь фашистских вояк, они тоже боятся смерти. Бывшие пленные заулыбались, повеселели. Гулом одобрения реагировали и бойцы батальона.
Немецких пленных разместили в этих же сараях, предварительно отделив раненых оказав им медицинскую помощь. Пленные немцы не были угнетены, не переживали своего пленения. Скорее они были удивлены таким оборотом событий, радовались, что остались живы, надеясь на скорое освобождение. Они верили в свою победу и скорый крах России.
Батальон Музыченко прочесывал близлежащие места, вылавливали укрывавшихся немцев, подбирал оружие, трофеи. Всё восточное побережье реки было очищено от врага. Не было его и на дороге через пойму. Было, похоже, что противник отказался наступать на этом участке.
Вернувшиеся подразделения полка, заняли свои позиции, хоронили убитых, разбирались с трофеями и пленными.
С богатыми трофеями, радостные и возбужденные победой, мы возвращались в расположение своего полка. Увиденное и услышанное несколько поубавило наше мажорное настроение. Наша победа оказалась мелким эпизодом войны.
За прошедшие сутки гитлеровцы предприняли массированное наступление по всему фронту обороны войск 5-й армии, начиная от Ковеля до Дубно, стремясь своими танковыми клиньями рассечь оборону наших войск, форсировать долину р. Стырь в нескольких местах, соединиться восточнее, окружить обороняющиеся части первого прикрытия, куда входила и наша дивизия.
На нашем участке линии обороны форсировать р. Стырь немцам в этот день не удалось не только из-за стойкости обороняющихся, но и вследствие чрезмерной заболоченности поймы, ограниченного количества дорог и проездов для быстрого продвижения немецкой техники. Основные свои силы немцы бросили на областной центр - Луцк, где располагался штаб 5-й армии, на левый фланг её обороны, в направлении Дубно, в стыке с 6-й армией, используя возможность проезда по дорогам между ними, чтобы рассечь нашу оборону в нескольких местах.
Кроме хутора Стырка немцы попытались форсировать пойму реки и в районе с. Веренеево южнее Луцка, по дороге с твердым покрытием, по высокой земляной дамбе.
После ухода нашего батальона к хутору. Стырка, над позицией нашего полка в небе появился разведчик-корректировщик "костыль", наверное, тот, что был у хутора Стырка. Покружил над селом, пролетел вдоль поймы, над дорогой через неё, по которой двигались санитарные повозки, раненые красноармейцы, группы отступающих войск. Через некоторое время начался артиллерийский обстрел наших позиций и дороги. Огонь был прицельный - "костыль" маячил в небе.
Нашим зенитчикам удалось его сбить. Обстрел не прекратился, но стал бесприцельным. Ожидали бомбёжки, однако самолеты противника, видимо, были задействованы на более важных объектах. Без авиационной поддержки немцы двинулись по дамбе, сметая по пути отступающие остатки наших воинов. По наступающим немцам наша артиллерия открыла огонь, стремясь поразить тяжелую технику противника создать пробки на дороге. Когда немцы уперлись в мост через реку и остановились, боясь сюрприза русских на средине поймы, на самом высоком участке, прогремело несколько мощных взрывов, перекрыв всякое движение по дороге. Были взорваны заложенные фугасы. После взрыва артиллерийские и миномётные батареи открыли по дамбе шквальный огонь, Немцы ринулись напролом через мост, который, как и у хутора Стырка, взлетел в воздух, похоронив в водах реки технику и солдат вермахта. Наступление немцев на этом участке, как говорят, захлебнулось. Но это гитлеровцев, по всей вероятности, мало беспокоило. Они захватили Луцк на правом фланге и на левом - Дубно, Млынов, нацеливая последующий удар на Ровно, охватывая обороняющиеся войска по р. Стырь.
Пассивное сидение в обороне на р. Стырь, было бессмысленно. Наша дивизия могла оказаться в окружении. Поэтому штаб 5-й армии, в подчинении которого мы ещё находились, приказал 131-й мехдивизии совместно с остатками 124-й и 135-й стрелковых дивизий удерживать натиск врага восточнее Луцка.
27 июня наш полк покинул свои позиции и направился севернее шоссе Луцк-Ровно, в лесные районы Киверцы, где, соединившись с частями 35-й танковой дивизии, сдерживать вражеские группировки, рвущиеся по шоссе Луцк-Ровно на юго-восток. По сути, мы вели арьергардные бои отступающих соединений северной группы войск 5-й армии.

РАНЕНИЕ

30 июня штаб 5-й армии снова возвратил нашу дивизию в подчинение 9-го мехкорпуса, поставив перед ним задачу, нанести контрудар на юг с целью отрезать коммуникации Ровно-Острожской механизированной группировки противника и ликвидировать разрыв между 5-й и 6-й армий.
Корпус был ослаблен непрерывными боями, потерял много техники, личного состава, но был ещё грозной силой со своими обстрелянными, закаленными в сражениях солдатами, узнавшими невзгоды войны, радость побед и горечь поражений.
Штаб корпуса все ещё располагался в Клеване, а его подразделения - вдоль шоссе Луцк-Ровно по линии Киверцы, Клевань, Ржев. Наша дивизия сосредоточилась в районе колхоза Вишнево, в лесистой местности с полянами, лугами и сельхозугодьями.
Наша авиация по-прежнему бездействовала. В небе господствовали немцы, они засекали движение наших войск, их сосредоточение и подготовку к боевым действиям. О противнике мы знали только по данным наземной разведки.
Вечером 30 июня она сообщила, что в пяти километрах, на хуторе соседнего колхоза, сосредоточилось подразделение немцев с танками, артиллерией, техникой. Перед хутором автоматчики немцев заняли оборону, отрыли окопы, траншеи для надежной охраны отдыха своих солдат. Количество войск и техники установить не удалось. Перепуганные сельчане повторяли только одно: - "Много! Очень много!". Видно было, что на нашем пути повстречался авангард механизированной группировки противника, который мы должны были разгромить.
Было принято решение, не ожидать подхода основных сил и атаки немцев, а обрушиться на них внезапно, смять передовые части и атаковать основные силы группировки.
Времени на подготовку атаки не было, так как намечалась она рано утром 1-го июля. Было решено за ночь продвинуться скрытно как можно ближе к противнику, открыть по нему артиллерийский огонь, с помощью приданных танков, атаковать его.
Нашлось много добровольцев показать удобные пути незаметного подхода к расположению немцев. На нашем участке впереди шли бойцы нашего полка, за ними пробирались танки и артиллерия. Двигались с большой осторожностью, чтобы не обнаружить движение такой массы войск.
Хотя впереди, в большом отрыве шла пехота, ночью, по бездорожью, соблюсти тишину было трудно. Бойцы шли с полной выкладкой. Всё приходилось нести на себе. Оставлять амуницию, при повседневном передвижении, было опасно: все может растеряться. И сейчас, до предела нагруженные бойцы, в безмолвии двигались вперед на позиции гитлеровцев. Особенно тяжело было пулеметчикам и минометчикам. Их плечи оттягивали детали пулеметов, минометов и боеприпасов к ним. Но все шли без ропота, стремясь не стукнуть, ни брякнуть, ни даже громко выругаться матом, чтобы облегчить душу.
Разведчики доложили, что до немецких окопов осталось полкилометра, дальше идти опасно. Взводы, укрываясь, рассредоточились, бойцы залегли в несколько шеренг, готовились к атаке, вгрызались в землю или прячась в любое укрытие.
Было уже раннее утро. Туманная дымка, покрывшая землю, скрывала видимость удаленных предметов. Не было видно немецких окопов, не было слышно шума стрельбы. Видимо, их сторожевое охранение не заметили нашего приближения.
Где-то сзади нас готовились к атаке танкисты и артиллеристы. Мы ждали артналета. Уже взошло солнце, растаял туман, открылась панорама местности: немецкие окопы, хутор на горизонте.
Впереди, у немцев, было спокойно, видимо, гитлеровцы ещё досыпали, а охрана грелась в окопах на солнышке после прохладной ночи. Мы же, прячась в своих укрытиях, ждали начала артподготовки наших батарей, боясь, что нас могут обнаружить раньше. В таких случаях, ожидание всегда мучительное, хочется быстрее закончить задуманное.
Наконец, подали команду - подготовиться к атаке. Сзади нас ухнули пушки, вверху засвистели, зашипели снаряды, а впереди - в немецких окопах, в хуторе загремели взрывы снарядов и мин. Началась артподготовка, Работали и полковые минометчики.
Под грохот канонады бойцы полка поднялись и ринулись вперед, чтобы до конца артподготовки проскочить эти злополучные 500 метров, смять немецкую охрану и устремиться к хутору на разгром основных сил.
Автоматчики, удивленные и ошеломленные неожиданной канонадой по их окопам и охраняемым ими войскам, все же заметили наши бегущие цепи. Открыли сначала неорганизованный, а затем более интенсивный пулеметный и автоматный огонь. Стреляли на бегу и мы из своих винтовок. Я со своим помощником бежал в первой шеренге стремился не отставать, так как стрелять из ручного пулемёта лучше, когда бежишь впереди бойцов: сфера обстрела больше и не поразишь огнём своих.
Вперед вырвался политрук роты Игнатов, крича:
- Вперед, ребята! Бей фашистов! Ура!
- Ура! Ура! - вторили красноармейцы, подбадривая себя и наводя страх на противника.
С криком и руганью они рвались вперед на врага. Падали убитые и раненые. Остановить атакующих, казалось, могла только смерть, но о ней сейчас, наверное, никто не думал. Во всяком случае, у меня такой мысли не было, было одно желание: вперед!
Немцы, не имея здесь оборонительных сооружений, кроме окопов-ячеек, не выдержали натиска, побежали, не приняли штыкового боя. Бегали они здорово, как спринтеры - бегуны. Да и бежать им было легко: свои шинели и телячьи ранцы они оставили на позиции.
В стремительном рывке наш батальон, под командованием майора Удальцова, прорвав оборону немцев, захватил хутор. Немцы, не ожидавшие такой атаки русских, спешно отступили на юг, под прикрытие основных сил.
В хуторе напряжение бойцов начало спадать. Поступил приказ преследовать врага. Пополнив боевой запас, мы снова двинулись вслед за противником. Теперь шли размеренным шагом несколькими цепями, повзводно, укрываясь от пуль. Впереди был ещё один хутор, где немцы и должны занять новый рубеж обороны. Мы это знали и действовали более осторожно. Командир батальона не хотел бесцельно терять бойцов. Так спокойно прошли несколько километров. Вышли на открытый луг с редкими рощицами. Здесь по нашим цепям ударили немецкие батареи. Снаряды рвались в наших рядах. Пришлось ускорить продвижение. Грохот взрывов снарядов не очень пугал нас, но последовавшие затем разрывы мин заставили бойцов залечь, укрыться от их осколков. Открыла огонь батарея шестиствольных минометов. Это было в те годы грозное оружие немцев против пехоты. Мины падали кучно, поражали своими осколками большие площади. Укрыться от них можно было только в хорошем окопе. Рыть их, не было времени, надо было двигаться вперед. Однако артиллерийский и минометный огонь заставил наши цепи залечь, спешно окапываться в землю-спасительницу. Поднять бойцов под таким огнем было трудно. Даже попытки храброго и прыткого политрука роты были безуспешны. Батальон залег основательно, вгрызаясь в землю.
Командир батальона попросил командира полка подавить немецкие батареи, выдвинуть вперед обещанные танки. Ему обещали скорую помощь, но потребовали держаться на занятых позициях.
Лежать в наспех отрытых окопчиках, под массированным огнем минометов и пушек, было страшнее, чем бежать в атаку под пулями противника. Страшно было лежать и бездействовать, ожидая, что сейчас тебя накроет залп мин. Лучше действовать, продвигаться вперед. Впереди я заметил небольшое углубление и приказал своему помощнику:
- Коля, видишь вон то углубление? После очередного залпа минометов, быстро бежим туда. По одному бойцу немец мин бросать не будет, а мы хорошо укроемся.
- Давай, Ваня, - согласился Бижан.
Выбрав момент, мы вскочили и быстро преодолели стометровое пространство, плюхнувшись в ложбинку, насыпая вокруг нее защитные валы. Нашему примеру последовали другие бойцы. Одиночками и группками они проскакивали вперед, спешно окапывались.
Наконец с нашей стороны послышался свист снарядов: наша батарея открыла ответный огонь, заставила немцев поубавить интенсивность стрельбы и перенести огонь в наш тыл. Стало легче. Мы воспрянули духом, но не надолго, Впереди показалось полдесятка немецких танков, а за ними несколько цепей автоматчиков. Последовала команда - подготовить гранаты, уничтожать ими танки врага, отсекать от них фашистов и уничтожать их.
Мой пулемет снова заработал. Николай лежал рядом, готовый в любую минуту подать новый диск или сменить меня.
Вражеские танки стремительно приближались, ведя огонь из пушек и пулеметов
Было их немного, всего пять штук, но и у нас против них были только гранаты, да и лежали мы в наспех вырытых углублениях. Скоро они начнут утюжить наши укрытия, давить наши тела. Танки вырвались вперед, пехота несколько поотстала. Еще минута и стальные чудовища пройдут через наши порядки. Если бы это было неделей раньше, навряд ли выдержали нервы бойцов, а сейчас мы были обстреляны, не так боялись немецких танков, как раньше. Да и не успели еще испугаться этих стальных машин. Страх только нарастал, подспудно копился в душе, но затих, улетучился, когда мы увидели сзади наши танки, услышали лязг и скрежет их гусениц, выстрелы пушек.
Несколько БТ-7 и Т-34 выскочили впереди нашей залегшей цепи и понеслись на предельной скорости на немецкие танки в лоб. Впервые я видел так близко бой танков, когда бронированные машины мчались лоб в лоб, поливая друг друга огнем, готовые идти на таран. Это была атака страшнее "психической". Здесь побеждает не только меткость стрельбы, прочность брони, но дух и выдержка танкистов - у кого нервы окажутся крепче и мужества больше.
Немцы, не ожидая внезапной атаки советских танков, их решительного лобового удара, растерялись, завиляли, подставляя уязвимые бока своих машин, неся потери, повернули назад, Нервы фашистских танкистов оказались слабее.
Ободренные неожиданной помощью, наши бойцы усилили огонь по автоматчикам, заставили их залечь. Последовала команда к контратаке, Первым поднялся с пистолетом в руке политрук Игнатов, крича:
- Вперед! В атаку! Бей проклятую немчуру!
За ним поднялась рота, батальон, с винтовками на изготовку к рукопашному бою, крича во все горло "Ура!" Бежали вперед на залегших немцев.
Лишенные поддержки своих танков и артиллерии, видя орущую, разъяренную толпу советских солдат, не приняв рукопашного боя, автоматчики последовали примеру своих танкистов, побежали назад, оставляя на поле боя раненых, стремясь, как можно дальше оторваться от орущих и стреляющих на ходу советских солдат.
Впереди первой лавины бойцов бежал и я с Николаем, стреляя с руки короткими очередями из своего пулемета, крича во все горло, наравне со всеми "Ура!" и еще какие то слова, бессознательно возникающие в голове, в экстазе всеобщего порыва орущей массы. Наверное, в подобной ситуации у человека проявляется животное чувство самосохранения, когда криком и воем, устрашаешь врага, подбадриваешь себя, показываешь свое бесстрашие, сплоченность и готовность умереть за общее дело.
Мы бежали и кричали до тех пор, пока немцы не скрылись за рощицей. До этого немецкие батареи и минометы, боясь поразить своих, огонь по наступающим прекратили. Но как только автоматчики оторвались и скрылись за рощицей, по наступающим бойцам открыла беглый огонь немецкая минометная батарея. Стреляли из этих проклятых шестиствольных минометов. Первый залп заставил замедлить бег наступающих, второй и третий, выкосив значительную часть бойцов, заставил их залечь, укрыться от поражающих осколков.
Очередного залпа ждали и мы, бежавшие впереди.
Мой взор выискивал впереди какое-нибудь укрытие. За мной бежал мой помощник Николай и бойцы взвода. Впереди, показалась какая-то ямка, в которую, не раздумывая, с хода я прыгнул. Это оказалась вырытая яма или окоп, глубокий, но узкий. Ноги провалились в него свободно, а все надетое на мне - зацепилось за его края, задрались горбом за моей спиной. Искать новое укрытие или вылезать из злополучной щели не было времени. Рядом, чуть позади, прячась за мою вздыбленную амуницию, плюхнулся Николай, выбросив вперед свою винтовку.
Я кое-как приспособился, установил на сошники пулемет и открыл огонь по рощице, откуда уже раздавались автоматные очереди.
Мины, с хрюканьем и шипением, летели с той стороны, приближаясь к залегшим бойцам нашей роты. "Сейчас накроет нас" - не успел подумать я, как услышал разрывы мин, свист осколков, сзади пахнул на меня поток горячего воздуха, почувствовал удар по взгорбившейся амуниции, на голову посыпалась земля и что-то твердое. Левая рука, упертая локтем в край окопа и поддерживающая приклад пулемета, бессильно опустилась на землю, хотя боли в ней я не почувствовал, а на удар в грудь не обратил внимания. Не успел сообразить причину этого, как сильный удар по каске отбросил мою голову вправо, лишил сознания.
Долго ли я был в таком состоянии - не помню. Очнулся от удара приклада пулемета по лицу, на котором лежала моя голова. Открыл глаза и, из-под надвинутой на лоб каски, увидел ботинки и обмотки бойцов. "Значит живой". - Промелькнула первая мысль. Дернул вверх головой, но от резкой боли в ней, застонал, потерял снова сознание. Когда вторично пришел в себя и открыл глаза, то увидел голубое небо и белые барашки на нем. Я лежал на спине в гимнастерке, с перевязанной белым бинтом левой рукой выше локтя. Увидел стоявших возле меня двух бойцов - санитаров, их удивленные лица и открывающиеся рты. Голосов их я не слышал, хотя и понимал, что они разговаривают. Вокруг царила мертвая тишина: ни стрельбы, ни разрыва бомб не было слышно. Пошевелил одной, потом второй рукой - они действовали, ноги тоже свободно двигались. Хотел поднять голову, но резкая боль заставила меня застонать.
Санитар нагнулся, что-то говоря и показывая рукой, чтобы я лежал спокойно, но я осторожно поднял голову, с помощью бойца сел. Возле меня лежали моя шинельная скатка, разорванная на изгибе, разодранный вещевой мешок и алюминиевый котелок в дырках, а рядом с окопом валялась человеческая рука и куски мяса с обмундированием. На месте, где лежал Николай, зияла черная воронка, а недалеко от неё - его винтовка.
Я начал понимать сложившуюся ситуацию. Главное я жив, только ранен и оглох. С помощью санитара я поднялся на ноги. Они дрожали, но держали мое тело. Голова гудела. Значит, еще и контужен. Зрение было нормальным. Я четко видел мертвые, растерзанные минами тела бойцов нашего взвода, а немного в стороне - группу наших красноармейцев с марлевыми повязками, среди них и нашего командира взвода лейтенанта Лиманцева.
Санитар что-то кричал им, приглашая жестами подойти к нам. Улыбающийся лейтенант подошел первым и, видимо, судя по шевелению губ, радовался, что и я отделался только контузией и легким ранением, а вот второму номеру, Бижану, не повезло - мина попала прямо на него, разорвала в клочья и разбросала в стороны.
Подошли другие бойцы, радостно оглядывая меня. Один из них показал на мой левый карман гимнастерки, с дыркой посередине. Эту дырочку я заметил впервые, расстегнул пуговицу, стал вытаскивать из него содержимое. Первым были последние письма жены, полученные перед войной, затем пачка фотографий жены и крошечной дочурки, матери и сестры, карточка жены еще до замужества. Последним был комсомольский билет в коленкоровой обложке. Все они были пробиты осколком. Только комсомольскому билету осколок пробил первую обложку, листки, а на второй обложке, он, царапнув глянцевую поверхность, обессиленный, скользнул вниз кармана, разорвал его и свалился вниз, оставив на теле царапину.
- Да, повезло тебе, парень, спасли тебя от верной смерти письма жены, ее фотографии и комсомольский билет, - судя по губам и выражению лиц, удивлялись раненые бойцы, разглядывая пробитую осколком, карточку жены. - Видно сильна ее любовь, удар приняла на себя. Жаль, что осколок испортил ее красивое личико.
Как потом выяснилось, последний залп минометной батареи немцев пришелся по нашему взводу, уничтожил и ранил половину его состава. Одна из мин попала в Николая, разорвала его на куски, которые и посыпались на мою голову. Осколками изрешетило мою шинель, плащ-палатку и вещмешок. Они-то и спасли меня от смерти или тяжелого ранения последней мины. Шальной осколок другой мины на излете пробил мне мускулы левой руки, ударил в карман, у сердца, разорвал его содержимое и, ослабев, свалился вниз. Второй, более крупный осколок, чиркнул по каске, контузил меня. Подошедшие санитары, увидев куски мяса и разорванное обмундирование на голове, посчитали меня убитым, хотели забрать пулемет, но, услышав стон, вытащили меня из ямы.
Голова моя гудела, но на ногах я держался и мог самостоятельно передвигаться. Санитарные повозки были заняты на перевозке тяжелораненых, поэтому нас - ходячих - направили в лазарет своим ходом, где должны оказать дополнительную помощь и направить на излечение.
Командир взвода был ранен осколком в грудь, под ключицу, мог передвигаться и под его командой мы уже потихоньку, без шума и крика побрели в лазарет по полю боя, где еще лежали трупы наших бойцов и немецких солдат, ожидая похоронной команды. Еще дымились три немецких танка и два наших БТ-7. Два Т-34 и одна бэтешка прорвались вперед, добили убегающие танки врага, подавили злополучную минометную батарею, помогли захватить второй хутор. Остатки батальона были уже там, а мы плелись назад, в лазарет, радуясь, что хотя и раненые, а все же живые, а не лежим мертвыми, как многие наши товарищи, видим голубое небо, зелень растительности, радуемся жизни. О будущем мы не думали. Главное, сегодня мы живы! Идем подлечиться для нового боя.

ГОСПИТАЛЬ

В хуторе, отбитом нами утром у немцев, царило полное спокойствие. Со двора бригадного стана, расположенного в центре хутора, не спеша, выезжали колхозные подводы с сидящими на них бойцами и колхозниками, в большинстве женщинами и подростками. На холме перед бригадным станом группа бойцов и мужчин-колхозников копали траншею.
- Похоронная команда начинает свою работу, - определил лейтенант. - Видимо, раненых подобрали всех. Приступают к похоронам убитых.
Так оно и оказалось. Со двора бригады, вместе с выезжающей подводой, вышел щеголеватый командир, на ходу давая указание сержанту. Увидев нас, перевязанных бинтами, подбежал поинтересовался:
- Раненые? Какой роты?
- Первой, товарищ младший лейтенант, - выступил вперед лейтенант Лиманцев. - Я командир 1-го взвода.
- Есть еще там раненые? - показал младший лейтенант в сторону, откуда мы пришли.
- Как будто нет. Наверное, мы последние. Но лучше еще раз проверить, товарищ младший лейтенант, - с неприязнью, оглядывая щеголеватого командира в чистенькой гимнастерке, начищенных сапогах, особо выделяющегося на фоне грязного, оборванного обмундирования, чумазых лиц, стоящих перед ним раненых бойцов.
Я узнал его сразу. Это был мой земляк - писарь полка Василий Хлопянов. И он заметил меня. Как бы не замечая неприязни лейтенанта, подошел ко мне, поглядел на раненую руку, посочувствовал:
- И тебя ранило, землячек!? Сильно?
- Младшему сержанту повезло. Могло быть и хуже. Рана у него легкая. Контузия - тяжелая. Он ничего не слышит, головные боли, - уже более теплым голосом ответил за меня лейтенант.
- Да, вашему батальону и роте в сегодняшнем бою не повезло: потеряли половину личного состава - глядя на лейтенанта, рассказывал земляк. - Минометная батарея немцев - этих шестиствольных "Ванюш" - причинила особенно большие неприятности. 3-й взвод вашей роты выкосило больше чем наполовину. Гордые грузины слишком густыми цепями шли в атаку, не желали кланяться немецким минам. Такая безрассудная храбрость и привела к гибели почти всего взвода. Будем хоронить вон в той братской могиле, - показал он на холм, где сверкали на взметах отполированных землей саперные лопаты. - Много поступило и тяжелораненых. Недавно отправил в полковой лазарет политрука вашей роты Игнатова, раненного осколком в грудь, а заодно отправил старшину вашей роты Шпака.
О тяжелом ранении политрука мы уже знали, а ранение старшины было для нас неожиданностью. На передовую он не рвался, стремился держаться со своим хозяйством в тылу, подальше от пуль и снарядов. Поэтому все удивленно посмотрели на младшего лейтенанта. Видя удивление на их лицах, он поспешил успокоить:
- Рана его нетяжелая. Обварил себе зад пшенной кашей. Придется ему немного полежать на животе, пока обваренная кожа не сменится новой.
- Как это - "обварился кашей?" - поинтересовался командир взвода, видя интерес бойцов к загадочному ранению старшины 1-й роты, ревнителю порядка и дисциплины, любителю наказывать провинившихся "строевым гусиным шагом".
Полковой писарь, видимо, имел несколько минут свободного времени, так как охотно рассказал трагизабавную историю "ранения" старшины, которую слышал от очевидцев.
- Не успел ваш батальон освободить от немцев этот хутор и погнать его дальше, как старшина 1-й учебной роты Шпак, первым ворвался со своим хозяйством на хутор, в надежде поживиться трофеями. Не найдя ничего хорошего, вслед за ротой не двинулся, расположил свое хозяйство возле бугорка, где сейчас роют братскую могилу, чтобы подготовить сытый обед для наступающей роты.
Две полевые кухни, в одноконной упряжке, дымили своими трубами, а лошади мирно хрумкали корм из торб, надетым им на головы. В одной кухне варился борщ, в другой - пшенная каша с бараниной. Недалеко от них расположились подводы с продуктами и вещами роты, возле которых, в холодке, расположились ездовые, вместе со старшиной, "маленько подзаправиться". Вместе со всеми "заправлялись" и повара, время от времени бегали к котлам мешали в них варево. Насытившись, старшина тут же, на плащ-палатке, прилег немного отдохнуть.
Он начал уже похрапывать, когда взрыв вражеского снаряда разнес одну из кухонь, где варился борщ, ранил лошадь. Взрыв снаряда и ржание раненой лошади, напугал вторую. Она рванулась и понеслась прочь от взрыва, не видя, из-за закрывшей ей глаза торбы, дороги.
Старшина, увидев это, решил спасти хотя бы одну кухню, погнался в погоню. Лошадь мчалась, не разбирая дороги, еще быстрей бежал старшина, стремясь догнать кухню, добраться до лошади и остановить обезумевшее животное. Наконец он догнал кухню, схватился за ручку крышки котла, вскочил наверх и ринулся к вожжам, привязанным к облучку козел. Раздался новый взрыв снаряда. Несшаяся лошадь, пораженная осколком второго снаряда, рухнула на землю. Оглобли уперлись в грунт, подняв задок кухни. От сильного удара крышка котла открылась, вслед за ней полетели вперед комки горячей каши с кусками баранины. Вся эта кипящая масса влипла в зад старшины, который в этот момент, согнувшись, вцепился в спинку козел. По инерции и от удара кашей, старшина свалился на землю, крича благим матом от нестерпимой боли, не понимая причины этой боли. Сначала он думал, что осколком у него оторвало ползадницы, но крови не было видно, руки счищали с зада брюк куски каши.
Когда с него стащили брюки, заляпанные кашей, и увидели красные, как у вареных раков, ягодицы, отвели старшину в санчасть, где оказали первую помощь. Зад старшины смазали, кое-как перевязали, а брюки надеть не смогли - слишком пижонистые были у него галифе - в обтяжку. Так и отправили его в лазарет без брюк. Политрука положили на спину, а старшину - рядом на живот, обваренными ягодицами вверх.
- Старшина скоро вернется в строй, а у политрука дело плохое. Ему нужна срочная операция, Смогут сделать её в лазарете? Жаль парня, храбрый был командир! - закончил свой рассказ младший лейтенант.
Как обычно бывает в армии, в большинстве случаев солдаты не очень благосклонно относятся к старшинам. Не баловали любовью и уважением и мы своего старшину-украинца Шпака, служаку и, видимо, угодника командирам, изверга подчиненных. Какие бы чувства мы не испытывали к старшине, рассказ моего земляка слушали без злорадства, с сочувствием к пострадавшему, хотя и не на поле боя, а возле полевой кухни. Было жаль и политрука, и старшину, и других раненых и убитых. Все они пострадали за одно общее дело - борьбе за независимость и свободу Отечества.
Младший лейтенант, видимо, понял наше состояние, и, устыдившись своей попытке забавной историей подбодрить нас, уже официальным тоном, став по стойке "смирно", произнес:
- Извините, товарищи, заболтался! Чем могу вам помочь? Здесь я, как бы, временный комендант хутора. Штаб полка и его подразделения продвинулись вперед. Меня оставили организовать отправку раненых и похороны убитых: У нас здесь осталась группа санитарной части вашего батальона и похоронной команды полка. Если нужно кому-то помочь - санитары сделают перевязки.
- Нет, дорогой младший лейтенант, помощи нам не требуется. Санитары нас уже перевязали. Спасибо вам за интересный рассказ. Скажите только, где располагается полковой лазарет? - переспросил его лейтенант Лиманцев.
- Полковой лазарет пока располагается на центральной усадьбе колхоза, в двух-трех километрах отсюда. Там вам окажут дополнительную медицинскую помощь, обеспечат питанием и отправят на дальнейшее лечение - объяснил мой земляк, а затем подошел ко мне, спросил, почему я без шинели, так легко одетый.
Командир взвода объяснил ему, что шинель, вещмешок, котелок посечены осколками, остались на поле боя. Младший лейтенант попросил подождать несколько минут, побежал во двор и скоро вернулся с кавалерийской шинелью, котелком с крышкой и целым вещмешком. Все это он передал мне, обнял на прощание и пожелал быстрее вылечиться.
- Видно, хороший парень твой земляк, - кричали мне в ухо мои попутчики, разглядывая на мне длинную кавалерийскую, малоношеную шинель.
Полковой лазарет полка размещался в палатках на окраине села. Сюда поступали все раненые, где им оказывали медицинскую помощь, в экстренных случаях делали операции, а затем отправляли на дальнейшее лечение в госпитали.
Сегодня для наших медиков день был особенно тяжелым: раненых было как никогда много. Весь персонал выбивался из сил, стремясь быстрее оказать медицинскую помощь всем поступающим раненым, подготовить их к отправке в госпиталь
К нашему приходу напряжение в работе несколько спало: приток раненых прекратился. Основная масса уже была обработана и отправлена на ближайшую железнодорожную станцию, к санитарному поезду. Остальные ходячие, раны которых не вызывали опасения для жизни, обрабатывались во вторую очередь. К ним относилась и наша группа.
День был на исходе, медики спешили обслужить всех оставшихся и до ночи отправить к санитарному поезду. Работа была организована четко, как на конвейере: одни санитары помогали раненым умыться, привести себя в надлежащий вид, другие - регистрировали, заполняли больничную карточку, направляли к врачам, которые осматривали раны, смазывали, делали уколы, перебинтовывали, заполняли больничную карту, предписывали лечение, лекарства. От них раненые поступали к хозяйственникам, которые группировали их в команды по 10 человек, назначали старшего, кормили обедом, а под конец - выдавали сухой паек, сажали на транспорт - машину или подводу - и направляли на железнодорожную станцию, до которой было 20 километров, где формировался санитарный поезд Юго-Западного фронта.
Опасаясь бомбежки, формировался он быстро. К нему нужно было успеть добраться до вечера, так как ночью поезд трогался в путь.
В нашей группе старшим по-прежнему был лейтенант Лиманцев. Перед выездом из лазарета он узнал, что политруку Игнатову здесь же, в нашем лазарете, удачно сделали операцию, вытащили осколок, зашили раны и отправили в специальный вагон санитарного поезда. Старшину Шпака, одев в большие кальсоны, больничный халат, отправили туда же.
К отходу поезда мы еле успели, Вагоны были забиты ранеными до предела. Нас кое-как втиснули в предпоследний вагон. Поезд направился на юго-восток Украины. Так как Ровно уже был занят немцами и дорога на Киев через Житомир была отрезана, нас повезли на север, до Сарн, затем на восток до Коростеня, откуда - на Чернигов и на Сумы - наш конечный пункт.
Это был путь неимоверных психологических испытаний. Легче было пойти в психическую атаку на врага, чем видеть ад, творящийся на железнодорожных станциях тех дней. Они были забиты женщинами, детьми, стариками, бежавшими на восток от немцев. Атаковали каждый эшелон, лезли на крыши, буфера, лишь бы уехать дальше от наступающего врага. Станции немцы бомбили. Люди гибли сотнями.
Железные дороги были перегружены. Вернее, они были забиты эшелонами, которые беспрерывным потоком двигались на восток с ранеными, беженцами, эвакуированным оборудованием и на запад - с войсками, военной техникой, горючим. Двигались в основном в ночное время, так как днем немцы беспрерывно бомбили железнодорожные пути, мосты, станции. Приходилось долго простаивать в укрытии, на запасных путях, чтобы потом за короткое время проскочить определенную дистанцию. Дважды наш поезд подвергался бомбардировке. Отделались испугом, хотя вдоль железнодорожных путей, много валялось разбитых вагонов, не было почти ни одной станции не испытавшей налетов немецкой авиации. Война шла не только на фронте, но и в глубоком тылу. До города Сумы, на Украине, наш санитарный поезд добирался пять суток, вместо одних в мирное время. 6-го июля нас загнали на разгрузку в тупик за станцией. На автомашинах и на автобусах перевезли в городскую среднюю школу, где незадолго до этого оборудовали госпиталь, поставив в классах вместо парт койки, операционное и лечебное оборудование.
Мы первые обживали новый госпиталь. Принимали нас душевно, как родных воинов-защитников. В школьном подвале организовали баню. Женщины и молодые девушки в солдатских кальсонах и рубахах, без стеснения, сдирали с нас грязное, рваное, окровавленное обмундирование, стригли, брили, отмывали от грязи и крови наши тела, одевали в чистое белье, халаты. Санитарки и врачи, в белых халатах, снимали старые повязки на ранах, обрабатывали их, распределяли по палатам-классам, где размещали на металлических койках, заправленных чистым постельным бельем.
Слух мой постепенно улучшался: правым ухом я слышал хорошо, левым - воспринимал звуки еще с трудом. Голова уже не гудела, но при резких движениях проскакивала боль - голова "стреляла". Хуже было с рукой. Хотя ранение было из разряда легких - пробиты мышцы руки, не задев кости - рука болела в последние дни значительно сильнее первых дней. Когда сняли бинт, я увидел распухший и покрасневший бицепс руки. Обеспокоился и врач, осматривая рану.
- Плохо дело, дорогой товарищ. Внутри раны загнивание. Может быть заражение. Необходимо срочно оперировать.
Сделал укол, обработал рану, а на другой день, в операционной, металлическим штырем снова проткнули рану, ввел в нее какие-то лекарства, плотно забинтовал.
Лечили и кормили нас отменно, Уход был сердечный. В этом особенно усердствовал комиссар госпиталя - Дмитрий Петрович Петухов, полный, но подвижный человек лет пятидесяти. Был он сугубо гражданский человек. На его полной фигуре, с выпирающим животом, командирская форма и особенно широкий офицерский ремень с портупеей выглядели как подпруга на жеребой кобыле. Да и честь отдавал он, как будто мух отгонял от уха. Совсем недавно он преподавал в местном педагогическом институте и его, как члена партии, направили комиссаром во вновь созданный госпиталь. Глядя на него, я думал: "направить бы этого комиссара к нашему старшине Шпаку, быстро бы он научил отдавать честь, убирать живот, разглаживать гимнастерку под поясом, научил бы ходить "гусиным шагом". Думал так, не предполагая, что комиссар Петухов и старшина Шпак скоро встретятся и даже подружатся.
Дмитрий Петрович был человеком интеллигентным, душевным, не повышал голоса, стремился найти компромиссное решение в экстремальных ситуациях. Он старался создать в госпитале спокойную психологическую обстановку, не волновать раненых неблагоприятными слухами, занять их мысли скорейшим выздоровлением.
Поэтому к больным в госпиталь приходили пионеры, делегации горожан с подарками, пожеланиями быстрого выздоровления. Приезжали артисты, музыканты, лекторы. Одним словом - окружили нас всеобщим вниманием, стремились быстрее вылечить бойцов, подготовить защитников к новым боям с агрессором.
Мы это понимали, были благодарны за теплоту и заботу, но как ни старались нас отвлечь от пережитых боев, отступлении наших войск, от действительности, нас не покидало беспокойство за судьбу страны, своих родных и близких.
Хотя радио и газеты слишком осторожно сообщали о продвижении немцев, замалчивали о сданных городах и населенных пунктов, народ знал и видел, как враг очень быстро двигается на восток по нашей стране. Красная Армия, в силу которой верили, с большими потерями отступает, сдавая фашистам новые территории. За месяц войны мы оставили западные территории Украины и Белоруссии. 1-я танковая группа, 6-я и 17-я полевые армии группы "Юг" теснят наши войска 5, 6, 12, 26 и 37-й армий к Киеву. Оставлены Новгород-Волынский - город моей службы, Житомир, Казатин, Фастов, Белая Церковь, Черкассы. Шла уже оборонительная операция по защите украинской столицы.
Тревожное положение было и на московском направлении. Был оставлен Минск. Бои шли в районе Смоленска. Враг рвался к Москве, Ленинграду.
Скрыть это было трудно даже в нашем, по сути, изолированном госпитале. Как ни старался наш комиссар отвлечь наши мысли от действительности, раненые многое знали, обсуждали случившееся, желая понять причины наших просчетов во внезапности войны, плохой подготовке Красной Армии, бездарности нашего командования.
Конечно, ни комиссар, ни его лекторы не могли, а, скорее всего - боялись дать исчерпывающие ответы, ссылаясь на речь Сталина от 3 июля, где он обвинил Гитлера в вероломстве, признал силу и мощь его армии, кризисную ситуацию в нашей стране, призвал всех советских людей к всенародной борьбе с агрессором, уверил в нашей победе. В нее верили многие советские люди, но какой ценой она будет достигнута, сколько жизней придется положить ради нее, сколько мучений потребуется перетерпеть. Эти мысли беспокоили и раненых, мешали их выздоровлению, угнетали духовно ежедневно, и чем дальше - тем больше, так как сведения поступали все тревожнее и страшнее.
Шли дни. Рана моя зарубцовывалась, не гноилась, рука действовала нормально, восстанавливался нормальный слух, не "стреляла" и голова. Хороший уход и сытая еда восстанавливали физические силы бойцов. Многих выздоравливающих однообразие госпитальной жизни стало тяготеть.
Так уж видно природа заложила в человеке гены постоянного недовольства, поиска нового, неизвестного. Даже райская жизнь ему приедается, надоедает, тянет на грешные дела, хочется познать муки ада. Такими были и мы - выздоравливающие. Не успев залечить как следует раны, восстановить здоровье, накопить силы, уже начал тяготиться госпиталем, сытой, беззаботной жизнью. Потянуло в ад войны, где гибнут братья, товарищи в жестокой борьбе с фашистским агрессором. Чаще пытали у врачей о сроках выписки и отправки на фронт. Лечащие врачи честно отвечали, что сейчас в госпиталях выздоравливающих долго не держат. Некоторые выписывают даже преждевременно, если уверены, что они долечатся в местах формирования частей. Слишком много поступает раненых в госпиталь. Мы сами видели, как уплотняются наши палаты, места умерших и выписанных моментально заполняются.
В конце месяца отправили первую группу выздоровевших. В эту команду я не попал, врач не был уверен, что процесс гниения раны остановлен, хотя и были вынуты вытяжные трубки для гноя. Посоветовал не спешить с выпиской, не напрягать особенно мозг, так как контузия головы еще проявляется.
Я был молодой, ходячий больной, не мог сидеть спокойно, вел активный образ жизни: не только читал, играл в шахматы, беседовал, но и посещал палаты, школьный двор в поисках знакомых, интересных собеседников. В одной из палат тяжелобольных нашел политрука Игнатенко. Довезли его благополучно. Сделали вторую операцию. После нее он стал чувствовать себя лучше, выздоровление пошло успешней. Часто навещает его лейтенант Лиманцев, с которым и я часто встречаюсь.
А со старшиной Шпаком мне еще встречаться не приходилось. Я уже считал, что он попал в другой госпиталь, как неожиданно состоялась наша не совсем доброжелательная встреча. Произошло это так.
Желая заполнить досуг выздоравливающих полезным мероприятием, комиссар госпиталя Петухов пригласил беженца - гроссмейстера шахматной игры на сеанс одновременной игры с выздоравливающими. Для этого в актовом зале школы - красном уголке госпиталя, установили П-образно столы, по внешней стороне расставили стулья. На столы разложили два десятка шахматных досок, расставили фигуры.
Охотников поиграть с гроссмейстером было много, поэтому отбором кандидатов занялся сам комиссар, как оказалось, - заядлый шахматист. В команду отобрал он 20 человек, в их число попал и я. О моем увлечении шахматами комиссар знал раньше. Как-то обходя палаты, он увидел меня играющим в шахматы. Подошел, посмотрел игру, даже подсказал моему сопернику лучший ход, а мне сказал, что играю я хорошо, но теорию шахмат не знаю, пообещал дать мне учебник шахматной игры. Вскоре свое обещание он выполнил. Учебник я проштудировал, узнал много полезного и сейчас решил использовать кое-какие приемы в игре с гроссмейстером, в тайне надеясь на помощь комиссара, севшего, случайно или преднамеренно, рядом со мной, в середине перекладины буквы П.
Чтобы не выделяться среди однообразной массы игроков, он как и все, надел поверх гимнастерки больничный халат, блестя лысиной среди стриженых голов. Игра началась.
Внутри П ходил гроссмейстер, высокий, горбоносый еврей, в черном костюме, белой рубашке, с галстуком "бабочка". Подходил к игравшему, двигал фигуру, шел дальше. Иные задумывались над ответным ходом, продумывали свою систему обороны, другие - повторяли его же ход. Но все сидели на стульях спокойно, уставившись в шахматную доску. Только в конце столов один игрок вел себя беспокойно: немного посидев, вскакивал на ноги, стоя обдумывал ход, устремив взор на фигуры. При подходе гроссмейстера снова приседал, через минуту дергался, вскакивал.
- Кто это дергается на стуле? - поинтересовался я у комиссара.
- Это танкист. Он в бою, выскакивая из горящего танка, на раскаленной броне обжег себе ягодицы. До сих пор трудно ему сидеть, все время на ногах, - шепотом информировал меня комиссар. - Говорят, геройский воин!
Разглядеть геройского танкиста в однообразной безликой массе было трудно, хотя что-то знакомое промелькнуло в его обличии. Да и не до него было. Гроссмейстер заставлял смотреть на доску и думать над ответным ходом. Сеанс игры подходил к финишу. Кое-кто уже "поднял руки", остальные еще сопротивлялись. Я тоже "метал икру", пытался свести партию в ничью.
Комиссар вел себя спокойно, быстро отражал атаки гроссмейстера, заставлял его подолгу останавливаться у своей доски, изредка поглядывал на мои фигуры. Видя мое тяжелое положение, шепнул мне очередной ход. Подошедший гроссмейстер, с удивлением посмотрел на мой ответный ход, подумал, объявил патовую ситуацию. Я с радостью согласился. Для меня это была честь!
Комиссар партию выиграл, а геройский танкист все еще сражался. Он уже стоя играл с гроссмейстером. Вокруг них столпились игроки, комиссар наблюдал за поединком. Вблизи я разглядел танкиста. Это был наш старшина Шпак. Узнать его было трудно: был он острижен под машинку, без усов, в кальсонах и больничном халате. Все были поглощены игрой. Мнимый танкист достойно защищался. Наконец гроссмейстер подал противнику руку, предложил ничью. Танкист с радостью ее пожал.
Желая закруглить финал сеанса шахматной игры, комиссар произнес спич:
- Наши геройские танкисты и славная пехота с честью добиваются победы не только на поле брани, но и за шахматной доской с таким сильным противником, как наш уважаемый гроссмейстер! - повернувшись ко мне, представил. - Это тот танкист, о котором я вам говорил.
-Какой он танкист!? Это старшина нашей роты Шпак! И зад свой он обжег не на танке, а обварил кашей на полевой кухне, - невольно прорвалось у меня чувство негодования явной ложью старшины.
Шпак побледнел, со злобой глянул на меня, повернулся и стремительно покинул актовый зал.
- Как вы могли оскорбить воина? - возмутился комиссар - Постарайтесь сейчас же, доказать ваше утверждение!
Дело принимало неприятный оборот. До меня только сейчас дошло пагубность моей невольной реплики. Но сказанное не вернешь, оправдываться - стать подлецом в глазах присутствующих, всего госпиталя. Пришлось все рассказать о Шпаке, его ранении. Мои слова подтвердил, присутствующий здесь лейтенант Лиманцев.
- Хорошо, что это не умышленное членовредительство, - успокоился комиссар. - Но все равно поступок старшины позорный.
Расходились из актового зала возбужденные не столько результатами шахматной игры, сколько скандальной историей с танкистом.
После, ко мне приходили обожженные танкисты, с которыми лежал старшина, допытывались об истинном ранении мнимого танкиста. Из шпаковских баек они восприняли старшину, как храброго, опытного башенного стрелка, уничтожившего за дни войны несколько немецких танков, отличившегося в последнем бою в атаке пехоты по захвату хутора 1-го июля. Они сами были участниками контратаки дивизии в этот день. Узнав правду, уходили возмущенные самозванцем, опозорившего честь советских танкистов. Что было потом в их палате - я не знал. После этого старшину Шпака я в госпитале не видел. Говорили, что он досрочно выписался из госпиталя, переехал к знакомой на амбулаторное лечение. Но, как оказалось, уходя, решил досадить и мне.
Несколько дней спустя после шахматной игры, мой лечащий врач поведал, что моей раной интересовался комиссар. Посмотрев мое больничное дело, поинтересовался, чем я был ранен. Когда услышал, что рана была осколочная, переспросил: "Вы уверены? Может пулей?" Пришлось ему напомнить, что мы врачи, а не коновалы и умели различить осколочное и пулевое ранение.
Мне стала понятна неожиданная беседа комиссара со мной, когда он интересовался моей жизнью в гражданке, служебной в армии и боями на фронте. Я с подробностью рассказал ему о себе, даже показал письма, фотографии и комсомольский билет, пробитых осколком в последнем бою.
Комиссар внимательно разглядывал мои документы, удивлялся такой случайностью и везением, посоветовал в конце войны сдать их в местный музей, как реликвии, спасшие жизнь их владельцу. Прощаясь, изрек:
- А все же ваш старшина изрядный подлец, из таких и бывают предатели.
Может он, был прав. Профессор педагогического института должен знать психологию человека.
Время шло. Война продвигалась на восток, в госпиталь прибывали новые раненые, выписывались выздоровевшие. В начале августа выписали и меня. Набралась нас команда в полусотню бойцов и младших командиров. Начальником команды назначили лейтенанта Лиманцева. Мне с ним почему-то везло.
Одели нас в выстиранное, отремонтированное и выглаженное обмундирование, выдали паек, Посадили в отдельный пассажирский вагон и направили на восток, в город Артемовск, где формировались маршевые роты и новые дивизии из мобилизованных шахтеров и жителей Донбасса.
Начался новый этап моей службы.

КИЕВСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Поезд наш двигался на юго-восток через Харьков. Он не был сугубо пассажирским, а формировался из вагонов различного типа, забитых, как все поезда, идущие на восток, беженцами из занятых противником мест. В этом же направлении двигались товарные эшелоны с людьми, оборудованием эвакуированных заводов Украины. А на запад, как и месяц назад, шли эшелоны с войсками, военной техникой, горючим. Движение поездов было еще более напряженным. На станциях, хотя и было многолюдно, но сохранялся порядок, крупные из них охранялись от немецкой авиации зенитными установками, в небе появились и наши истребители, мешая немцам бомбить поезда и железнодорожные объекты.
Положение в стране в середине августа 1941 г. сложилось особенно трагическим. На севере финны вторглись в Карелию, продвинулись к Ленинграду. С запада и юга его обложили фашистские войска. Враг занял Прибалтийские республики, оккупировал Белоруссию, рвался к Смоленску. Войска группы армий "Центр" лавиной двигались к Москве. Ожесточенное сражение развернулось и на южном крыле фронта, протяженность которого достигала 1200 км, а глубина вклинения противника до 600 км.
Здесь наступала группа армий "Юг" в составе 3-х немецких армий, 2-х румынских, венгерского, словацкого и итальянского корпусов, главной целью которых было овладеть Киевом, захватить плацдармы на восточном берегу Днепра.
Особенно активизировалась в этом отношении 1-я танковая группа, 6-я и 17-я полевые армии, наносящие главный удар на киевском направлении против советских войск Юго-Западного фронта, которые с большим трудом сдерживали натиск врага, нередко переходили в контратаки. Попытка противника в середине июля захватить Киев с хода была сорвана. Войска киевского укрепленного района остановили передовые части противника на рубеже Коростень, Фастов, Белая Церковь, Черкассы - в непосредственной близости от столицы. По сути, с 11 июля началась оборона Киева.
Активные действия и упорное сопротивление 5-й армии в июле - августе сыграло значительную роль в обороне столицы Украины. Ее войска почти на полтора месяца сковали на северном участке фронта не менее 10 немецких дивизий.
Большое значение в защите Киева имели также активные наступательные действия 26-й армии, на южном участке фронта, где 8 августа ее подразделениями был освобожден город Богуслав.
6-я и 12-я армии Юго-Западного фронта, отходя, под натиском немецких войск и его сателлитов в сторону Киева, в начале августа оказались в критическом положении. 1-я немецкая танковая группа, используя троекратное превосходство в танковых дивизиях, 2 августа, в районе Первомайска, перерезала путь отхода этих армий. В то же время 17-я и 11-я армии немцев охватили советские войска с юга. До 13 августа продолжались бои в окружении в районе Умань, Первомайск. Но силы были слишком неравные. Многие бойцы и командиры погибли в боях, не малое количество было пленено... По слухам их было до 100 тысяч. По точным данным в Уманской Яме - лагере военнопленных - было согнано до 74 тысяч бойцов и командиров с этого окружения. Остальные, по всей вероятности, погибли при перегонах.
Потери советских войск на всех фронтах были огромные. Требовалось немедленное их восполнение. Шла мобилизация в армию мужчин страны, их быстрое обучение ратному делу. На Юго-Западном фронте не было уже резервов. Не могла их дать и Ставка. Чтобы остановить натиск противника, на Украине шла повальная мобилизация населения, создание боевых дивизий, ополчения. Не хватало младших и средних командиров. На их подготовку требовалось больше времени, чем на обучение бойцов. Поэтому выписанные из госпиталей бойцы и командиры были особенно желанные в штабах вновь формируемых подразделений.
Прибыли мы в Артемовск сравнительно быстро, без потерь и приключений. Нас, естественно, никто не встречал, так как согласно предписанию мы должны явиться в комендатуру города. До нее мы добрались своим ходом. Располагалась она в центре города. Туда со всеми документами направился наш лейтенант. Вернулся быстро, построил в колонну и повел нас из центра к окраине, где размещалось шахтоуправление, там нас должны принять.
По улицам города шли бодрым шагом, но без песен: то ли наш командир не хотел выпендриваться, как старшина Шпак, то ли сама обстановка не располагала к песням. В городе было много военных. Все они и гражданские тоже, с озабоченными лицами спешили по своим делам, не обращая внимания на нашу колонну. На окраине города, перед шахтоуправлением, колонна перешла на строевой шаг и четко остановилась у проходной будки по команде: "колонна стой!"
Равнодушно смотрел на нее часовой у проходной, а из дверей выглянул дежурный с красной повязкой на рукаве.
Территория шахтоуправления была огорожена двухметровым кирпичным забором, за которым виднелись двухэтажное здание, по-видимому, контора, многочисленные складские и служебные помещения. Вход закрывался металлическими воротами, боковой задвижки, и дверью в проходное помещение. Сейчас она была открыта и лейтенант Лиманцев направился к дежурному офицеру. Во двор нас не пропустили. После телефонного разговора лейтенанту разрешили пройти в здание конторы, куда он и направился, объявив нам привал. Ждать его пришлось долго. Наконец лейтенант вышел к нам в сопровождении капитана, довольно пожилого, но подтянутого и подвижного человека, в выцветшей, чистой и аккуратно заправленной под широкий ремень гимнастерки, в начищенных кирзовых сапогах. Видно было, что это военный старой закалки.
Нас снова построили и через отодвинутые ворота строем ввели во двор и остановили у здания конторы, пройдя путь не более 20 метров.
Как, оказалось, здесь размещался штаб по формированию маршевых рот, полков, дивизий из мобилизованных шахтеров, жителей города и района. Поступали сюда и военнослужащие, подобно нам, из госпиталей, обстрелянные, кадровые воины. Таким контингентом здесь дорожили, стремились использовать его рационально при формировании подразделений. Это объяснил нам капитан, когда наша команда стояла перед конторой шеренгой по двое.
- Прежде чем решить вашу судьбу мы хотели бы кое с кем из вас побеседовать персонально, так как в ваших документах нет многих данных о вашей службе, военной подготовке, - закончил объяснение капитан. - А сейчас все младшие командиры пять шагов вперед - шагом марш!
Вперед шагнуло человек 6. Я стоял на своем месте, не считая себя командиром.
- Младший сержант Яковлев, пять шагов вперед - марш! - подал команду лейтенант Лиманцев. Я, недоумевая, приказание выполнил.
- Все имеющие семиклассное, среднее или высшее образование три шага вперед - шагом марш! - подал снова команду капитан. Из шеренги вышло десятка два бойцов. Оставшимся в шеренге капитан приказал сомкнуться, пояснил, что каждый из них будет направлен в формируемые подразделения в помощь командирам отделений по обучению бойцов ратному делу, поддержанию дисциплины. А до этого все они будут, находится в батальоне выздоравливающих, "на санаторном лечении" - уже с усмешкой закончил капитан свои объяснения 1-й группе, затем, повернулся ко второй группе:
- Вас, как грамотных бойцов, прошедших полный курс армейского обучения бойца сражавшихся на фронтах войны, направляем на ускоренные курсы подготовки младших командиров. Вы поступаете в мое распоряжение. После индивидуальной беседы будете зачислены курсантами.
А вы, товарищи младшие командиры, - обратился он к третьей группе, - уже командовали отделениями, учили бойцов премудростям военной службы, водили их в атаки, а некоторые, наверное, и командовали взводами, после собеседования направитесь на сверхсрочные курсы по подготовке командиров взводов. С вами беседовать также буду я. Сейчас ваш командир, лейтенант Лиманцев, составит списки каждой группы, и мы начнем индивидуальные беседы.
На вопрос, как долго нас здесь будут держать, ответил, что враг не дает возможности долго прохлаждаться нам в тылу. Скоро, очень скоро, пойдут на фронт наши роты и полки. Фронт ждет подкреплений.
Как я не откручивался от командирской должности, все складывалось вопреки этому. Когда я напомнил лейтенанту Лиманцеву, что я же не младший командир, еще не командовал отделением, какой из меня будет взводный, он по-дружески мне сказал:
- Ты грамотный, умный парень, сообразительный и инициативный, как видно не трус, со временем сможешь командовать не только взводом. Не тот хороший командир, кто умеет подавать команды, как наш старшина Шпак, а тот, кто думает, когда их подать и как, кто бережет бойца, заботится о нем. Так или иначе, ты будешь командиром, не даром около года учился в учебной роте и за короткое время одним из первых заслужил звание младшего сержанта. Это я порекомендовал капитану зачислить тебя на курсы средних командиров.
Совет лейтенанта успокоил меня, и я с легким сердцем окунулся в тяжелую, изнурительную сверхсрочную подготовку командира взвода пехоты.
После бесед с капитаном и его помощниками, при оформлении документов этот же капитан построил нас в колонну, ставшей вдвое меньше прежней, повел в расположение курсов.
Лейтенант Лиманцев, присутствующий на собеседовании, очень тепло прощался с нами, а со мной особенно: подошел, обнял за плечи, как родного, задушевно простился.
- Сейчас нас только двое из нашего взвода, роты, полка. Около года служили мы вместе. Не знаю, каким для вас я был командиром, но всегда старался сделать из вас хороших солдат. Судя по боям, в которых нам пришлось участвовать, в какой-то степени мне это удалось. Да и вы меня кое-чему научили. Сейчас мы расстаемся, но, полагаю, ненадолго. Мне, по всей вероятности, дадут роту, ты будешь взводным, поэтому надо, чтобы мы снова были вместе. Я постараюсь с тобой еще встретиться.
Жаль было расставаться с близким, хорошим человеком, но в армии, тем более на войне, с чувствами и желаниями солдата не считаются.
Курсы по подготовке младших и средних командиров размещались в учебном корпусе горного училища, в этом же городе, недалеко от уже знакомого нам шахтоуправления. Его классы, лаборатории, спортивные залы, стадион и площадки были, как будто специально подготовлены для обучения армейских командиров. Рядом с учебным корпусом располагались студенческие общежития, где нас и разместили на постой.
Курсы уже действовали. Занятия шли около месяца. Мы порядком припоздали. Учитывая нашу армейскую подготовку, боевой опыт войны, нас все же включили в существующие учебные подразделения, состоявших из мобилизованных старослужащих младшего и среднего командного состава, не проходивших переподготовки и забывших в гражданке азы солдатской науки.
Курсы подготовки командиров отделений и взводов действовали в одном и том же корпусе, но обособленно, по своим программам.
Наше пополнение добавило еще одно отделение взвода курсантов средних командиров. Одеты эти курсанты были в солдатскую форму б/у, многие обуты в ботинки с обмотками. Нас оставили в том, в чем мы прибыли из госпиталя. Всех курсантов кормили в одной столовой из одного котла. Питание было значительно хуже госпитального. Во всяком случае, я не наедался, всегда был голоден. Этому способствовала и чрезмерная физическая нагрузка. За шестнадцатичасовой рабочий день нас порядком изматывало.
Каждый день был уплотнен до предела. Много занимались физической подготовкой, изучением нашего и немецкого стрелкового оружия, стрельбой из него. Уделялось много времени изучению воинских уставов, тактике ведения боя при наступлении, обороне, в окружении, борьбе с танками противника, в том числе бутылками с горючей жидкостью.
Часто поручалось командовать взводом на курсах младших командиров на учениях отработки боевых действий. На еду, отдых, и личные дела оставалось очень мало времени. И так всю неделю, без выходных дней.
С лейтенантом Лиманцевым встречались редко, на бегу. Он уже командовал ротой, обучал бойцов, готовил их к боевым действиям. В летних лагерях, под городом, формировался новый стрелковый полк, а может и дивизия.
Быстро бежало летнее время, еще стремительнее развивались события на советско-германском фронте, где фашистские войска неудержимо рвались вперед. Тяжелое положение сложилось на московском направлении. Еще хуже оно было на Юго-Западном фронте. Враг рвался к Киеву, обложив его с юга и запада.
На севере 5-я армия, под натиском превосходящих сил противника, отводила свои войска на восток, к Днепру. На юге, в районе Кременчуга, силы 1-й немецкой танковой группировки, сосредоточившись на плацдарме восточного берега Днепра, готовились нанести удар на север, навстречу 2-й немецкой танковой группе армий "Центр".
Сил, достаточных для создания надежной обороны, Юго-Западный фронт не имел. Они срочно готовились на еще свободной территории Украины: формировались наспех стрелковые дивизии, без надлежащей боевой подготовки, плохо оснащенных вооружением, боеприпасами.
Очень спешили подготовить и нас - командиров отделений и взводов, так как в формируемых ротах не хватало младшего командного состава. Часто взводами командовали сержанты, а отделениями грамотные бойцы.
1-я немецкая танковая группа армий "Юг" не выполнила в срок поставленной задачи - не разгромила советские войска Юго-Западного фронта, которые хотя и отступали с большими потерями, но были еще способны нанести чувствительные удары. Гитлер опасался, что войска Юго-Западного фронта, отойдя на Левобережную часть Украины, могут ударить во фланг 2-й немецкой танковой группе армий "Центр" и сорвут стремительное наступление на Москву. Поэтому он временно приостановил наступление в этом направлении и часть войск 2-й танковой и 2-й полевой армий группы "Центр", в августе 1941 года, с фронта Стародуб, Гомель повернул на юг, на Украину, к Чернигову и Конотопу, с целью сомкнуть фланги с 6-й немецкой армией, наступающей с юга от Кременчуга, окружить и уничтожить войска Юго-Западного фронта, обезопасить, таким образом, угрозу контрудара с юга по флангам армий "Центр". Навстречу этим войскам готовил в наступление Клейст свои танковые дивизии с плацдарма Кременчуга.
Ставка слишком поздно обратила внимание на такой тактический маневр Гитлера. Брянский фронт, которому поручалось сорвать выполнение этого замысла, не мог противостоять движению немцев на юг. Фашистские войска приближались к Чернигову и Конотопу, а войска Юго-Западного фронта все еще топтались на Правобережье, в обороне Киева.
Штабу Юго-Западного фронта ничего другого не оставалось, как двинуть к Чернигову и Конотопу сформированные на Донбассе стрелковые дивизии, в том числе из Артемовска 1001 стрелковый полк.
По этому случаю состоялся преждевременный выпуск курсантов отделений и взводов, которым удалось кое-что напомнить, вдолбить основные азы военной науки. Экзамены-собеседования проводила комиссия из трех человек, оценивала знания и способности курсанта к руководству тем или иным подразделением, присваивала воинские звания, направляла в формировавшийся стрелковый полк.
Военную премудрость я осваивал успешно. По всем дисциплинам имел высокие оценки за исключением подачи команд, командованием подразделениями. Моя картавость не позволяла выговаривать "Р". Вместо: "Равняйсь! Смирно!" получалось - "Лавняйсь! Смилно!", что вызывало у бойцов нежелательную реакцию.
Всем старослужащим, имевшим до этого звания командиров взводов, подтвердили старые звания, моим товарищам, из госпитальной команды, присвоили младших лейтенантов, а меня почему-то удостоили звания старшины. Не старшего сержанта, не младшего лейтенанта, а именно - старшины. Наверное, чтобы меня использовали не на строевой.
Перед отправкой в часть нас обмундировали в командирскую форму: габардиновую гимнастерку, синие суконные шаровары, кирзовые сапоги, портупею с кобурой, планшетку, длинную кавалерийскую шинель, фуражку и пилотку.
Четыре эмалированных треугольника на петлицах отличали меня от лейтенантов. Хотя я к военной карьере не стремился, новая форма мне нравилась, В ней я выглядел совсем другим человеком не только внешне, но и внутренне.
В штабе 1001 стрелкового полка, куда мы прибыли для прохождения дальнейшей службы, попросили зайти сначала в особый отдел полка, якобы на инструктаж, а затем получить направление.
Особый отдел располагался в этом же здании, на втором этаже, в конце коридора. Поднявшись по лестнице, я заметил выходившего из дальней боковой двери военного в гимнастерке без ремня и головного убора, а за ним красноармейца с винтовкой. Они направлялись в мою сторону. "Видно, проштрафился" - подумал я, вглядываясь, в арестованного и невольно, остановился, по старой привычке, выкинул руку в приветствии и готовый выкрикнуть: "Здравия желаю, товарищ старшина!" Но вовремя одумался, попятился к стене, пропуская процессию. Так стоя пораженный, с открытым ртом и рукой у виска, во все глаза, разглядывая когда-то грозного Шпака. А это был он, без чуба с небольшими усиками, в начищенных, аккуратных сапогах.
Старшина тоже заметил мою нелепую позу, видимо, узнал, удивился треугольникам в петлицах, командирской форме на мне, так как, проходя мимо, приостановился, окинул взглядом мою ладную фигуру, злобно процедил: "Быстро карьеру делаешь, ефрейтор!"
- Но, но, шагай! - подтолкнул его конвоир, и бывший старшина, опустив голову, медленно двинулся дальше.
Я вошел в ту же дверь, откуда вышел Шпак. В небольшой комнате за столом сидел капитан с петлицами пограничника, внимательными и строгими глазами. После моего представления, показал на стул у стола, приказал садиться. Глядя мне в глаза, тихим, спокойным голосом попросил рассказать подробно свою биографию. Слушал он внимательно и даже как-то заинтересованно, кое-где удовлетворенно хмыкал, изредка задавал вопросы. Когда на его вопрос: как я понимаю создавшееся положение в стране, я ответил, что оно еще очень тяжелое, но скоро обстановка должна стабилизироваться, мы сосредоточим свои силы и дадим отпор фашистскому агрессору, он довольный ответом раскрыл суть собеседования:
- Совершенно правильно понимаете создавшуюся обстановку и верите в нашу победу. Представьте, некоторые не понимают этого, считают войну проигранной, сеют панику. Поднимают головы и враги советской власти, различные националисты, самостийники, пособники фашистов. Особенно они внедряются в армии, вредят, совершают диверсии, разлагают бойцов. Наша цель укрепить военную дисциплину, поднять боевой дух бойцов, обезвредить армию от опасных элементов. В этом можете помочь вы, сообщая нам обо всех случаях, действиях, разговорах, направленных против советской власти.
- Короче, быть вашим осведомителем! - невольно вырвалось у меня.
- Зачем так грубо! Вы просто будете информировать нас о подозрительных людях, нежелательных поступках и разговорах.
- Я и без этого сообщал бы кому следует - перебил я.
- Все это так, но мы должны знать обо всем, что делается в полку от своих людей, поэтому и просим особенно надежных сотрудничать с нами, сообщать даже такие, на первый взгляд, незначительные факты, как только что случившийся уже в полку.
На вопросительный мой взгляд капитан пояснил:
- Недавно прибыло пополнение из госпиталя. Один из них - старшина, скрыл ото всех свою интимную болезнь. Если бы не сигнал нашего человека, то он мог бы принести вред целой роте. Пришлось изолировать, заняться его личным делом и источником распространения венерической болезни среди командного состава. Оказалось, что этот, с позволения сказать, старшина, еще в госпитале скрывал истинную причину своего ранения, обманывал своих товарищей, преждевременно выписался на амбулаторное лечение, где у своих знакомых невольно или преднамеренно заразился. Сейчас мы разбираемся с этим старшиной
- Не Шпак ли его фамилия? - поинтересовался я.
- Да. Вы его знаете? Что он представляет?
- Это старшина учебной роты 593-го мехполка 131-й механизированной дивизии. Строгий и требовательный командир. Сурово наказывал до войны провинившихся солдат, а в войну стремился быть подальше от них. В боях я его не видел, слышал, что свой зад он обварил нечаянно горячей кашей на полевой кухне.
- О это уже интересно! Расскажите подробнее о его ранении!
Пришлось рассказать все, что я знал о шпаковском ранении, поведении его в госпитале. Особист внимательно слушал, записывал отдельные моменты в блокнот.
- Ну, вот вы уже помогли нам разобраться с одним делом. Прошу помогать нам и впредь, а для этого подпишите вот этот документ - пододвинул капитан четвертушку стандартного листа с отпечатанным текстом и вписанной чернилами моей фамилии.
В ней сообщалось, что я обязуюсь оказывать всемерную помощь в выявлении неблагополучных лиц, наносящих своими действиями и словами вред советской власти и подробно сообщать о них.
Не долго думая, этот документ я подписал.
- Вот и все, товарищ старшина, - заключил наш разговор капитан. - Остается договориться о вашем коде. Не будете же вы сообщение подписывать своей фамилией. Об этом никто не должен знать из посторонних. Для нас будет достаточно вашего кода, например "21" - это ваш номер в списке.
- Нет, давайте я буду подписываться просто - "очко".
- Согласен. Это более романтичный и тайный код! - улыбнулся особист, вставая и подавая мне руку на прощание. А сейчас идите, получайте направление. Надеюсь, оно будет для вас неожиданным и приятным, а главное - полезным и удобным для нашего дела.
На этом моя беседа в особом отделе закончилась. События развернулись так, что мне было не до особого отдела, а им, видимо, не до меня. Встретился, я с особистами уже после войны, и беседы наши были не столь благожелательны.
Меня в особом отделе поразила не сама вербовка осведомителем, так как тогда, в период повального отхода наших войск, бдительность была крайне необходима, а сообщение о Шпаке, его "интимной болезни". Старшине я мог только посочувствовать, как предполагал особист. В штабе полка мне без особых разговоров дали направление на должность старшины 1-й роты, 1-го батальона 1001 стрелкового полка. Видимо, об этом позаботился капитан из особого отдела. Роту я нашел сравнительно легко, в этом же пригороде, в небольшой роще. Вокруг неё, огороженный забором из колючей проволоки, цыганским табором расположились гражданские, в основном женского пола. Мне объяснили, что это - родные солдат, ожидающие отправки на фронт мобилизованных своих детей, мужей, любимых.
На проходной дежурный объяснил, как пройти к штабу роты. Обычная армейская палатка размещалась на поляне, в центре рощи, среди других однотипных палаток, у которых маячили солдаты, видимо, дневальные, Кроме них в лагере не было видно бойцов. По всей вероятности, они были на занятиях за пределами лагеря.
У штабной палатки не было ни дневальных, ни охраны. Одно полотнище было приподнято, куда я, предварительно положив в сторону вещевой мешок и шинель, расправив гимнастерку под широким командирским ремнем, пригнувшись, вошел.
В полутьме различил стол на треногах, скамейки и два командира, сидевших за столом друг против друга. Сидящего лицом ко мне я узнал сразу - это был мой знакомый лейтенант Лиманцев, второй, сидевший ко мне спиной и не повернувшийся при моем появлении, был мне незнаком, не было видно и его петлиц, знаков различия. Поэтому я несколько замешкался, опасаясь, что он может быть старше по званию, но затем, решившись, встав по стойке "смирно", представился.
- Товарищ командир роты, старшина Яковлев прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы - демонстративно открыв планшетку, вытащил направление, положив перед лейтенантом.
Тот, пробежал бумагу глазами, встал из-за стола, не по-уставному подошел, обнял за плечи, приветствовал:
- Здравствуй, дорогой мой старшина! Закончил учебу? Прибыл кстати, перед отправкой, - отошел в сторону и стал рассматривать меня со всех сторон, почти как Тарас Бульба из повести Гоголя, при встрече своих сыновей, вернувшихся из бурсы в отчий дом, выражая почти отцовский восторг. - Молодец, дай разглядеть тебя хорошенько. Тебя не узнать в этом обмундировании: совсем другая выправка, осанка! Стал представительнее нашего Шпака! - расхваливал меня лейтенант. Затем помрачнел, посочувствовал: - жаль, что до кубика не дотянул. Было бы совсем хорошо - взвод получил бы. Ну, ничего, старшина тоже высокое командирское звание и должность ответственная и сложная, пожалуй, тяжелее работы взводного.
Излив чувство встречи, Лиманцев, повернувшись к сидящему, представил меня:
- Это бывший боец моего взвода, ручной пулеметчик, храбрый и толковый красноармеец, окончил сверхсрочные курсы, назначен старшиной в нашу роту, а это - повернулся он ко мне и указывая на сидевшего - наш замполит - заместитель командира роты Андрей Петрович Вожин, местный житель, потомственный шахтер.
Увидев мой удивленный взгляд, пояснил:
- В июле в армии введены институты комиссаров, так что прошу выполнять распоряжения замполита наравне с моими.
- Даже больше - подал голос заместитель командира роты, поднимаясь со скамейки и протягивая для пожатия руку, - ибо я, кроме прочего, отвечаю и за психологическое состояние красноармейцев роты.
В его пожатии чувствовалась сила руки рабочего человека, а во взоре - твердость характера.
- Мы все в ответе за боевой и моральный дух бойцов, так как от них зависит победа над фашистской ордой - поддержал я замполита.
- Совершенно верно, товарищ старшина, - согласился замполит. - Каждый командир должен выполнять свои обязанности, а старшина роты особенно, так как много от него зависит, чтобы его солдаты были всегда сыты, обуты, одеты, обеспечены оружием, боеприпасами. Голодный солдат - плохой боец. На пустой желудок даже самая пламенная речь комиссара боевого духу красноармейцу не прибавит. Так, что от вас, старшина, в большей мере зависят наши успехи. Желаю вам всех благ на новом поприще.
- Вот и познакомились, - прервал наш разговор Лиманцев. - А сейчас я ознакомлю нового старшину с положением дел в ротном хозяйстве.
Командир роты поведал, что наш 1001-й полк входит в стрелковую дивизию, формируется из мобилизованных Донецкой области, выздоравливающих фронтовиков. Рота укомплектована личным составом полностью - средние командиры - младшие лейтенанты, хозяйственным взводом командует сержант запаса. Он же исполняет обязанности старшины, вместо отозванного в штаб полка. Народ в роте разновозрастной: от 18-летних, до 40-летних. Как в гражданской - собрали детей и отцов. Да и обмундированы они, почти, как в гражданскую, хотя и прилично, но пестро: грубые короткие солдатские шинели перемежаются с элегантными длинными кавалерийскими, в коих щеголяют в основном командный состав; среди пилоток и фуражек выделяются шишаки буденовок; кирзовые сапоги только у командиров. Остальные обуты в ботинки с обмотками.
Но это полбеды. Хуже с вооружением. Бойцы вооружены винтовками образца 1891/1931 г.г. с граненым штыком, нет ручных пулеметов, автоматов, пистолетов. Хорошо, что роте придали пулеметный взвод из станковых пулеметов "Максим" и взвод ротных минометов. Еще хуже со связью. Рота, да и полк, оснащены допотопными телефонными аппаратами с катушками проводной связи. Одним словом, боевые подразделения оснащены всем, что удалось наскрести на скорую руку в местных военных складах хранения 20-х годов. Ждать подвоза нового, современного вооружения и другого обеспечения не было возможности. Так что будем воевать тем, что есть. Надеемся на пополнение вооружением армейских запасов фронта.
Хорошо укомплектован хозяйственный взвод: в полном составе тягловая сила, повозки, полевые кухни. Конечно, воевать нам с противником, оснащенным современным вооружением и техникой, будет трудно, но дух наших бойцов высок, все понимают, что все идут защищать свою родину, семьи, свой народ.
Замполит в этом отношении проводит большую работу, надеется на стойкость и героизм донецких шахтеров. Он был прав, когда говорил, что от старшины многое зависит в поднятии их боевого духа. Первая твоя задача, дорогой мой старшина это оружие и боеприпасы. Солдат смирится с голодом, но не простит отсутствия оружия и боеприпасов. Это заруби себе на носу. Это я говорил и предыдущему старшине. Он понял меня, с нашей помощью выколотил взводы пулеметный и минометный. Жаль, что, не проработал и недели в роте, как вдруг, не объясняя причин, срочно отозвали с вещами, как арестанта. Видимо перевели в другое подразделение - сокрушался командир роты.
Я уже догадался, что это, был Шпак, и знал в какое "подразделение" его перевели, но чтобы не раскрывать секрет моего посещения особого отдела и сведений о Шпаке, услышанных там, безразличным тоном поинтересовался:
- Кто же был этот старшина?
- А разве я тебе не говорил? - вопросительно уставился на меня командир роты. - Представь себе - наш Шпак! Неделю назад заявился ко мне, лихо откозырял, предъявил направление штаба полка на должность старшины роты. Нахально смотрит в глаза - мол, прошу любить и жаловать.
После случая в госпитале не лежала к нему у меня душа. Встретил его с прохладцей. Но приказ - есть приказ, да и срочная подготовка к отправке на фронт, его оборотистость, требовательность и опыт работы подавили мою неприязнь, допустил его к должности. Шпак рьяно взялся за дело, а их было много, крутился, как белка в колесе. Я радовался такому помощнику, и бойцы были довольны. В последние дни он стал каким-то нервным, что-то его беспокоило. Несколько раз отпрашивался в город, подолгу пропадал там, Хотел узнать у него причину, но Шпак уклонялся от разговора. А вчера, до обеда, по телефону приказали: старшину Шпака с личными вещами срочно направить в штаб полка. До сих пор не знаю причину такого вызова.
Не стал и я раскрывать секрет отзыва Шпака. Командир роты, видя, что его информация о состоянии хозяйства роты вполне достаточна, предложил:
- Бог с ним, с нашим Шпаком. Будет воевать на общем фронте. А бои с немцем не за горами, Как передает солдатский телефон, погрузка в вагоны ожидается со дня на день. Поэтому вокруг лагеря значительно прибавилось провожающих.
Нужно и нам готовиться к отправке. Дел еще много осталось. Пойдем, покажу твое хозяйство, познакомлю с людьми, - поднялся лейтенант, попросил замполита подежурить до его прихода.
Так началась моя служба в новом полку, в должности старшины роты - беспокойной, хлопотливой и сложной: опытный глаз старшины должен видеть все, он ближайший помощник командира, занимается обеспечением личного состава подразделения всеми видами довольствия, хранением общественного имущества, оружия боевых припасов, организацией службы внутреннего наряда, присматривает за поддержанием внутреннего воинского порядка.
Мне повезло служить с грамотным, толковым лейтенантом, с коим уже пришлось побывать в боях, узнать его достоинства и недостатки. Повезло, что попал служить к командиру 1-й роты, а она в каждом батальоне всегда есть первая. Формируется первой, укомплектовывается так же первой. Как бы там не было, а комбат всегда собирает в первую роту, что есть лучшее, потому, что первая рота всегда идет на главной оси батальона, она первая с врагами сшибается. А от завязки боя во многом зависит и его исход. Все это комбат понимал, поэтому принимал все усилия укрепить первую роту.
Неплохо была укомплектована и хозяйственная часть роты. Хозяйство старшины размещалось на окраине рощи. Я рассчитывал, что командир роты сначала познакомит меня с сержантом - и.о. старшины, но лейтенант повел меня с "черного хода" - показал тягловую силу, транспортные средства, давая понять, что это в военных условиях для хозяйства роты наиболее важный орган.
Вдоль забора из колючей проволоки под легкими навесами из плетней и камышовых мат, в перегородках стояли упитанные кони разных мастей и комплекции. Перед каждой лошадью на штырях висела ее сбруя. Внизу стояли корыта с кормом. В станках и вокруг них не было видно навоза. Виден был хороший уход за лошадьми. Перед конюшней в ряд выстроились военные двуконные повозки, еще новые, окрашенные зеленой краской. В стороне от них в ряд стояли закрытые сараи из плетневых стен и камышовых крыш, где, по всей вероятности, хранилось ротное имущество, продукты. Перед ними с винтовкой ходил часовой. К нам от конюшни спешили два бойца, видимо дежурные, а от группы деревьев, под которыми виднелась брезентовая палатка, бежал еще один человек. Не добежав десяток метров до нас, он сменил бег на строевой шаг, подошел к нам, отдав честь, доложил:
- Товарищ лейтенант, личный состав хозяйственного взвода находится на ротных учениях по отражению танковой атаки! Во взводе только дежурные и охрана. Происшествий нет.
- Вольно сержант! - приказал лейтенант. - А я, признаться, и тебя не надеялся увидеть здесь. Решил сам познакомить нового старшину с нашим хозяйством - показал рукой на меня. - Прошу, Дмитрий Петрович, любить и жаловать нового своего начальника - Яковлева Ивана Ксенофонтовича, только что окончившего срочные курсы средних командиров. Бывший мой боец - ручной пулеметчик, фронтовик. Парень храбрый и толковый, но не искушенный еще в делах ротного хозяйства. Прошу всемерно оказывать ему помощь!
- Будет исполнено, Анатолий Семенович! - уже не по-уставному пообещал сержант, внимательно рассматривая меня.
Я тоже оценивал достоинства моего помощника. Это был коренастый крепыш среднего роста, на вид лет сорока, чем-то, напоминая обличием моего отца. Как потом выяснилось, Дмитрий Петрович местный житель, сын шахтера, сам забойщик, а затем работник сбыта шахты. Служил в армии. В звании сержанта демобилизовался и одно время исполнял обязанности старшины. Это помогло ему в работе снабжения. Учитывая это, лейтенант Лиманцев и поручил ему хозяйственный взвод, который он со знанием дела организовал, укомплектовал его штат из опытных украинских крестьян и шахтеров, знающих эту службу еще со времен гражданской войны. Шпак, своим нахальством и пронырливостью, помог оснастить хозяйственный взвод транспортными средствами.
Слушал я пояснения лейтенанта, кивал головой, поддакивал, а горькие, панические мысли черной лентой проплывали в голове: "Шпак обладал нахальством, пронырливостью, большим опытом работы в хозяйстве роты в мирное и военное время, а сержант, хотя и не воевал еще, но прошел хорошую службу хозяйственника - снабженца, уже сработался с товарищами- сослуживцами, не выделяется среди них ни поведением, ни формой одежды. Только треугольники на петлицах солдатской гимнастерки, да кирзовые сапоги отличают его от рядового красноармейца не в пример мне, вырядившемуся, как павлин, в офицерскую форму и ничего не смыслившим в хозяйственных делах роты.
С такими грустными мыслями я и приступил к исполнению своих обязанностей. Опасения мои были напрасны. Повседневные заботы о бойцах, выполнение требований командования, подготовка роты к боевым действиям отнимало много времени. Приходилось знакомиться с новыми людьми, службами, присматриваться. Дмитрий Петрович по отечески, стремясь не ущемить моего самолюбия и авторитета, направлял мою работу, подсказывал программу работы на следующий день. Не без его влияния личный состав взвода, в большинстве пожилого возраста, относился ко мне благожелательно, беспрекословно выполнял мои распоряжения, тактично исправляя мои, даваемые порой, казусные команды.
На другой день на базе боепитания полка мне удалось получить два десятка автоматов, десяток револьверов "наган" и три снайперских винтовки. Хотя это было заранее занаряжено, комсостав роты радовался и благодарил меня со столь дорогим приобретением, подняв мой дух снабженца.
Как всегда бывает, солдатский телеграф и на этот раз оказался достоверным. Не успел я еще разобраться в своем хозяйстве, основательно ознакомиться с подразделениями роты, последовал приказ на погрузку. Хорошо, что по совету Дмитрия Петровича, мы еще накануне подготовили все имущество к перевозке, так что сборы были скорыми и организованными. Каждый боец хозвзвода знал свое место и действия.
Хозяйственный взвод первым покинул свой бивак, направляясь на железнодорожную станцию, где в тупике стоял эшелон открытых и закрытых вагонов, заранее распределенных по ротам и взводам. Погрузка имущества и лошадей закончилась к вечеру. Бойцам дали время и возможность проститься с родными и близкими. Прощание было горьким, тяжелым. Все понимали, что провожают родного человека на суровую войну, откуда мало кто возвращается.
Вечером в теплушках разместились удрученные проводами бойцы и одновременно довольные концом повседневных ожиданий отправки на фронт.
Лязгнули буфера, вздрогнула длинная колбаса вагонов, закрутились их колеса, и воинский эшелон плавно поплыл по стальной колее из шахтерского Артемовска на фронт, навстречу наступающему врагу.
Эшелонам давали зеленый свет, спешили доставить защитников Украины на северный участок фронта, где особенно активизировались наступательные действия противника по блокировке советских войск Юго-Западного фронта, стремясь отрезать их отход на восток по Левобережью Днепра.
Штаб Юго-Западного фронта слишком увлекся обороной Киева, сосредоточив там основные силы, с большим трудом отражая натиск механизированных дивизий немцев с юга, запада и севера, не желая сдавать столицу и отводить войска с Правобережья за Днепр.
Оборона Киева продолжалась 71 день. 37-я армия, созданная в августе из войск Киевского укрепленного района, а также 5-я и 26-я армии, стойко сражались на подступах к столице Украины.
Командование Юго-Западного фронта, учитывая стремительное и упорное наступление группы армий "Центр", тяжелое положение советских войск на московском направлении, рассчитывало своими силами сдержать немецкие силы группы армий "Юг". Оно не учло маневра командования Вермахта, понявшего, что не уничтожив своевременно русские войска Юго-Западного фронта и дав им возможность выхода на левобережье, организации там сильного оборонительного рубежа по Днепру; и возможности внезапного удара во фланг наступающим на Москву армиям группы "Центр", попытается, в конце концов, избавиться от этой угрозы. Концентрация советских войск под Киевом, на Правобережье, для немцев была выгодно до определенного времени. Замедлив темпы наступления на Москву, Гитлер часть танковых и полевых армий "Центр", в августе повернул на юг, на Украину, к Чернигову и Конотопу с целью соединиться с 6-й немецкой армией, наступающей с плацдарма на Днепре, в районе Кременчуга, на север; окружить и уничтожить войска Юго-Западного фронта.
Подобного тактического маневра немцев не могли предугадать не только командование Юго-Западного фронта, но и Ставка Верховного командования. Поняв, наконец, создавшуюся угрозу, спешно стали отводить свои армии на восток, направляя наспех сформированные, плохо обученные и оснащенные стрелковые дивизии навстречу танковым армадам противника.
Туда же двигалась и наша дивизия. Днем раньше в район Чернигова, в состав 5-й армии, отбыли эшелоны со 1002-м и 1003-м стрелковыми полками, штабом дивизии. Мы догоняли основные силы.
Железная дорога была загружена до предела, станции забиты вагонами, грузами, людьми. В небе появлялись уже наши самолеты, защищали поезда от немецкой авиации, поэтому в начальном пути мы продвигались сравнительно быстро.
Остановки на станциях были кратковременные, но горестные и тягостные. Многие жители встречали санитарные поезда, идущие в глубь страны и провожали военные эшелоны, спешившие в сторону фронта. Слезы, причитания, панические слухи удручающе действовали на психологию наших необстрелянных красноармейцев.
В Харькове сообщили, что первые эшелоны дивизии направлены в Чернигов через Сумы, Бахмач, Нежин. Наш эшелон, как и войска Северо-Кавказского военного округа, в связи с разрушением железнодорожного моста, будут направлены к конечному пункту через Полтаву, Пирятин, Нежин.
До Полтавы мы добрались сравнительно быстро и благополучно, не считая частых остановок на перегонах, пропуска санитарных поездов и эшелонов особо важных грузов.
Чем ближе продвигались к фронту, тем чаще стали появляться в небе немецкие самолеты, делающие налеты на поезда и железнодорожные станции, вдоль железнодорожного полотна попадались разбитые и обгорелые вагоны.
В районе Миргорода наш эшелон атаковали немецкие штурмовики. Как коршуны кидались они на эшелон, сбрасывая бомбы и обстреливая вагоны. Умелые действия паровозных машинистов и смелость бойцов зенитных установок на платформах эшелона не дали противнику возможности прицельного бомбометания и обстрела. Не добившись ожидаемого успеха, потеряв один самолет, немцы оставили наш поезд в покое. Это был первый сигнал войны, пугавший необстрелянных новобранцев.
Дальше двигались более осторожно, чаще вглядывались в небо в поисках вражеских самолетов. Не задерживали нас долго и на станциях. Только на перегоне у Нежина, где мы должны были соединиться с основными силами дивизии, нас задержали, загнали на запасной путь. Недавно немецкая авиация бомбила г. Нежин и его железнодорожную станцию, вывела из строя весь железнодорожный узел.
В дополнение к этому, поезда до Чернигова не ходят, так как в этой зоне идут ожесточенные бои наших войск с немецкими танковыми группировками, стремительно продвигающимися на юг, к Нежину.
На запасном пути мы простояли около суток, пока не нашел нас связной штаба дивизии, сообщив, что эшелоны с основными силами нашей дивизии разгружены в Бахмаче и согласно приказу штаба фронта направлены маршем на новый рубеж обороны по р. Псел в Сумской области.
Нас ожидали в Бахмаче, но в Харькове наш эшелон направили через Полтаву. Пока все это выяснили прошло много времени, дивизия, спешным порядком, движется маршем на новые рубежи. Нам приказано спешно разгрузиться и ускоренным маршем догонять дивизию.
По всем дорогам на восток и юго-восток сплошным потоком двигались толпы беженцев, эвакуированные, раненые и отступающие красноармейцы. Беспрерывным потоком двигались эшелоны и по железной дороге. Все стремились оторваться, убежать от наседавших фашистов. Это было, похоже, на неорганизованное бегство обезумевших людей. Всюду царила паника. Особенно она усилилась, когда поползли слухи об окружении немцами 4-й стрелковой дивизии в районе Чернигова. Слово "окружение" вызывало стресс не только у военных, но и гражданского населения. За транспортные средства шла настоящая битва. Не успели мы выгрузиться, как наши вагоны укатили в Нежин для эвакуации "особо важных" грузов. Все это психологически действовало на бойцов нашего полка. Состояние их было крайне подавленное.
Командование полка в спешном порядке двинуло свои подразделения маршем по проселочным дорогам на юго-восток от Нежина, подальше от главных дорог, забитых толпами беженцев и отступающих, обстреливаемых немецкими штурмовиками.
Двигались как в боевой обстановке: скрытно, в ночное время, соблюдая воинский порядок отхода подразделений на новые рубежи обороны, ограничив возможность противнику использовать авиацию для бомбардировки и разведки движения полка.
Для дневки заранее выбирали места удобные для обороны, вне населенных пунктов, по берегу рек, укрытых лесами, рощами, кустарником.
Как правило, полк на день зарывался в землю, маскировался, отдыхал, чтобы ночью снова сделать рывок. Командование полка спешило быстрее догнать штаб дивизии.
Плохая физическая подготовка мобилизованных красноармейцев к маршам сказывалась на темпах движения. Бойцы, с полной солдатской выкладкой быстро уставали, растягивались на марше, увеличилось количество отстающих с потертостью ног, больных. Ни беседы политработников, ни пример командиров, шагавших рядом с бойцами, не имели должного воздействия. Привалы учащались. Хорошо, что нас не беспокоила немецкая авиация. Днем мы хорошо маскировались, а ночью немцы не летали.
Разведка доносила, что на оставленной нами территории появились авангардные механизированные части противника. Двигались они клиньями, захватывая крупные населенные пункты. До нас вражьи клинья еще не доставали.

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

После очередного ночного перехода, на ранней зорьке, когда еще только начали гаснуть звезды, полк остановили у населенного пункта Иванице Полтавской области, на берегу одного из притоков р. Удой.
Остановка была неожиданной не только по времени, когда мы обычно еще топали, но и отсутствие в этих местах древесной или кустарниковой растительности, где обычно мы маскировались на дневках. После перехода по деревянному мосту через заболоченное русло реки, стрелковые роты отводили по восточному склону долины на их места дислокации. Штаб полка со всем своим хозяйством, транспортом, артиллерией проследовал к окраине села, в заросли большого фруктового сада.
Нашу роту, прикрывающую подразделения штаба, остановили ниже этого сада, на люцерновом поле пологого склона долины. Люцерна недавно была скошена, просушена и сложена в небольшие многочисленные копны, куда и кинулись уставшие красноармейцы в надежде отдохнуть в душистом сене. Но их мечтам не суждено было осуществиться. Последовала команда походного повзводного построения. Бойцы, ворча, с неохотой, снова навьючив на себя тяжелую солдатскую амуницию, двинулись за своими командирами взводов, занимать оборонительные позиции, по склону долины вдоль русла реки.
Левый фланг обороны нашей роты начинался от свеженасыпанной земляной дамбы, пересекающей долину. В районе русла реки в дамбе зиял провал, с лежащими по его краям кучами строительных материалов, видимо подготовленных для строительства моста. Этот объект для противника может быть соблазнительным для переброски своей техники на восточный берег, поэтому оборону его и часть прилегающей поймы поручили первому взводу, дав им в помощь два станковых пулемета. Остальные два взвода рассредоточили одной цепью по склону балки. Была дана команда отрыть окопы одиночного бойца, затем, после завтрака, соединить их ходами сообщения, замаскироваться и быть готовым к обороне. Хозяйственный взвод приказано разместить во фруктовом саду, замаскировать, вырыть траншеи.
Все подразделения полка рассредоточились по склону долины вдоль русла реки на несколько километров. Транспортные средства, артиллерийские и минометные подразделения зарылись в землю в глубине рубежа обороны. Подобное обустройство обороны было в нашем полку впервые. Обычно при дневках, на такое большое расстояние полк не рассредоточивался, укрывался в рощах, садах, кустарниках, выставляя по сторонам охранные подразделения.
Видимо, здесь ожидалась реальная встреча с противником. Это подтвердилось и тем, что хозяйственный взвод удалили от роты, разместив его в полукилометре от окопов, на окраине села, в колхозном фруктовом саду. Здесь же отпускался завтрак в термосах дневальным отделений, а затем руководство взводов получали патроны в оцинкованных ящиках, ручные и противотанковые гранаты, бутылки с зажигательной жидкостью. Последние приходилось навязывать силой, так как никому из нас еще не приходилось использовать их против фашистских танков, а мороки с ними было много. Все требовали противотанковых гранат, коих было у нас очень мало, а бутылки с бензином занимали две подводы.
То, что здесь будет бой, поняли и красноармейцы хозвзвода - славные донецкие крестьяне и шахтеры.
Без команд и указаний, рассредоточили подводы и лошадей, вырыли ячейки и траншеи.
Работой хозвзвода были довольны командование роты и бойцы. Кормили мы их сытно, на маршах подвозили отстающих. Постепенно я входил в курс дела, осваивал новую должность, не забывал основную задачу: боец должен быть сытым, обутым, одетым, обеспечен оружием и боеприпасами. Покончив с основными делами, оставив за себя сержанта, направился в расположение роты, узнать о сложившейся обстановке, получить дальнейшие указания командира роты.
Было уже позднее утро. Солнце ярко светило. Противоположный склон был чист и хорошо просматривался. Только в пойме реки, в камышах еще стлался туман. Хорошо просматривалась ломаная линия наших окопов, копавшиеся в них красноармейцы.
Окоп командира роты был уже отрыт, кое-как замаскирован. Это была широкая траншея с вырытыми в стенках несколькими ячейками. В одной из них сидел телефонист, накручивал ручку аппарата, вызывал "сосну". На противоположной стороне, в ячейке стоял замполит, через оптический прибор снайперской винтовки, разглядывал противоположный берег. Это задело мое самолюбие. При всем старании, биноклей достать нам так и не удалось. Вместо них дали три снайперских винтовки. Одну из них взял замполит.
Услышав мои шаги, обернулся, кивком поздоровался, похлопал по ложу винтовки и, то ли укоряя, то ли оправдывая ротного старшину, скаламбурил:
- Хороша штучка: и стреляет, и бинокль заменяет! - и затем уже серьезным тоном, продолжил: - изучаю противоположный берег, хочу понять тактику немецкой атаки, где они будут форсировать реку?
Узнав о цели моего прихода, сообщил, что Лиманцева вызвали в штаб батальона, видимо, по вопросу ожидаемой атаки. Приказали форсировать работы по подготовке рубежей обороны на отведенном нам участке. Конкретная задача будет сообщена дополнительно. Он же вынужден сидеть в окопе, у телефона, ждать указаний и не может пройти по взводам, проверить ход работ, поговорить с бойцами.
- Хорошо, что зашел. Ты, старшина, уже побывал в боях, не в пример нам, необстрелянным командирам, лучше знаешь повадки немцев при атаке, необходимую степень подготовки обороны, пройди по взводам, проверь ход работ, подскажи, как лучше сделать, а потом доложишь. Заодно, посмотри готовность к отражению возможной танковой атаки, наличие противотанковых гранат и бутылок с бензином. Наши командиры пока не уверены в их эффективности. Действуй старшина, от нашего имени.
Откозыряв и подтвердив готовность исполнения его приказа, попросил у него "бинокль" и стал внимательно осматривать панораму балки.
Это была обычная долина равнинной реки с заболоченной поймой, заросшей камышом, крутым правым склоном, изрезанным в некоторых местах балочками и оврагами, удобных для маскировки наступающих. Наш левый склон, наоборот, был пологий, ровный и открытый, где наши окопы и траншеи хорошо просматривались не только с воздуха, а и с противоположного склона.
В нашей обороне были свои преимущества: хорошо простреливался всеми видами стрелкового оружия противоположный склон, балочки, овраги и пойма. Река и заросшие болота создавали трудности их форсирования не только танками, но и пехотой. Только несколько прогалин перерезали поперек камышовые заросли, через которые, по всей вероятности, перегоняли скот на противоположный берег. Эти места мог использовать и противник при атаке. Вызывала опасение и дамба. Эти места необходимо прикрыть огненными средствами и заминировать выходы из них.
Поделившись своими наблюдениями и соображениями с замполитом, я направился в 1-й взвод, к дамбе, пробираясь по ходам сообщения, давая замечания командирам отделений и бойцам по углублению окопов, устройству ниш, оправке и маскировке брустверов и отвалов. Уставшие за ночной переход, не выспавшиеся бойцы, последние силы вкладывали в быстрейшее окончание работ, мои замечания воспринимали враждебно, как прихоть начальства. Даже командир взвода, младший лейтенант, поддержал недовольных солдат в отношении маскировки окопов и траншей, мотивируя чрезмерной усталостью бойцов. Я их понимал. У них еще не было страха немецкой атаки, а было одно желание - отдохнуть, немного поспать, была уверенность, что все равно вечером окопы придется бросать, как было все дни отхода. Не было уверенности в атаке немцев и у меня, а рытье окопов - это очередное учение солдат. Поэтому мои требования были как бы для проформы. Однако общее впечатление у меня осталось хорошее не только быстрыми темпами работ, но и расстановкой огненных средств на опасных направлениях.
В 3-м взводе, занимающего позиции правее ротного окопа, земляные работы еще продолжались, оборудовались огневые точки. Пришлось поторопить командиров отделений, указать командиру взвода, младшему лейтенанту Гусеву, на медленный темп работ, слабое оснащение противотанковыми средствами, особенно бутылками с бензином.
Командир взвода, пожилой, но еще крепкий, плотный мужчина, годившийся мне в отцы, слушал замечания внимательно, по стойке "смирно" порою отвечал: "Есть! Будет исполнено, товарищ старшина", - как будто перед ним был командир роты или даже батальона. Видимо, мои замечания и советы были для него полезнее личных амбиций.
Видя мой конфуз, младший лейтенант, на полном серьезе, как перед большим начальством козырнул:
- Есть, товарищ старшина! Ваши замечания будут выполнены! - затем, опустив руку, уже по граждански продолжил. - За совет по противотанковой обороне спасибо. Мне еще не приходилось соприкасаться с немецкими танками, отражать их атаку, тем более бутылками. Что касается недоделок, то к началу атаки все будет сделано. Мои шахтеры привыкли рубить уголек, управляться и с землицей, а потом отдохнут, поспят перед атакой. Бог знает, когда немец ее начнет и начнет ли вообще сегодня.
- В том-то и беда, что этого мы не знаем, - охладил я его оптимизм. - Как правило, немец начинает свое наступление с бомбежки и артобстрела, а это может случиться в любое время.
- Ничего, товарищ сержант, шахтеры - крепкий народ, с преисподней знакомы, не испугаемся и немецких чертей. Доложите командованию роты, что 3-й взвод не подведет! - заверил меня взводный.
Во втором взводе, занимающим правый, крайний фланг позиций, земляные работы были закончены. Его командир, старший сержант, с нашивкой за ранение, узнав о цели моего прихода, встретил меня с гонором, показывая свое превосходство в знании военного дела, немцев, их тактики наступательного боя.
Я не спорил с ним, предупредил, что действую по приказу замполита и должен доложить ему обо всех недостатках. После этого его тон несколько изменился, но знакомил меня со своим хозяйством как салажонка, еще не нюхавшего пороха, не видевшего немцев. Его тон и пренебрежение к моей особе ущемляло мое самолюбие, но чтобы ущемить его, я не мог найти существенных недостатков. Видно было, что старший сержант не один раз отражал немецкие атаки. Зная, что его взвод получил несколько противотанковых гранат и отказался от бутылок, я спросил его, где, по его мнению, немецкие танки будут форсировать реку, и какие меры он принял по их отражению. Командир взвода несколько смутился, окинул взглядом пойму, пожал плечами:
- А черт знает, где немец попрется на нашу сторону, скорее всего там, где меньше камыша, и, следовательно, и меньше ила. На дальних подступах отражать их должна артиллерия полка, а на ближних - мои бойцы гранатами, жаль, что их очень мало.
- Почему же вы не взяли бутылки с бензином?
- Ты, наверное, старшина, не видел немецких танков, разве их остановишь бутылками? Такого на войне я еще не видел.
- Мне тоже не приходилось использовать бутылки с горючей жидкостью против танков, но знаю, что от бензина горит даже железо. Это надо учитывать при дефиците гранат, - тоном старшего оборвал командира взвода. - Будем считать, что к отражению танков ваш взвод не подготовлен!
Ответить старший сержант не успел. Зычный возглас бойца: "Воздух! Фашистский самолет! Все в укрытия!" - заставил нас повернуть головы в небо, где вдоль реки плыл в нашу сторону самолет - разведчик "рама", знакомая нам своим появлением на предыдущих дневках.
Все, задрав головы, наблюдали за спокойным и плавным полетом вражеского разведчика. Некоторые бойцы схватили винтовки, направив их в сторону самолета, Пришлось подать команду:
- Всем в укрытие! По самолету не стрелять! Соблюдать маскировку!
Мою команду зычным голосом повторил старший сержант. Ее передавали по цепи окопов. Солдаты присели в окопах, прильнули к стенкам траншей. А самолет, словно стервятник, медленно парил в воздухе, зорко вглядывался в землю, в пойму, наши окопы. Пролетел дамбу, повернулся к селу, облетел его, повернув на обратный курс, удалился.
- Ну вот, товарищ комвзвода, это прелюдия к атаке. Может быть, уже сегодня немцы пожалуют к нам в гости. Нужно быть готовым достойно их встретить!
- Правильно, товарищ старшина, ты, видно, хорошо знаешь их повадки! И мне не раз приходилось встречаться с этими гостями, научился встречать их по русскому обычаю. Прибавь нам еще немного противотанковых гранат, да и бутылок давай побольше, попробуем угостить ими фашистских вояк, уже дружелюбным тоном просил меня старший сержант.
- С удовольствием выполню вашу просьбу. Направляйте своих ребят за "гостинцами", - в том же духе отвечал бывалому солдату. - Не забудьте до прихода гостей накормить своих "домочадцев".
- Есть, товарищ старшина, подхарчиться заблаговременно. Но прежде пусть немного отдохнут, поспят! - улыбаясь, приложил старший сержант руку к пилотке, на прощание.
В ротном окопе лейтенант Лиманцев стоял в своей нише и осматривал через оптический прицел винтовки панораму реки. Рядом с ним, глядя на реку, стоял замполит. Услышав топот ног, комроты сунул винтовку замполиту, обернувшись, проговорил:
- Вот, комиссар, и старшина явился с докладом. Как там самочувствие наших бойцов, не испугались ли они немецкой "рамы"?
- Разведчика не испугались, некоторые даже схватились за винтовки. Пришлось дать отбой.
- Это ты правильно сделал, хотя воздушный стервятник все же засек наши окопы. Если уж "рама" появилась - жди атаки немцев. Прав был офицер связи штаба фронта о стремлении фашистов разделаться с нашим полком и дивизией, выйти на простор, перерезать пути отхода войск Юго-Западного фронта на новые рубежи обороны.
По его словам, положение у наших войск сложилось очень критическое. Не сумев разгромить войска Юго-Западного фронта на Правобережье Украины в установленные сроки, с ходу занять столицу республики Киев, как это было с Минском в Белоруссии, механизированные группировки армий "Юг", охватив город полукольцом, с трудом теснило к Днепру войска 5-й, 26-й и 37-й армий.
В то же время группа армий "Центр", ускоренными темпами продвигалась на восток, к Москве, оставляя правый фланг своих войск не защищенным. Опасаясь переброски с Правобережья через Днепр
Немцы обстреливали наши окопы минометами, что противоречило здравому смыслу: мины, были эффективны только по наступающему или бежавшему противнику. В окопах они большого урона не причиняли, но, захватывая большую площадь поражения, заставляли многих солдат не высовывать головы, ложиться на дно окопа. Когда же мина попадала в окоп, (а вероятности у ней больше чем у снаряда), то уничтожала там все живое. У шестиствольного миномета вероятность попадания мины в окопы возрастала. Поэтому немцы и начали обстрел наших позиций.
В ответ по минометной батареи немцев ударили наши батальонные минометы и полковые пушки. Интенсивность огня немцев ослабла, но взрывы мин в наших окопах продолжались, заставляя бойцов при звуке летящих мин приседать в окопах, В такие моменты приседал в траншеях и я, спасаясь от осколков.
При очередном взрыве на меня свалился, бежавший ординарец и связной, сержант Рогов.
- Товарищ старшина, беда! Убит замполит! - прокричал он поднимаясь. - Быстро идемте!
Добрались до ротного окопа. На его дне лежало растерзанное тело замполита, в другой стороне лежали бесформенной кучкой куски человеческого тела, а сверху них телефонный аппарат. В месте обвалившейся стенки траншеи, где недавно я лежал, погребенный бомбовым взрывом, лежал мертвый боец - связной. Мина, а может даже и две, попали в окоп, разорвали в куски находящихся там людей. Невредимой осталась только снайперская винтовка, лежавшая на бруствере. Мне ничего не оставалось, как выполнить приказ замполита: в случае чего заменить его.
Телефонная связь с батальоном и штабом полка разрушена. Остался ординарец командира роты и связной сержант Рогов. Хотя увиденное и потрясло меня, я, как мне казалось, командным тоном приказал ему довести до сведения штаб батальона о случившееся в роте, о моем временном исполнении обязанности командира роты, просьба срочно выслать нового командира и восстановить телефонную связь. Но прежде попросил сержанта сообщить об этом командирам взводов и мой приказ: быть готовым к отражению атаки немцев, биться до последнего, без приказа позиций не покидать.
Связной убежал, прислав двух бойцов убрать тела погибших. Едва успели привести в порядок командный пункт роты, и очистить от пыли снайперскую винтовку, как в окоп ввалился запыхавшийся сержант Рогов с бойцом, выпалив одним духом:
- Беда, товарищ старшина! Миной убило командира 1-го взвода и его помощника старшего сержанта, ранило командира сорокапятки и двух бойцов!
Это известие поразило меня. Несчастье преследовало нашу роту весь день. Недавно я был в их окопе, оставил обсудить взаимосвязи с артиллеристами. А сейчас взвод обезглавлен, как и сама рота, и полк. Из шокового состояния вывел голос сержанта:
- Товарищ старшина, из 1-го взвода я привел связного!
Молодец сержант. Он напомнил мне о моих обязанностях.
Твердым голосом командую:
- Товарищ сержант, срочно сообщите в штаб батальона о ситуации в нашей роте! А вы, товарищ боец, сообщите командиру 1-го отделения вашего взвода сержанту Горобец мой приказ: принять взвод, отражать атаки врага, не пропускать его через дамбу. Я вернусь во взвод после обхода других подразделений!
Связные ушли выполнять мои распоряжения, а я двинулся по траншее на позиции третьего взвода, ожидая новых неприятностей. Предчувствия не обманули меня: беда не приходит одна. Меня встретил младший лейтенант с перевязанной грудью и левой рукой на привязи.
- Зацепило осколками, - повел он глазами по бинтам Ранение не серьезное - кости не задело, в санбат пойду после боя. Раненых бойцов туда уже отправил, а их было 7 человек. Троих убило... Больше пострадало от мин, которые чаще снарядов попадали в траншеи и окопы. Мины накрыли и мой окоп. Хорошо, что успели лечь на дно. Отделались ранением.
Я рассказал взводному об отражении атаки на дамбе, уничтожении танка и автоматчиков, гибели командира взвода и его помощника от мин. Рассказал о гибели замполита и телефониста. Сообщил, что послал связного в штаб батальона, жду нового командира роты, а пока принял командование на себя, не хотел оголять взводы, выполнил приказ замполита.
Мои действия младший лейтенант одобрил, заверив, что бойцы привыкли к своим взводным, верят им, привыкли выполнять команды, а командиры взводов знают каждого бойца. "А мы выполним ваши приказы, если конечно, будут они разумные. В случае чего - поможем!" - ободрял меня пожилой человек, как сына, взвалившего на себя тяжелую ношу.
Уже с большим оптимизмом и уверенностью я шел во второй взвод, которым командовал бывалый вояка, старший сержант, недоброжелательно встретивший меня в первое посещение взвода.
Сейчас я был несколько озабочен его позицией к сообщению о моем самовольном принятии командованием ротой. В случае чего можно и поменяться местами. Поэтому, продвигаясь, я критически осматривал его хозяйство. Окопы и траншеи второго взвода были разрушены не меньше чем в других взводах, но они сразу же исправлялись и выглядели вполне прилично. Маскировка окопов восстанавливалась постоянно: отвалы грунта - сеном люцерны, а боевые ячейки - стеблями камыша. Может быть, поэтому в окоп командира взвода и пулеметное гнездо до сих пор еще не попали мины.
У бойцов не было заметно страха ожидания атаки, раздражения беспрерывных обстрелов. Да и вид взводного был бодрый, боевой, как будто свист снарядов, хлюпанье мин, их взрывы не страшили его. Хорошо заправленная гимнастерка указывала, что взводный не часто ложился на дно окопа.
- Здравия желаю, товарищ старшина! - съерничал он, завидя меня.
- Здравствуй, товарищ старший сержант! - ответил я в том же духе, с интересом оглядывая маскировку его окопа камышом, уложенном на жерди.
- Что, нравится? - спрашивает он с ехидцей.
- Разумное решение - уже серьезно ответил я, присаживаясь в окопе под всхлип очередной мины. - Если бы послушались и лучше замаскировались, то потерь было бы меньше.
- А что, велики потери? - уже с тревогой поинтересовался взводный, присаживаясь рядом со мной.
Я рассказал ему о наших потерях во взводах, гибели замполита и телефониста, принятых решениях. Мое сообщение подействовало на него отрезвляюще, пропала его игривость.
- Какое невезение! Еще не воевали, а, сколько потеряли людей. Обезглавлен взвод, рота, полк! Ты, старшина, правильное принял решение. Командуй ротой, пока не пришлют нового. А сейчас другого поставить некого. Один младший лейтенант убит, другой ранен. Ты по званию оказался выше всех. Да и немцев знаешь, в боях с ними не раз бывал. Главное - поверь в свои силы, что ты в ответе за жизнь и благополучие всей роты, в ответе за исход боя, а для этого надо заранее предвидеть действие немцев и принять правильное решение. Мы тебе поможем - напутствовал меня взводный.
- Легко сказать "предвидеть действие немцев"! Я до сих пор не понимаю их сегодняшнюю тактику. Может, ты знаешь, их намерение?
- Сам ломаю голову над действиями немцев, - отвечал в задумчивости мой собеседник. - После основательной бомбежки, значительный перерыв, затем интенсивный артобстрел всех позиций полка, через некоторое время перешедший в стрельбу по отдельным целям с введением в бой шестиствольных минометов. Подготовка к атаке? Так почему тогда он пытался атаковать только дамбу на левом фланге обороны. Разведка боем? Слишком пассивно. Мне кажется, что немец что-то ожидает, держит нас, не хочет, чтобы мы покидали окопы до определенного времени.
- Может быть и так, - согласился я с взводным. - Командир роты утром был на совещании в штабе полка по срочному отходу с занимаемых позиций для занятия обороны за рекой. Это может быть не выгодно немцам, а силенок атаковать нас пока нет, вот он держит нас, обстреливая позиции, ожидая подхода основных сил.
- Может ты и прав, старшина. Дай твою подзорную трубу, - протянул руку за винтовкой, - посмотрю, что видно на той стороне.
Через несколько минут он подозвал меня, сунул винтовку в руки, махнул рукой вперед.
На склоне долины я сначала ничего не заметил, а затем, в одной из балочек, поросшей кустарником и деревцами, увидел резкие движения крон деревьев и кустарников, как будто от вихря или же мчавшегося напролом крупного животного.
- Да это же немцы скрытно перебрасывают свою технику, и солдат в пойму к камышам, чтобы скрытно проскочить ее по вашему броду. Готовься встречать гостей, товарищ старший сержант!
- Есть, товарищ комроты, достойно встретить немцев! - по стойке смирно, чеканя каждое слово, ответил взводный. Затем уже тише, извиняющимся голосом попросил:
- Товарищ старшина, прошу дать возможность эту операцию провести мне самому.
Я согласился с его просьбой и чтобы бесцельно не маячить у него на глазах, направился в 3-й взвод, узнать ситуацию там.
Здесь, за камышовой стеной, в районе брода, слышался гомон людей и лязг железа. На этом участке немцы, видимо, тоже готовились форсировать заболоченную пойму. Кто первым пойдет: пехота или танки?
В зоне брода, впереди окопов, в замаскированных окопах разместились два бойца с гранатами и бутылками с горючей жидкостью для уничтожения танков. Раздали бутылки и другим бойцам, в случае, если танки прорвутся к окопам. Была надежда на противотанковую пушку, приданной роте. Хуже было с пехотой. Для её отражения были только винтовки и ручные гранаты. Пулемет 2-го взвода не мог поражать солдат на этом участке. Обсудив с взводным возможные варианты боя, возвратился в ротный окоп.
Там уже ожидал меня связной 1-го взвода с сообщением, что сержант Грицай принял командование взводом. На дамбе пока все спокойно. Послал на ту сторону в разведку двух бойцов.
Сведения были скудные, не позволяли определить дальнейшие действия противника. Посоветоваться было не с кем. Оставался старший сержант, который мог кое-что подсказать, но и он просил не вмешиваться в его дела. Быть одному стало невмоготу. Собрался пойти в 3-й взвод, как в окоп свалился запыхавшийся сержант Рогов, сообщив еще одну неприятную новость о серьезном ранении осколком мины командира батальона. Его заместитель, начальник его штаба, старший лейтенант одобрил мои действия, приказал командовать ротой до присылки нового командира, отражать атаки немцев, во что бы то ни стало продержаться до ночи.
Сообщил, что во второй и третьей ротах положение хуже нашего: больше потерь в живой силе, а на их участке, в зоне основной дороги через пойму, немцы концентрируют свои силы для форсирования реки.
Если это так, то почему они подтягивают технику и солдат к бродам? Отвлекающий маневр или поиски мест гарантированного форсирования? Своими мыслями я решил поделиться со старшим сержантом, узнать новые данные о противнике.
Отправив сержанта к командиру противотанковой пушки с сообщением о возможном форсировании поймы в районе бродов, узнать обстановку в 1-м взводе, а бойца - связника оставил в ротном окопе, двинулся на правый фланг позиции роты, где, по всем данным, начнутся боевые действия.
В третьем взводе боец - разведчик докладывал, что он, по возможности дальше пробрался в глубь брода, явственно слышал гул голосов, лязг железа и шум ломаного камыша. Всплеска воды и шум моторов не слышал. Это немного успокоило: здесь, по всей вероятности танков можно не ожидать.
В районе брода второго взвода ситуация была аналогичной, с некоторым добавлением: после моего ухода боец-истребитель танков, сидящий недалеко от брода, видел в протоке брода резиновую лодку и двух немцев в ней с длинными шестами. Не желая себя демаскировать, он не стал стрелять в них. Немцы, не доплыв до конца протоки, повернули назад.
Боец рассказал об этом командиру взвода, получил от него сгоряча выговор за упущенную возможность захватить "языка", а затем, подумав, объявил благодарность за выдержку.
Рассказывая все это и выслушав мои сообщения о концентрации сил в районе моста, старший сержант был уверен, что форсирование начнется одновременно на всех участках, в том числе и через наши броды.
К встрече немцев он готов. В отдельном окопе сидит боец-истребитель танков с гранатой и бутылками, установлен пулемет для уничтожения пехоты, бойцам розданы бутылки с горючей жидкостью, к воде послан боец-разведчик для наблюдения за болотом, шумом всплесков воды.
Только сейчас я понял свою ошибку: не послал засаду в проран брода для поимки "языка" Ведь надо было раньше догадаться, что немцы, прежде чем форсировать реку и заросшую пойму, попытаются обследовать места переправы.
- Да, тут мы сваляли дурака! - согласился со мной взводный. - Надо было послать на тот берег хотя бы разведчиков. Теперь уже поздно. Как говорят: поезд уже ушел, будем ждать появление немцев.
Долго ждать не пришлось. Вскоре наш наблюдатель спешно выбрался из воды, подал сигнал тревоги и бегом бросился к окопам взвода. Не успел еще доложить о продвижении по броду техники немцев, как отчетливо послышался шум мотора, плеск воды и шум ломаемого камыша.
В проране показался танк, облепленный солдатами. По взмаху взводного закашлялся в лае наш "максим" С танка его пули смахнули автоматчиков, а металлическая махина, выскочив на сушу, тряхнула корпусом, как собака, освобождаясь от воды после купания, рванула и двинулась в нашу сторону, изрыгая из своей утробы лавину пулеметного огня. За ним в обе стороны разбегались автоматчики, а в проране чернели резиновые лодки. Видимо, танк тянул их за собой, а на берегу, крутанув корпусом, освободился от них. В проране больше никого не было. Это подбодрило нас: один танк и взвод немцев не такая уж большая сила. Главное - уничтожить танк.
Стреляя из своей снайперской по немцам, я наблюдал за окопом истребителя танков. Танк уже подползал к его окопу. Было видно, как из-за копны высунулся боец, взмахнул рукой. Прогремел взрыв. Танк приостановился, крутанул корпусом, снова двинулся вперед, направляясь на копну, куда юркнул боец. За танком, прячась, от пуль, бежали, немецкие солдаты.
- Ах, черт! - выругался старший сержант - Рано бросил. Не выдержали нервы!
Поняв свою ошибку, боец, уже за копной, встал в полный рост, бросил в танк одну, а затем и вторую бутылки, повернулся лицом в нашу сторону, поднял руку вверх, как бы сообщая, что он сделал все что мог и рухнул на землю, не видя, как на танке вспыхнул один, а потом второй факелы. Боец выполнил свой долг! Вражеский танк горел, но продолжал стрелять и двигаться к пулеметной точке.
Немецкие танкисты понимали пагубное значение пулемета противника для их пехоты, поэтому они стремились уничтожить его в первую очередь, а затем уже расправиться с другими объектами. Наши пулеметчики не обращали особого внимания на горящий танк, длинными очередями косили немецких автоматчиков, прижимая их к земле. Им помогали бойцы дружными залпами винтовок. Увлекся стрельбой по движущейся цели и я. Оказывается, в снайперскую винтовку хорошо видна не только цель, но и результат стрельбы. Я только отсчитывал убитых: раз, два, три ... На какое-то время отвлекся от танка. Взводный не стрелял в немцев, он следил за ходом боя, в том числе не упускал из поля зрения танк. Он понял маневр танкистов, кинулся к пулеметной точке, крича на ходу:
- Пулемет на дно! Сами ложись!
Пулеметчики были слишком увлечены стрельбой, заметили горящую махину в нескольких метрах, еле успели нырнуть на дно окопа. Танк накрыл пулемет, проскочил окоп на несколько метров, развернулся на 1800, чтобы еще раз проутюжить пулеметную точку.
Из опустевшей траншеи поднялась фигура взводного, высунулась и бросила в лоб танка бутылку с жидкостью, целясь в смотровую щель. В этом уже не было необходимости. Танк не двигался, горел ярким пламенем, крышка люка открылась, и оттуда выскакивали горевшие танкисты.
Все это длилось считанные минуты. Молчал пулемет, ослаб и ружейный огонь. Немцы вскочили и бросились в атаку. Пришлось вмешаться, помочь взводному, подать команду:
- По автоматчикам огонь, приготовить ручные гранаты!
Дружнее захлопали выстрелы, немцы снова залегли, а взводный поднимал присыпанных землей пулеметчиков, а затем уже совместными усилиями вытащили пулемет, поставили его на площадку. Он оказался вполне пригодным для стрельбы. Танк оседлал пулемет, днищем зацепил щиток пулемета, стащил его в окоп. Легко отделались и пулеметчики. Они просто не успели испугаться.
Разделаться с оставшейся горсткой автоматчиков не составляло труда. Напряжение боя стихло, и я поспешил в 3-й взвод, где тоже слышны были выстрелы и разрывы гранат.
Командир 3-го взвода знал мое местонахождение и при необходимости должен прислать ко мне связного. Пока никого не было, и я особенно не беспокоился, увлеченный отражением атаки во 2-м взводе.
Но, как оказалось, старший сержант был прав: Немцы начали форсировать и второй брод. Наблюдатели доложили о движении автоматчиков на резиновых лодках. Младший лейтенант приказал без команды, огня не открывать, дать возможность немцам выбраться из камыша, приблизиться ближе к окопам.
Автоматчики, беспрепятственно высадились на берег, прячась в береговых зарослях, растянулись в шеренгу и скорым шагом стали подниматься по склону долины, стреляя из автоматов и пулеметов по нашим окопам, может быть, радуясь или удивляясь отсутствием ответного огня русских.
Командир взвода, видя только немецких автоматчиков без броневого сопровождения и слыша яростный бой у соседа, не стал меня беспокоить, решив справиться с взводом пехоты своими средствами.
Немцы, тем временем, ободренные отсутствием сопротивления ускорили свое движение. Прошли уже один ряд копен сена, половину расстояния, как дружный залп русских винтовок свалил десяток немцев. Остальные, сначала оторопев, рванулись вперед к окопам, поливая ответным огнем. Залп следовал за залпом, сраженные немцы падали, а живые, крича, с раскрытыми ртами приближались все ближе и ближе.
- Ребята, бей немчуру! Бросай гранаты! - кричал взводный, подбадривая бойцов. Из окопов полетели ручные гранаты. Все меньше оставалось наступающих, но они еще бежали по инерции.
- В штыки их, в штыки! - командовал младший лейтенант, но штыковая атака не потребовалась: добежавшие немцы пали от пуль у самих окопов. Атака была отбита. Взвод немцев уничтожен!
Младший лейтенант с удовольствием рассказывал мне о ходе боя, стойкости своих красноармейцев. Было ранено несколько бойцов.
Легкая победа радовала и меня, в то же время вызывала тревогу бессмысленность переправы немцев через броды. Так проводить разведку боем - абсурдность, инсценировать отвлекающий маневр - тем более. Здесь, что-то другое. А что - я не мог вразуметь.
На правом фланге нашей роты, в районе взорванного моста и дальше, вверх по реке, слышалась ружейно-пулеметная и артиллерийская стрельба. Там, видимо, шел жаркий бой, Мелькнула мысль: им нужна помощь, но тогда бы прислали связного с приказом. Обеспокоенный я поспешил в ротный окоп, где сержант доложил, что из штаба батальона никаких сообщений не поступало, а подошедший боец - связник сообщил, что в 1-м взводе немцы усиленно обстреливают снарядами дамбу, искорежили пулемет, пытаются преодолеть русло реки в проране дамбы, но сержант Грицай отгоняет их ружейным огнем и ротными минометами. На душе стало легче: и на этом участке удержали немцев!
Отправил сержанта Рогова в штаб батальона с донесением об отражении атак немцев, потерях, боевом духе бойцов и указаний о дальнейших действиях роты. Заодно попросил его найти хозвзвод, передать мой приказ накормить бойцов обедом пока в нашей роте затишье.
Нервное напряжение спадало, но душевная тревога не уходила. Это было, по всей вероятности, незнание общей обстановки, отсутствие полной информации. Сначала метался по окопу, прислушивался к шуму боя на правом фланге, осматривая в "подзорную трубу" горизонты боя, а затем направился к дамбе точнее уточнить ситуацию, подбодрить бойцов своим присутствием.
Самочувствие у них было не особенно боевое. Их тоже угнетали неопределенные действия противника. "Дразнят нас, как привязанных собак" - высказывались некоторые бойцы в разговоре.
После первой атаки, убедившись, что через дамбу техника не пройдет, немцы ограничились обстрелом наших боевых ячеек, попытались захватить дамбу группами пехоты под прикрытием артиллерийского и минометного огня. Сержант Грицай, сосредоточив здесь основные силы взвода, отразил эти попытки. Дважды заставлял он немцев возвращаться назад. При моем появлении готовились к отражению новой атаки.
Пулеметная точка была уничтожена врагом, приходилось рассчитывать на винтовки, ротные минометы, гранаты и сорокапятку, которая оставалась еще на их позиции.
Мой рассказ о разгроме немцев на бродах поднял настроение бойцов. Видно было, что и у сержанта Грицая поднялось настроение, он уверился, что и его поредевший взвод не пропустит немцев через дамбу.
Довольный положением дел и на этом участке я поспешил в ротный окоп. Навстречу уже бежал сержант Рогов с распоряжением: срочно направить взвод бойцов со станковым пулеметом, противотанковой пушкой в расположение 2-го батальона. Остальными силами держать оборону позиций роты, не покидать их до особого распоряжения.
Из рассказа сержанта понял, что в районе обороны 2-го батальона идет ожесточенный бой, наши несут большие потери. - Начальник штаба обрадовался нашими действиями, благодарит вас, товарищ старшина и бойцов роты за стойкость - с удовольствием, став по стойке смирно, выпалил сержант. - Приказал мне срочно привести взвод к нему.
Бойца связиста я сразу же отослал к командиру орудия с распоряжением комбата о передислокации, а сам с сержантом направился формировать взвод поддержки.
Объяснив младшему лейтенанту сложившуюся обстановку и приказ комбата, приказал отобрать наиболее боеспособное отделение красноармейцев для оказания помощи, остальных разделить поровну и сконцентрировать в зоне бродов для их обороны. На недоуменный возглас взводного успокоил его, что в связи с затишьем на участке нашей роты, немцы, по всей вероятности, тоже перебрасывают свои силы в основной очаг прорыва. Тот нехотя согласился, быстро отобрал отделение бойцов и приступил к расстановке своих поредевших сил.
Командир 2-го взвода сообщение и приказ выслушал спокойно, подал команду и спешно покинул свои позиции, пожав мне руку, произнес: - До встречи, старшина!
Чувствовалась боевая выучка и дисциплина старшего сержанта. Я лишался хорошего помощника и боевой единицы роты. Обстоятельство складывалось критическое. Оставалось поредевшими силами роты оборонять рубеж ее обороны.
Проследив за организацией обороны бродов, взяв с собой бойца связного, направился в ротный окоп, откуда намеревался руководить действиями роты. Там уже поджидал меня связной 1-го взвода, сообщив о выполнении задания о передислокации сорокапятки. Это была наша четвертая точка обороны ротного рубежа. Сколько же нас осталось в роте? По предварительным данным подсчетам выходило не больше взвода, т.е. пятая часть ротного состава. Если немцы возобновят свои атаки, трудно будет удержать их винтовочным огнем и гранатами, которых к счастью я догадался заранее выдать взводам в избытке.
С такими тревожными мыслями, в ожидании очередных атак немцев, сидел я на командном пункте роты, прислушиваясь к шуму боя на правом фланге, всматриваясь в окуляры снайперки и ожидая распоряжений комбата. Но донесений не поступало. Результаты боя мне также не были ведомы.
Чтобы уточнить обстановку на нашем участке, послал связных в первый и третий взводы с указанием разведать обстановку на бродах и дамбе. Через полчаса те доложили, что разведка была выслана заранее: На той стороне тишина, не слышно ни шума машин, ни гама людей. Это меня несколько успокоило. Нервное напряжение несколько спало. Сентябрьское солнце приятно пригревало. Тело требовало отдыха. Клонило ко сну. Глаза сами собой слипались.
- Товарищ старшина, вы поспите. В случае чего мы разбудим - предложил один из связных.
Предложение было приятное и, пожалуй, разумное. Надо хоть несколько минут подремать, восстановить силы. Запахнув шинель, я присел в окопе, и сразу же погрузился в небытие. Не знаю, сколько был в таком состоянии, но от возгласа: "Товарищ старшина! Товарищ старшина!" и встряски за плечо, сразу же вскочил на ноги.
- Посмотрите туда, - указал связной в сторону правого фланга, подавая мне снайперку.
Сначала я ничего не мог рассмотреть, а затем заметил на нашей стороне движение танков, которые двигались в сторону села. "Немцы форсировали реку, прорвали оборону полка" - мелькнула мысль. Чтобы уточнить обстановку послал связного в 3-й взвод. Через некоторое время он вернулся, растерянно доложил:
Младший лейтенант говорит, что по основной дороге немцы прорвались в наш тыл, смяли второй батальон, ворвались в село. Просит ваших указаний.
Какие указания я мог дать взводному, не зная истинной обстановки, не имея указаний своего начальства. Этого же связного послал в штаб батальона, узнать обстановку и получить указания. Посетовал, что мой связной сержант Рогов до сих пор не появился в роте.
Время шло, а связных не было. Прибежал боец из 3-го взвода. Младший лейтенант просил указаний и приказа на отход, так как немцы уже пленили 2-й батальон, вышли на восточную окраину села. В случае промедления мы окажемся в окружении. Ох, это проклятое слово! Оно вызывает страх даже у стойких бойцов, а у наших - необстрелянных - тем более. Я ждал посланного связного с приказом покинуть позиции. Но его не было. Отдать свой приказ, не зная обстановки, я не мог. Что делать? Подвергать пленению своих бойцов было еще хуже! Ведь они не трусы, достойно отражали атаки врага, не покидают позиции, видя возможность окружения. Идти на прорыв такими силами, разбросанными на широком участке обороны роты, тоже было безрассудно.
Связные, в ожидании моего приказа, смотрели на меня с надеждой на разумный приказ. Что же предпринять? И я решился:
- Приказываю организованно покинуть свои позиции. Отходить на правую околицу села, к дамбе, где ожидать меня!
Связников как ветром сдуло. Я видел, как бойцы 3-го взвода бежали к колхозному саду в сторону дамбы. Было их не больше десятка. Такое же количество бойцов 1-го взвода бежало вдоль дамбы. Один я стоял в ротном окопе, выжидая время последовать их примеру. Почему-то вспомнились слова: "Капитан покидает тонущий корабль последним". А почему? Наверное, чтобы уменьшить свою ответственность за случившееся. Мысль эта промелькнула мгновенно. Застегнув шинель, прихватив, снайперскую винтовку и запас патронов к ней, спокойно вылез из окопа, и побежал к месту сбора. Почему-то вспомнился кадр из кинофильма "Чапаев", где на рисунке белогвардейцев были нарисованы чапаевцы и надпись: "Красные чапаевцы бегут как зайцы". Уж очень похоже на их рисунок, бежал и я, широко выкидывая ноги. В душе была обида и злость. Хотелось выть и плакать, но страх пленения гнал меня вперед, в неизвестное, бежал, не различая четко окружающее.
Возглас: "Товарищ старшина!" Остановил меня.
Навстречу мне бежал сержант Рогов с пятью бойцами.
- Туда нельзя! Там немцы! Они заняли село и вылавливают наших бойцов, мы еле оторвались от них, выпалил он все это одним духом. - Нужно искать другой путь отхода, - добавил уже более спокойно. Я присоединился к ним, и мы потрусили обратно к нашим окопам. Там он мне рассказал о конце боя нашего полка, увиденного самим и услышанного от начальства.
Немцы первоначально прощупывали наши силы по всей обороне полка, готовя удар по основной дороге. Но стойкость наших бойцов заставила их задержать наступление. Основной танковый удар немцы нанесли в стыке нашего полка и 1002 стрелкового полка нашей дивизии, где нашей обороны и не было. Соседний полк на некоторое время задержал их продвижение, поэтому на нашем участке противник только беспокоил нас, опасаясь, что наш полк присоединиться к соседнему полку и преградит движение танковой группировки к мосту через реку Удой, который для них был особенно важен. Дождавшись пока танковая группировка не вырвется на простор, немцы стали атаковать наши позиции, направив основные силы по дороге на село.
Мы, может быть, и задержали бы их до вечера, если бы у нас в тылу не появились немецкие танки. Третий батальон был ими смят с ходу, а второй долго сражался. Хорошо, что наша рота отбила атаки врага, не позволила немцам форсировать реку на левом фланге. В помощь 2-му батальону были брошены силы нашего батальона. Особенно отличился наш 2-й взвод, стойко держал свои позиции. Старший сержант, командир взвода, поджег один танк, погибнув при этом. Но силы были неравные. Командование отдало приказ на отход.
- Начальника штаба нашего батальона я разыскал в селе, в штабе полка, когда они грузились на наши повозки. Он приказал мне добраться до вас с распоряжением об отходе. По пути сюда встретил наших бойцов, уговорил их вернуться, доложить вам об отходе и поискать новые пути спасения.
Легко сказать: "новые пути", а где они? На ту сторону, занятую немцами? В заболоченное устье реки без плавсредств? Стоп! Я вспомнил, что немцы форсировали наши броды на резиновых лодках. Почему не использовать их! Надежда, что они еще целы, взбодрила меня.
- Ребята пошли за мной! - повел свою группу ко второму броду.
Те в недоумении бежали за мной. На счастье резиновые лодки оказались в полном порядке, даже с длинными шестами.
- Товарищ сержант, берите два бойца, подберите две лодки, по броду доберетесь до основного русла, а по нему доедете до дамбы. Надеюсь, там уже немцев, нет. Но осторожность соблюдайте. Я пройду по окопам 1-го взвода. Может быть, там еще остался кто-нибудь. Заодно подберем саперные лопатки, которые пригодятся нам для гребли. Со мной пойдет один боец, а самый молодой и быстрый вернется назад на околицу села, у дамбы, где меня должны ждать наши бойцы. С ними он вернется к прорану, где мы будем их ждать. Через час там встретимся, сядем в лодки и спустимся к реке Удой. Это, пожалуй, единственный шанс нашего спасения.
Идея понравилась всем, и каждый занялся своим делом.
В окопах 1-го взвода было пусто, валялись только стреляные гильзы да бытовой солдатский мусор. В окопе взводного сидели и мирно беседовали сержант Грицай и пятеро бойцов. По траншеи мы продвигались настороженно, поэтому наш приход был неожиданным.
Первым вскочил Грицай, за ним нехотя поднялись остальные. Это меня насторожило. Чтобы уяснить обстановку я строго спросил взводного, молча стоявшего передо мной:
- Почему не выполнили моего приказа об отходе? Грицай молчал, по-видимому, не находя слов оправдания.
- Куда отходить, старшина? Мы уже пробежали почти всю Украину. Скоро добежим до Московин - резко, нехотя глядя, мне в глаза, выпалил с сильным украинским акцентом пожилой боец. Затем, посмотрев на своих товарищей, ища у них одобрения, более спокойно продолжал, - в плен мы не пойдем. Ночью проберемся на ту сторону, и будем пробираться по домам. Поживем и при немцах. Не звери же они - культурная нация.
- Все так думают? - спросил.
Двое, стоявших рядом с говорившем, мотнули головами, остальные с Грицаем стояли молча.
Это уже походило на дезертирство, пахло трибуналом за измену родины. Принимать меры силового воздействия было опасно. Нас было только двое. Не знал я мнения и моего бойца, поэтому более спокойно предложил:
- Хорошо! Обсудим этот вопрос детально.
Мое согласие сняло напряжение. Бойцы заулыбались, снова уселись на свои места, а я выгадывал время. Ждал подхода отошедших бойцов и сержанта с лодками. До их прихода надо было разведывать обстановку за прораном, поэтому я уже мирно предложил:
- Терять время нечего. В селе идет бой. Немцы могут нагрянуть и сюда. Нужно разведать обстановку на противоположном склоне, чтобы и остальным перебраться туда. Вот вы трое, - обратился я к говорившему и его единомышленникам, - сейчас переберетесь на ту сторону, разведаете обстановку, пути перехода и доложите мне.
- Будет исполнено старшина! - поглядев на своих товарищей, согласился дезертир.
- Давай, Охрименко, разведай немцев. Только осторожно, чтобы нам пройти без перестрелки, - подкрепил мой приказ Грицай.
Я и Грицай пошли проводить "разведчиков". То, что они уйдут по домам, сомнения не было, так же был уверен о выполнении ими задания. Меня беспокоило, что бы они не заметили сержанта Рогова и лодок. Все прошло благополучно. На той стороне было тихо. "Р
Немцы обстреливали наши окопы минометами, что противоречило здравому смыслу: мины, были эффективны только по наступающему или бежавшему противнику. В окопах они большого урона не причиняли, но, захватывая большую площадь поражения, заставляли многих солдат не высовывать головы, ложиться на дно окопа. Когда же мина попадала в окоп, (а вероятности у ней больше чем у снаряда), то уничтожала там все живое. У шестиствольного миномета вероятность попадания мины в окопы возрастала. Поэтому немцы и начали обстрел наших позиций.
В ответ по минометной батареи немцев ударили наши батальонные минометы и полковые пушки. Интенсивность огня немцев ослабла, но взрывы мин в наших окопах продолжались, заставляя бойцов при звуке летящих мин приседать в окопах, В такие моменты приседал в траншеях и я, спасаясь от осколков.
При очередном взрыве на меня свалился, бежавший ординарец и связной, сержант Рогов.
- Товарищ старшина, беда! Убит замполит! - прокричал он поднимаясь. - Быстро идемте!
Добрались до ротного окопа. На его дне лежало растерзанное тело замполита, в другой стороне лежали бесформенной кучкой куски человеческого тела, а сверху них телефонный аппарат. В месте обвалившейся стенки траншеи, где недавно я лежал, погребенный бомбовым взрывом, лежал мертвый боец - связной. Мина, а может даже и две, попали в окоп, разорвали в куски находящихся там людей. Невредимой осталась только снайперская винтовка, лежавшая на бруствере. Мне ничего не оставалось, как выполнить приказ замполита: в случае чего заменить его.
Телефонная связь с батальоном и штабом полка разрушена. Остался ординарец командира роты и связной сержант Рогов. Хотя увиденное и потрясло меня, я, как мне казалось, командным тоном приказал ему довести до сведения штаб батальона о случившееся в роте, о моем временном исполнении обязанности командира роты, просьба срочно выслать нового командира и восстановить телефонную связь. Но прежде попросил сержанта сообщить об этом командирам взводов и мой приказ: быть готовым к отражению атаки немцев, биться до последнего, без приказа позиций не покидать.
Связной убежал, прислав двух бойцов убрать тела погибших. Едва успели привести в порядок командный пункт роты, и очистить от пыли снайперскую винтовку, как в окоп ввалился запыхавшийся сержант Рогов с бойцом, выпалив одним духом:
- Беда, товарищ старшина! Миной убило командира 1-го взвода и его помощника старшего сержанта, ранило командира сорокапятки и двух бойцов!
Это известие поразило меня. Несчастье преследовало нашу роту весь день. Недавно я был в их окопе, оставил обсудить взаимосвязи с артиллеристами. А сейчас взвод обезглавлен, как и сама рота, и полк. Из шокового состояния вывел голос сержанта:
- Товарищ старшина, из 1-го взвода я привел связного!
Молодец сержант. Он напомнил мне о моих обязанностях.
Твердым голосом командую:
- Товарищ сержант, срочно сообщите в штаб батальона о ситуации в нашей роте! А вы, товарищ боец, сообщите командиру 1-го отделения вашего взвода сержанту Горобец мой приказ: принять взвод, отражать атаки врага, не пропускать его через дамбу. Я вернусь во взвод после обхода других подразделений!
Связные ушли выполнять мои распоряжения, а я двинулся по траншее на позиции третьего взвода, ожидая новых неприятностей. Предчувствия не обманули меня: беда не приходит одна. Меня встретил младший лейтенант с перевязанной грудью и левой рукой на привязи.
- Зацепило осколками, - повел он глазами по бинтам Ранение не серьезное - кости не задело, в санбат пойду после боя. Раненых бойцов туда уже отправил, а их было 7 человек. Троих убило... Больше пострадало от мин, которые чаще снарядов попадали в траншеи и окопы. Мины накрыли и мой окоп. Хорошо, что успели лечь на дно. Отделались ранением.
Я рассказал взводному об отражении атаки на дамбе, уничтожении танка и автоматчиков, гибели командира взвода и его помощника от мин. Рассказал о гибели замполита и телефониста. Сообщил, что послал связного в штаб батальона, жду нового командира роты, а пока принял командование на себя, не хотел оголять взводы, выполнил приказ замполита.
Мои действия младший лейтенант одобрил, заверив, что бойцы привыкли к своим взводным, верят им, привыкли выполнять команды, а командиры взводов знают каждого бойца. "А мы выполним ваши приказы, если конечно, будут они разумные. В случае чего - поможем!" - ободрял меня пожилой человек, как сына, взвалившего на себя тяжелую ношу.
Уже с большим оптимизмом и уверенностью я шел во второй взвод, которым командовал бывалый вояка, старший сержант, недоброжелательно встретивший меня в первое посещение взвода.
Сейчас я был несколько озабочен его позицией к сообщению о моем самовольном принятии командованием ротой. В случае чего можно и поменяться местами. Поэтому, продвигаясь, я критически осматривал его хозяйство. Окопы и траншеи второго взвода были разрушены не меньше чем в других взводах, но они сразу же исправлялись и выглядели вполне прилично. Маскировка окопов восстанавливалась постоянно: отвалы грунта - сеном люцерны, а боевые ячейки - стеблями камыша. Может быть, поэтому в окоп командира взвода и пулеметное гнездо до сих пор еще не попали мины.
У бойцов не было заметно страха ожидания атаки, раздражения беспрерывных обстрелов. Да и вид взводного был бодрый, боевой, как будто свист снарядов, хлюпанье мин, их взрывы не страшили его. Хорошо заправленная гимнастерка указывала, что взводный не часто ложился на дно окопа.
- Здравия желаю, товарищ старшина! - съерничал он, завидя меня.
- Здравствуй, товарищ старший сержант! - ответил я в том же духе, с интересом оглядывая маскировку его окопа камышом, уложенном на жерди.
- Что, нравится? - спрашивает он с ехидцей.
- Разумное решение - уже серьезно ответил я, присаживаясь в окопе под всхлип очередной мины. - Если бы послушались и лучше замаскировались, то потерь было бы меньше.
- А что, велики потери? - уже с тревогой поинтересовался взводный, присаживаясь рядом со мной.
Я рассказал ему о наших потерях во взводах, гибели замполита и телефониста, принятых решениях. Мое сообщение подействовало на него отрезвляюще, пропала его игривость.
- Какое невезение! Еще не воевали, а, сколько потеряли людей. Обезглавлен взвод, рота, полк! Ты, старшина, правильное принял решение. Командуй ротой, пока не пришлют нового. А сейчас другого поставить некого. Один младший лейтенант убит, другой ранен. Ты по званию оказался выше всех. Да и немцев знаешь, в боях с ними не раз бывал. Главное - поверь в свои силы, что ты в ответе за жизнь и благополучие всей роты, в ответе за исход боя, а для этого надо заранее предвидеть действие немцев и принять правильное решение. Мы тебе поможем - напутствовал меня взводный.
- Легко сказать "предвидеть действие немцев"! Я до сих пор не понимаю их сегодняшнюю тактику. Может, ты знаешь, их намерение?
- Сам ломаю голову над действиями немцев, - отвечал в задумчивости мой собеседник. - После основательной бомбежки, значительный перерыв, затем интенсивный артобстрел всех позиций полка, через некоторое время перешедший в стрельбу по отдельным целям с введением в бой шестиствольных минометов. Подготовка к атаке? Так почему тогда он пытался атаковать только дамбу на левом фланге обороны. Разведка боем? Слишком пассивно. Мне кажется, что немец что-то ожидает, держит нас, не хочет, чтобы мы покидали окопы до определенного времени.
- Может быть и так, - согласился я с взводным. - Командир роты утром был на совещании в штабе полка по срочному отходу с занимаемых позиций для занятия обороны за рекой. Это может быть не выгодно немцам, а силенок атаковать нас пока нет, вот он держит нас, обстреливая позиции, ожидая подхода основных сил.
- Может ты и прав, старшина. Дай твою подзорную трубу, - протянул руку за винтовкой, - посмотрю, что видно на той стороне.
Через несколько минут он подозвал меня, сунул винтовку в руки, махнул рукой вперед.
На склоне долины я сначала ничего не заметил, а затем, в одной из балочек, поросшей кустарником и деревцами, увидел резкие движения крон деревьев и кустарников, как будто от вихря или же мчавшегося напролом крупного животного.
- Да это же немцы скрытно перебрасывают свою технику, и солдат в пойму к камышам, чтобы скрытно проскочить ее по вашему броду. Готовься встречать гостей, товарищ старший сержант!
- Есть, товарищ комроты, достойно встретить немцев! - по стойке смирно, чеканя каждое слово, ответил взводный. Затем уже тише, извиняющимся голосом попросил:
- Товарищ старшина, прошу дать возможность эту операцию провести мне самому.
Я согласился с его просьбой и чтобы бесцельно не маячить у него на глазах, направился в 3-й взвод, узнать ситуацию там.
Здесь, за камышовой стеной, в районе брода, слышался гомон людей и лязг железа. На этом участке немцы, видимо, тоже готовились форсировать заболоченную пойму. Кто первым пойдет: пехота или танки?
В зоне брода, впереди окопов, в замаскированных окопах разместились два бойца с гранатами и бутылками с горючей жидкостью для уничтожения танков. Раздали бутылки и другим бойцам, в случае, если танки прорвутся к окопам. Была надежда на противотанковую пушку, приданной роте. Хуже было с пехотой. Для её отражения были только винтовки и ручные гранаты. Пулемет 2-го взвода не мог поражать солдат на этом участке. Обсудив с взводным возможные варианты боя, возвратился в ротный окоп.
Там уже ожидал меня связной 1-го взвода с сообщением, что сержант Грицай принял командование взводом. На дамбе пока все спокойно. Послал на ту сторону в разведку двух бойцов.
Сведения были скудные, не позволяли определить дальнейшие действия противника. Посоветоваться было не с кем. Оставался старший сержант, который мог кое-что подсказать, но и он просил не вмешиваться в его дела. Быть одному стало невмоготу. Собрался пойти в 3-й взвод, как в окоп свалился запыхавшийся сержант Рогов, сообщив еще одну неприятную новость о серьезном ранении осколком мины командира батальона. Его заместитель, начальник его штаба, старший лейтенант одобрил мои действия, приказал командовать ротой до присылки нового командира, отражать атаки немцев, во что бы то ни стало продержаться до ночи.
Сообщил, что во второй и третьей ротах положение хуже нашего: больше потерь в живой силе, а на их участке, в зоне основной дороги через пойму, немцы концентрируют свои силы для форсирования реки.
Если это так, то почему они подтягивают технику и солдат к бродам? Отвлекающий маневр или поиски мест гарантированного форсирования? Своими мыслями я решил поделиться со старшим сержантом, узнать новые данные о противнике.
Отправив сержанта к командиру противотанковой пушки с сообщением о возможном форсировании поймы в районе бродов, узнать обстановку в 1-м взводе, а бойца - связника оставил в ротном окопе, двинулся на правый фланг позиции роты, где, по всем данным, начнутся боевые действия.
В третьем взводе боец - разведчик докладывал, что он, по возможности дальше пробрался в глубь брода, явственно слышал гул голосов, лязг железа и шум ломаного камыша. Всплеска воды и шум моторов не слышал. Это немного успокоило: здесь, по всей вероятности танков можно не ожидать.
В районе брода второго взвода ситуация была аналогичной, с некоторым добавлением: после моего ухода боец-истребитель танков, сидящий недалеко от брода, видел в протоке брода резиновую лодку и двух немцев в ней с длинными шестами. Не желая себя демаскировать, он не стал стрелять в них. Немцы, не доплыв до конца протоки, повернули назад.
Боец рассказал об этом командиру взвода, получил от него сгоряча выговор за упущенную возможность захватить "языка", а затем, подумав, объявил благодарность за выдержку.
Рассказывая все это и выслушав мои сообщения о концентрации сил в районе моста, старший сержант был уверен, что форсирование начнется одновременно на всех участках, в том числе и через наши броды.
К встрече немцев он готов. В отдельном окопе сидит боец-истребитель танков с гранатой и бутылками, установлен пулемет для уничтожения пехоты, бойцам розданы бутылки с горючей жидкостью, к воде послан боец-разведчик для наблюдения за болотом, шумом всплесков воды.
Только сейчас я понял свою ошибку: не послал засаду в проран брода для поимки "языка" Ведь надо было раньше догадаться, что немцы, прежде чем форсировать реку и заросшую пойму, попытаются обследовать места переправы.
- Да, тут мы сваляли дурака! - согласился со мной взводный. - Надо было послать на тот берег хотя бы разведчиков. Теперь уже поздно. Как говорят: поезд уже ушел, будем ждать появление немцев.
Долго ждать не пришлось. Вскоре наш наблюдатель спешно выбрался из воды, подал сигнал тревоги и бегом бросился к окопам взвода. Не успел еще доложить о продвижении по броду техники немцев, как отчетливо послышался шум мотора, плеск воды и шум ломаемого камыша.
В проране показался танк, облепленный солдатами. По взмаху взводного закашлялся в лае наш "максим" С танка его пули смахнули автоматчиков, а металлическая махина, выскочив на сушу, тряхнула корпусом, как собака, освобождаясь от воды после купания, рванула и двинулась в нашу сторону, изрыгая из своей утробы лавину пулеметного огня. За ним в обе стороны разбегались автоматчики, а в проране чернели резиновые лодки. Видимо, танк тянул их за собой, а на берегу, крутанув корпусом, освободился от них. В проране больше никого не было. Это подбодрило нас: один танк и взвод немцев не такая уж большая сила. Главное - уничтожить танк.
Стреляя из своей снайперской по немцам, я наблюдал за окопом истребителя танков. Танк уже подползал к его окопу. Было видно, как из-за копны высунулся боец, взмахнул рукой. Прогремел взрыв. Танк приостановился, крутанул корпусом, снова двинулся вперед, направляясь на копну, куда юркнул боец. За танком, прячась, от пуль, бежали, немецкие солдаты.
- Ах, черт! - выругался старший сержант - Рано бросил. Не выдержали нервы!
Поняв свою ошибку, боец, уже за копной, встал в полный рост, бросил в танк одну, а затем и вторую бутылки, повернулся лицом в нашу сторону, поднял руку вверх, как бы сообщая, что он сделал все что мог и рухнул на землю, не видя, как на танке вспыхнул один, а потом второй факелы. Боец выполнил свой долг! Вражеский танк горел, но продолжал стрелять и двигаться к пулеметной точке.
Немецкие танкисты понимали пагубное значение пулемета противника для их пехоты, поэтому они стремились уничтожить его в первую очередь, а затем уже расправиться с другими объектами. Наши пулеметчики не обращали особого внимания на горящий танк, длинными очередями косили немецких автоматчиков, прижимая их к земле. Им помогали бойцы дружными залпами винтовок. Увлекся стрельбой по движущейся цели и я. Оказывается, в снайперскую винтовку хорошо видна не только цель, но и результат стрельбы. Я только отсчитывал убитых: раз, два, три ... На какое-то время отвлекся от танка. Взводный не стрелял в немцев, он следил за ходом боя, в том числе не упускал из поля зрения танк. Он понял маневр танкистов, кинулся к пулеметной точке, крича на ходу:
- Пулемет на дно! Сами ложись!
Пулеметчики были слишком увлечены стрельбой, заметили горящую махину в нескольких метрах, еле успели нырнуть на дно окопа. Танк накрыл пулемет, проскочил окоп на несколько метров, развернулся на 1800, чтобы еще раз проутюжить пулеметную точку.
Из опустевшей траншеи поднялась фигура взводного, высунулась и бросила в лоб танка бутылку с жидкостью, целясь в смотровую щель. В этом уже не было необходимости. Танк не двигался, горел ярким пламенем, крышка люка открылась, и оттуда выскакивали горевшие танкисты.
Все это длилось считанные минуты. Молчал пулемет, ослаб и ружейный огонь. Немцы вскочили и бросились в атаку. Пришлось вмешаться, помочь взводному, подать команду:
- По автоматчикам огонь, приготовить ручные гранаты!
Дружнее захлопали выстрелы, немцы снова залегли, а взводный поднимал присыпанных землей пулеметчиков, а затем уже совместными усилиями вытащили пулемет, поставили его на площадку. Он оказался вполне пригодным для стрельбы. Танк оседлал пулемет, днищем зацепил щиток пулемета, стащил его в окоп. Легко отделались и пулеметчики. Они просто не успели испугаться.
Разделаться с оставшейся горсткой автоматчиков не составляло труда. Напряжение боя стихло, и я поспешил в 3-й взвод, где тоже слышны были выстрелы и разрывы гранат.
Командир 3-го взвода знал мое местонахождение и при необходимости должен прислать ко мне связного. Пока никого не было, и я особенно не беспокоился, увлеченный отражением атаки во 2-м взводе.
Но, как оказалось, старший сержант был прав: Немцы начали форсировать и второй брод. Наблюдатели доложили о движении автоматчиков на резиновых лодках. Младший лейтенант приказал без команды, огня не открывать, дать возможность немцам выбраться из камыша, приблизиться ближе к окопам.
Автоматчики, беспрепятственно высадились на берег, прячась в береговых зарослях, растянулись в шеренгу и скорым шагом стали подниматься по склону долины, стреляя из автоматов и пулеметов по нашим окопам, может быть, радуясь или удивляясь отсутствием ответного огня русских.
Командир взвода, видя только немецких автоматчиков без броневого сопровождения и слыша яростный бой у соседа, не стал меня беспокоить, решив справиться с взводом пехоты своими средствами.
Немцы, тем временем, ободренные отсутствием сопротивления ускорили свое движение. Прошли уже один ряд копен сена, половину расстояния, как дружный залп русских винтовок свалил десяток немцев. Остальные, сначала оторопев, рванулись вперед к окопам, поливая ответным огнем. Залп следовал за залпом, сраженные немцы падали, а живые, крича, с раскрытыми ртами приближались все ближе и ближе.
- Ребята, бей немчуру! Бросай гранаты! - кричал взводный, подбадривая бойцов. Из окопов полетели ручные гранаты. Все меньше оставалось наступающих, но они еще бежали по инерции.
- В штыки их, в штыки! - командовал младший лейтенант, но штыковая атака не потребовалась: добежавшие немцы пали от пуль у самих окопов. Атака была отбита. Взвод немцев уничтожен!
Младший лейтенант с удовольствием рассказывал мне о ходе боя, стойкости своих красноармейцев. Было ранено несколько бойцов.
Легкая победа радовала и меня, в то же время вызывала тревогу бессмысленность переправы немцев через броды. Так проводить разведку боем - абсурдность, инсценировать отвлекающий маневр - тем более. Здесь, что-то другое. А что - я не мог вразуметь.
На правом фланге нашей роты, в районе взорванного моста и дальше, вверх по реке, слышалась ружейно-пулеметная и артиллерийская стрельба. Там, видимо, шел жаркий бой, Мелькнула мысль: им нужна помощь, но тогда бы прислали связного с приказом. Обеспокоенный я поспешил в ротный окоп, где сержант доложил, что из штаба батальона никаких сообщений не поступало, а подошедший боец - связник сообщил, что в 1-м взводе немцы усиленно обстреливают снарядами дамбу, искорежили пулемет, пытаются преодолеть русло реки в проране дамбы, но сержант Грицай отгоняет их ружейным огнем и ротными минометами. На душе стало легче: и на этом участке удержали немцев!
Отправил сержанта Рогова в штаб батальона с донесением об отражении атак немцев, потерях, боевом духе бойцов и указаний о дальнейших действиях роты. Заодно попросил его найти хозвзвод, передать мой приказ накормить бойцов обедом пока в нашей роте затишье.
Нервное напряжение спадало, но душевная тревога не уходила. Это было, по всей вероятности, незнание общей обстановки, отсутствие полной информации. Сначала метался по окопу, прислушивался к шуму боя на правом фланге, осматривая в "подзорную трубу" горизонты боя, а затем направился к дамбе точнее уточнить ситуацию, подбодрить бойцов своим присутствием.
Самочувствие у них было не особенно боевое. Их тоже угнетали неопределенные действия противника. "Дразнят нас, как привязанных собак" - высказывались некоторые бойцы в разговоре.
После первой атаки, убедившись, что через дамбу техника не пройдет, немцы ограничились обстрелом наших боевых ячеек, попытались захватить дамбу группами пехоты под прикрытием артиллерийского и минометного огня. Сержант Грицай, сосредоточив здесь основные силы взвода, отразил эти попытки. Дважды заставлял он немцев возвращаться назад. При моем появлении готовились к отражению новой атаки.
Пулеметная точка была уничтожена врагом, приходилось рассчитывать на винтовки, ротные минометы, гранаты и сорокапятку, которая оставалась еще на их позиции.
Мой рассказ о разгроме немцев на бродах поднял настроение бойцов. Видно было, что и у сержанта Грицая поднялось настроение, он уверился, что и его поредевший взвод не пропустит немцев через дамбу.
Довольный положением дел и на этом участке я поспешил в ротный окоп. Навстречу уже бежал сержант Рогов с распоряжением: срочно направить взвод бойцов со станковым пулеметом, противотанковой пушкой в расположение 2-го батальона. Остальными силами держатьровки, капитан приказал заправить автомашины остатками бензина, собрать все ручные гранаты, раздать их лучшим гранатометчикам, разместив их на полуторках вместе со стрелками. Разведчикам поручил тихо снять немецких часовых, а водителям и бойцам без шума подогнать автомашины к поляне. По сигналу капитана, первыми на нее должны выскочить полуторки с пулеметами, поддавшись одна вправо, другая - влево, освобождая дорогу для автобуса и грузовика, которые, не мешкая должны занять освободившиеся места. Одновременно, по сигналу, включить дальний свет фар, осветить поляну и открыть по ней огонь из всех видов оружия, забросать гранатами технику, скопление немцев. По возможности стараться забрасывать гранаты до кромки леса, отсечь немцев от леса. С открытием огня всем кричать во все горло "Ура!", Бей фашистскую сволочь! и что взбредет на ум. Главное, создать больше шума, грохота, ошеломить, сонных немцев. С боем проскочить поляну, автотрассу, углубиться в лес. Таков был замысел капитана.
Было за полночь, когда особенно приятно спать, видятся радужные сны. Спали немецкие солдаты, клевали носами охрана, не слышала подползавших к ним разведчиков-пограничников, подъехавших к поляне автомашин.
Операция прошла по сценарию капитана Иванова. По сигналу, полуторки вкатились на поляну, за ними последовали остальные машины, осветили спящих немцев, открыли огонь из пулеметов по придорожной части поляны, отрезая путь немцам к автостраде, а гранатометчики забрасывали гранатами близлежащие цели, отрезая солдат от леса, направляя их в центр поляны, где их расстреливали из винтовок бойцы.
Немцы, оглушенные стрельбой, разрывами гранат, ослепленные светом автомобильных фар, напуганные криками, метались по поляне, попадали под пули пулеметов и винтовок, падали, покрывая трупами поляну. Пулеметы беспрерывно поливали поляну свинцом, поражали все живое на ней. Это длилось несколько минут, затем машины двинулись вперед, не прекращая стрельбы, не разбирая дороги, по трупам, телам раненых немцев. Хруст костей, крики раненых слились со стрельбой, разрывами гранат, победными криками наших бойцов в сатанинскую какофонию.
Тогда меня особенного поразило, хруст человеческих костей, ломаемых колесами наших машин, кровавые колеи, оставляемых ими на трупах убитых. При воспоминании об этом бое, через много десятков лет, меня передергивает. Тогда никто не смотрел под колеса, была одна мысль, одно стремление - больше убить врагов, вырваться из окружения, поэтому ни патронов, ни гранат не жалели, о гуманизме не думали.
Автодорогу проскочили благополучно. К счастью, в это предутреннее время она была пустынна. Удалившись метров на сто от нее, проверили личный состав, технику. Никто из наших не убит и не ранен. В автобусе оба ската передних колес были измочалены; где-то на поляне были проколоты, через автостраду до остановки двигался на дисках. Запасных колес не было, автобус пришлось оставить, уплотнить бортовые машины до предела, двигаться по лесной дороге вперед подальше от страшной поляны.
Хотя бой был скоротечный, без потерь, лица бойцов не выдавали радости, обычного состояния после боя. И моих бойцов и пограничников что-то мучило. Только не совесть! Мы спасали свои жизни от агрессора на своей земле. Может быть жестокость боя? Но у нас другого выхода не было. Логически, мы были правы, но что-то омрачало радость победы у рядовых бойцов. Зато начальники - интенданты, восторгались оригинальным решением капитана, его смелостью, быстротой выполнения операции по прорыву одного из заслонов, забыв о его бойцах, сумевших беспрекословно выполнить его решение, устроить для немцев мясорубку, не в пример им, начальникам, "пукающим" из своих пистолетов.
Машины, набитые людьми, хотя и медленно, но двигались вперед по лесной дороге. Ехали без разведки, наобум. Уже рассвело, солнце озолотило верхушки деревьев, проникло своими лучами в лесные дебри. Наше возбужденное состояние спадало, чувство опасности увеличивалось, но капитан вел колонну без остановки, Лес стал редеть, появилось больше полян, лужаек.
В конце одной поляны нас остановил патруль: трое бойцов и полковник с красными повязками на рукавах шинелей. Держались они с достоинством. Не испугал их даже направленный на них зенитный пулемет.
Капитан нехотя вылез из кабины полуторки, подошел к полковнику, обменялись приветствиями, показали друг другу документы, отошли в сторону от красноармейцев, долго разговаривали. Под конец, капитан козырнул, отчеканил: - Есть товарищ полковник! - повернулся, не спеша сел в полуторку, дав сигнал продолжать движение.
Вскоре лес закончился, впереди виднелся луг, а несколько дальше - камышовые заросли приречных болот, изобилуемых в этих местах. Дорога сворачивала вправо по кромке леса, а капитан повернул колонну влево к сосновому отрогу лесного массива, где видны были машины, люди, повозки. Примкнули к ним и мы, спрятав машины под группу сосен. Нам было хорошо видно, как на пригорке, у автобуса, ходил взад и вперед человек среднего роста, плотного телосложения, с большой бритой головой, в брюках с красными лампасами - генерал, и распекал группу полковников, поворачивающихся к ходившему лицом по ходу его движений.
Капитан Иванов, приведя свою одежду в порядок, дав команду далеко не отлучаться, направился к разгневанному генералу. За капитаном поспешили наши полковники - интенданты, по всей вероятности, рассчитывая, что генерал заслушает сначала их, старших по званию.
Генерал давно заметил нашу колонну с зенитными пулеметами, капитана пограничника, идущего к нему строевым шагом и спешивших его обогнать интендантов, понял ущемленное самолюбие полковников. Ответив на приветствие подошедших, приказал капитану докладывать первому, а затем одному из ретивых интендантов.
Выслушав обоих, генерал приказал капитану Иванову на базе своей группы создать роту быстрого реагирования, возглавить ее и быть при штабе отряда, который он, генерал-майор Орлов, организует из бежавших и блуждающих бойцов и командиров.
На вопрос, как быть с интендантным составом его группы, генерал резко отрезал:
- Зачислить их рядовыми под командой толковых командиров. К вашим интендантам, добавлю еще этих трех полковников, - показал на стоящих, когда-то грозных начальников.
Видя недоуменный взгляд капитана, добавил еще резче:
- В нашей обстановке нужны смелые бойцы, боевые командиры, а не трусливые начальники!
Поинтересовался вооружением группы, боеприпасами, питанием. Узнав, что в группе две зенитно-пулеметных установки из сдвоенных станковых пулеметов, винтовки у рядового и сержантского состава, наганы и пистолеты - у командного, что совсем нет гранат, очень мало винтовочных патронов, на исходе еда, посоветовал:
- Сейчас помочь ничем не могу. Все будем добывать в бою. Подключите к этому своих интендантов. Они доки в этом деле.
Так наша группа превратилась в особую роту быстрого реагирования, а проще - охранная рота штаба формируемого отряда. В этом леску уже собрано несколько сот солдат и командиров разных частей и соединений Юго-Западного фронта, разгромленных немцами в последнее время. В этот день мы узнали много неприятных новостей.
15 сентября немецкие танковые колонны - 2-я с севера и 1-я - с юга соединились в Лохвицах, завершив окружение 4-х армий Юго-Западного фронта.
Генерал М.Т.Кирпонос, передвигаясь со штабом фронта на новое место дислокации, потерял управление войсками, которые, лишившись общего руководства, вели самостоятельно тяжелые бои, прорываясь из окружения. Многие из них пробились через вражеские заслоны, как мы ночью, но большинство бойцов и командиров погибли в неравных боях с врагом, еще больше захвачено в плен.
В тяжелейших условиях пробивался первый эшелон штаба Юго-Западного фронта, охраняемый незначительным составом войск, каждодневно тающими в боях с врагом.
Только 19 сентября у села Городище Полтавской области, расположенного при слиянии рек Удой и Монога, к штабу фронта, присоединилась колонна штаба 5-й армии под охраной остатков 31-го стрелкового корпуса генерала Калинина. Вражеской разведке это было известно. Немцы готовили удар по разгрому этой группировки.
20 сентября 1941 года юго-западнее Лохвицы, в роще Шумейково немцы бросили объединенные силы на штабы Юго-Западного фронта и его 5-й армии. После жестокого боя командарм Кирпонос, начальник штаба В.И.Тупиль, член Военного совета фронта М.А.Бурмистенко и большая группа командиров погибла, командир 5-й армии генерал М.И.Потапов был ранен и контужен, в бессознательном состоянии схвачен фашистами. Много командиров и бойцов было убито, еще больше взято в плен. Некоторые участники этих боев вырвались, оказались здесь.
Генерал-майор Орлов из штаба фронта комплектует отряд с более сильной группировкой для выхода из окружения пока еще слабого заслона немцев.
Но генерал ошибался. Немцы понимали, что Киев они взяли только 19 сентября. Войска, его обороняющие, еще сильны, отходят на восток, остатки войск 5-й армии еще значительны и движутся тоже на восток, поэтому они стремятся плотно закрыть окружение, уничтожить прорывающиеся советские войска.
В воздухе беспрерывно летали их самолеты, выискивая группировки войск противника, бомбя их и направляя туда танки и бронетранспортеры с пехотой.
Не ведал генерал, что и его отряд ожидает такая же участь. Шло только формирование команд, не было еще должной разведслужбы, связи, боепитания. Отряд был похож на неуправляемый цыганский табор, где каждая кибитка жила самостоятельно.
Было уже за полдень. Капитан организовал свое подразделение, составил списки личного состава с указанием званий, рангов и должностей. В роте было три взвода: 1-й - пограничники - 20 чел., 2-й - шахтерский - мой, 3-й - интендантский - 30 чел. Первому и второму взводам капитан выдал по полуторке с зенитными пулеметами, а третьему - грузовик.
Предстояло решить задачу с боепитанием и едой. Интенданты обещали помочь в этом деле. А сейчас мы повзводно сидели у своих машин, доедая остатки провианта.
Не успели мы еще закончить еду, как гул самолетов и возглас: "Воздух! В укрытие!" заставил каждого укрыться от взора воздушного стервятника. Три штурмовика появились со стороны автострады, над лесной дорогой, долетели до реки, обогнули наш лесок и полетели вдоль кромки леса, куда повернула лесная дорога. Улетели! Вздохнули облегченно, вылезли из укрытий. Солнце ярко светило. Хотя и было 22 сентября - осень, но было тепло. После бессонной ночи и еды тянуло на сон. Капитан дал команду "соснуть часок". Чистый лесной воздух, теплое солнце моментально погрузило натруженные молодые тела в небытие. Завернувшись в шинель, моментально уснул и я. Не знаю, сколько времени продолжалось это блаженство, но проснулся я от шума двигателя машины, криков и хорошего пинка в бок. Вскочил на ноги, ничего не понимая, пока не услышал крики: "Танки! Немецкие танки!"
Все прояснилось: из нашей лесной дороги, по которой мы недавно ехали, выскакивали танки и бронетранспортеры с крестами на броне. Одни из них поворачивали влево, отрезая наш лесной "аппендицит" от лесного
Я и Грицай пошли проводить "разведчиков". То, что они уйдут по домам, сомнения не было, так же был уверен о выполнении ими задания. Меня беспокоило, что бы они не заметили сержанта Рогова и лодок. Все прошло благополучно. На той стороне было тихо. "Разведчики" разделись, перебрались через протоку и скрылись за перевернутым немецким танком.
Я остался наблюдать за той стороной, а Грицая послал за оставшейся группой. На немецком берегу было тихо, а в русле реки послышались всплески воды.
- Сержант, плыви сюда! - тихо подал знак.
Из камышей на чистую воду выплыли лодки. Увидев меня, Рогов направил плавсредство в проран, миновал его и на другой стороне спрятал их в камыше.
Вскоре вернулся Грицай с пятнадцатью бойцами. На месте встречи меня ожидали десяток бойцов 1-го взвода. Ни младшего лейтенанта, ни его бойцов среди них не было. Их судьба мне неизвестна.
Грицай был удивлен и обрадован возвращением своих бойцов, возможностью спасения от плена и измене присяге. От наших "разведчиков" не было известий, тихо было и на той стороне. Спокойно погрузились в лодки и по многочисленным протокам поплыли по заболоченному устью этой злополучной речушки от места нашего последнего боя.
После долгого блуждания по протокам мы уже к обеду следующего дня вырвались на водный простор реки Удой. Причаливать к левому берегу реки не спешили, стремясь дальше уйти вниз по реке. К вечеру, у небольшого села, причалили к берегу. Нас было 19 бойцов 1-й роты 1001 полка. Естественно, я остался командиром этой группы. Меня почему-то стали называть командиром роты. Это мне льстило.

В ОКРУЖЕНИИ

В селе царил хаос. Жителей напугало нашествие беженцев, разрозненных групп красноармейцев, движущихся на восток. Вся эта масса людей, повозок двигалась с севера и запада. Местные плавсредства не обеспечивали переправу отступающих, через реку. Буквально шла битва за каждую лодку, плот.
Прибытие нашей группы на резиновых лодках, доселе невиданных здесь, удивило и насторожило местное начальство, так как много было слухов о стремительном приближении врага, диверсантов, переодетых в красноармейскую форму.
А из начальства здесь было всего два человека - председатель сельсовета, пожилая женщина и пожилой участковый милиционер. К ним мы с Грицаем и явились, объяснив, кто мы и куда движемся. С недоверием слушало нас начальство, дважды смотрело наши документы. Они слышали о боях севернее их села от беженцев, но не слышали номеров нашего полка и дивизии. Смущали их и резиновые лодки, явно не нашего производства. Когда Грицай живописно рассказал об их появлении в нашей роте и использовании при отходе, начальство признало нас советскими бойцами и сообщило, что в их селе нет военной комендатуры, посоветовали пойти в районный центр, где можем получить более точную информацию или нас определят в другую воинскую часть.
Видя наше согласие, председательша предложила нам до райцентра идти пешком, а ей передать резиновые лодки. Она даст соответствующую расписку. Ее расписка для нас была бесполезна. Договорились, что за военное имущество она накормит нас, даст возможность в их селе сутки отдохнуть, помыться, побриться и привести себя в порядок. Обещание свое руководство советской власти выполнило: организовало отличную баню, ночлег, питание.
Предложение двигаться в районный центр, в комендатуру моим товарищам не понравилось. Ни у кого не было желания попасть в другую часть. Все желали найти остатки нашего полка, так как были уверены, что его часть вместе со штабом сумели вырваться из села и отошли севернее места нашего причала. Я вспомнил рассказ лейтенанта Лиманцева о предполагаемом движении полка до города Лохвицы. Туда должны двигаться остатки нашего полка и дивизии. В этом направлении должны пробираться и мы.
Отдохнувшие, чистые, подтянутые с личным оружием и боеприпасами, а так же запасом продуктов наша группа четким шагом прошла по улице села, мимо сельсовета, куда я забежал, поблагодарил председательшу за заботу, попросил сообщить всем, кто будет интересоваться нашим полком или дивизией, что наша рота движется в район Лохвицы.
Сержант Грицай командовал взводом, как мы назвали нашу группу. Я и сержант Рогов выполняли функции командования роты.
Шли по проселочным дорогам, быстренько проскакивали открытые места, не желая быть объектом немецких самолетов, которые днем охотились за толпами беженцев и военными колоннами. В основном двигались ночью, отдыхая и отсыпаясь днем в рощах и перелесках. Как мы не спешили, продвигались все же медленно, выискивая наиболее удобные пути движения.
На третий или четвертый день движения, в широкой лесополосе нас остановил капитан пограничник с двумя красноармейцами с такими же зелеными петлицами. Узнал, кто мы, приказал занять оборону вдоль лесополосы, охранять поляну, на которой стоял самолет "кукурузник", до его особого распоряжения. На мои вопросы резко ответил:
- После отлета самолета поступите в мое распоряжение! Выполняйте, старшина, приказ!
Его командирский тон, фуражка с зеленым околыш ком отбили у меня охоту к дальнейшей полемике.
Заметив легковую машину и полуторку с охраной, капитан побежал к самолету, лопасти которого тоже завертелись. Видимо, начальство улетало поспешно.
С грузовой машины выскочили бойцы охраны, а из легковушки вылезли три человека в плащах и военных фуражках командного состава. Двое были высокие с чистыми лицами, третий ниже ростом, плотный с усами. "Наверное, большое начальство?" - подумал я, снял чехол со своей оптики, вгляделся. Человек с усами показался мне знакомым: очень был похож на Буденного, но разглядеть его не удалось, так как его заслоняли его спутники, и больше всего я видел только спину усатого. Троица дошла до самолета, коренастый попрощался со своими товарищами, быстренько залез в самолет, который сразу же взревел мотором, побежал по лужайке, оторвался от земли, взмыл вверх и скрылся за противоположной лесополосой.
Начальство село в машину, охрана уселась на свои места и кавалькада удалилась с лужайки. Прибежал пограничник, приказал снять охрану и явиться к капитану.
Грицай поднял взвод, приказал бойцам привести себя в порядок, построив, и четким шагом, повел на лужайку, где недавно стоял самолет, а сейчас на бревне сидел капитан. Взвод остановился перед ним. Чеканя шаг, я подошел к нему и четко доложил:
- Товарищ капитан! Первый взвод 1-й роты, 1-го батальона, 1001 полка по вашему распоряжению прибыл! Исполняющий обязанности командира роты старшина Яковлев!
Капитан поднялся, направился к взводу и только тогда Грицай подал команду:
- Взвод, смирно!
Капитан взметнул брови, посмотрел на меня, а затем на сержанта, хмыкнул, осмотрел заправку бойцов, встал по стоке смирно, отчеканил:
- Здравствуйте, товарищи красноармейцы!
- Здравия желаем, товарищ капитан! - дружно ответил взвод.
Вид бойцов, слаженный ответ, явно был по душе капитану. Уже более доброжелательнее произнес:
- Вольно! Можете пока отдыхать.
Грицай отвел взвод в сторону, усадил на отдых.
- Хорошие бойцы, товарищ старшина. Не похожи на беженцев. Но в наше время надо быть бдительным. Много беглецов и диверсантов бродят - усаживаясь на бревне и показав мне, место рядом, уже человеческим тоном проговорил пограничник. - Покажи свои документы и расскажи подробнее о роте, полке, дивизии, о последнем бое.
Что знал, чему был свидетелем, рассказал капитану, упомянул о моем приказе на отход, немецких лодках и движении на соединение с полком в районе Лохвицы. Капитан слушал внимательно, а затем на удивление открыто и смело рассказал мне о сложившейся обстановке:
- Черт его знает, где ваша дивизия и тем более полк.
Штаб Юго-Западного фронта давно потерял управление войсками. Не знает, где и в каком состоянии находятся его армии и дивизии. Все отходят на новые рубежи, а точнее - бегут из окружения. Пока вы сидели на своей речушке, немец двинулся из Ромны на юг к Лохвицам и на запад к Прилукам, преграждая путь отступления наших войск на восток и, разрезая наши соединения на части. Ваш полк и дивизия, по всей вероятности, и были отрезаны от отступающих дивизий 5-й армии. Я слышал о боях на реке Удой. Если это бой вела ваша дивизия, то она, в какой-то мере, задержала силы немцев на двое суток. Но эти сутки не дали пользы войскам Юго-Западного фронта. Отход войск на Левобережье слишком запоздал. Отводить войска надо было раньше, да и передислокацию штаба фронта тоже не стоило затягивать, ждать, когда группировка армий "Центр" и "Юг" соединятся и отрежут все войска Юго-Западного фронта. А все идет к этому. Этот "мешок" уже обозначился. Осталась горловина в районе Лохвицы, куда и устремились штабы Юго-Западного фронта и 5-й армии, а может быть и вашего полка и дивизии. Как видишь, ситуация сложилась критическая. Будем и мы двигаться в этом направлении. Может быть, удастся вырваться через эту горловину. Я беру твой взвод в свою группу по охране колонны штаба Юго-Западного фронта, отходящего на новое место дислокации.
Взвод разделите на два отделения. Вас назначаю командиром взвода, а ваших сержантов - командирами отделений. Дам вам и политработника. Строй свой взвод и присоединяйся к моим орлам!
Я вскочил, откозырял: - Есть, товарищ капитан, присоединиться к вашим орлам!
Своим я объяснил сложившуюся обстановку, опустив трагические моменты, рассказанные капитаном. Сказал, что группа капитана Иванова охраняет одну из колонн штаба Юго-Западного фронта, двигающуюся на новое место через Лохвицы, куда лежит и наш путь. Капитан берет наш взвод в свою группу. Я дал согласие. Это сообщение не все восприняли с восторгом, но приказ стоило исполнять, и мы были не просто отступающие, а выполняли свой, солдатский долг.
Подошло с десяток пограничников, видимо, охранявших отлет самолета, и капитан ускоренным шагом повел нас в направлении уехавших машин, на юг.
Часа через два, в небольшом смешанном лесочке, заметили укрытых в зарослях автобусы, грузовые машины, полевую кухню и пару грузовиков со спаренными зенитными пулеметами. Возле них ходило и сидело военное начальство, женщины в военной форме и гражданской одежде. Как потом выяснилось, это был бивак последнего эшелона штаба Юго-Западного фронта, покинувшего Киев и перебазировавшегося на новое место. Это были хозяйственные подразделения штаба, родные высоких начальников.
Главное командование штаба фронта с усиленной охраной была далеко впереди. За ними на некотором расстоянии двигались основные службы, а это - третья, двигалась последней.
В лесочке остановились на отдых, чтобы дождаться вечера и ночью продолжить путь, так, как двигаться такой колонной днем даже по проселочным дорогам было опасно: немецкие, самолеты, господствовали, в воздухе, уничтожали движущиеся советские войска.
Группа пограничников капитана Иванова, в числе других подразделений, охраняла продвижение этой колонны. Капитан, по прибытию к его группе, построил своих "орлов" против нашего строя и представил нас:
Это взвод старшины Яковлева из донецких шахтеров. Недавно были в бою. Присягу не нарушили. Движутся на соединение со своим полком. Я взял их в свою группу. Вместе будем исполнять свой долг по охране колонны, - затем обратился к одному из пограничников - Сержант Сидоров, вас, как члена партии, назначаю в этот взвод замполитом. Будете помогать старшине.
Сидоров четко вышел из строя, отрапортовав: - Есть осуществлять политическое руководство взводом, товарищ капитан! - встал рядом со мной.
- А сейчас, замполит Сидоров, накормить своих бойцов! - приказал капитан, давая понять, что отныне мы стали равноправной частью его группы.
К вечеру колонна двинулась в путь. Группа капитана Иванова шла в боковом дозоре, охраняя колонну слева от внезапного нападения врага. Впереди группы шла разведка, за ней двигался основной состав группы, а левее ее, в небольшом удалении, двигалось охранение нашей группы. Судя по этому, штабная колонна охранялась со всеми предосторожностями от внезапного нападения немцев. Такая же группа была и справа колонны, а замыкали ее арьергардные подразделения. В последние дни по обе стороны движения все чаще слышались отголоски боев наших частей с противником. Поэтому шли осторожно.
Так двигались мы двое суток. Путь был тяжелый, так как группе приходилось часто идти по бездорожью, продираться через заросли, переправляться через речушки и не отставать от колонны машин. Мы шли в сторону Лохвицы. За это время несколько раз немецкие самолеты пролетали над колонной, но к счастью в период отдыха, когда техника была укрыта.
Самолеты противника изматывали нервы: ежеминутно они могли появиться, атаковать колонну машин, поэтому приходилось быть на чеку, успеть спрятаться от воздушных пиратов. Днем больше отсиживались в укрытиях, двигались ночью.
Особенно тяжелым переход был ночью, на третий день нашего пребывания в группе капитана. Всю ночь шел дождь, гремел гром, сверкали молнии, напоминая артиллерийское сражение под ливнем холодной воды. Через час мы были все мокрые, так как колонна продолжала движение, а мы вынуждены ее сопровождать пешим порядком. Третий день для моего взвода начинался с неприятностей: пробираться по бездорожью под ледяным дождем и допущенной глупости при движении. На пути мы набрели на пасеку, то ли частную, то ли колхозную. Возле нее никого не было. На ходу, в спешке бойцы разбили несколько ульев, вытащили соты, лакомились медом, забыв, что любое преступление наказуемо. Пчелы, подобно советским людям, защищали свой дом, свой труд, жаля грабителей. Бойцы дали и мне половину соты и, подобно им, я высасывал из них мед. Блаженство сладостного чувства сменилось острой болью в языке и лбу. Одна пчела вонзила свое жало мне в язык, погибнув при этом, вторая - оставила свое оружие в моем лбу. В сторону полетели соты, я схватился за лоб, где уже вырастала шишка. Хотел предупредить бойцов, но рот был забит вздувшимся языком. Почти все любители меда вкусили ядовитых жал обозленных пчел. Так мы, маясь от боли, двигались до остановки колонны, на дневной бивак.
Утро выдалось ясным, солнечным, как будто ночью не было ни дождя, ни туч, ни грома. На небе ни облачка, солнышко светит и греет. Бойцы, развесив на кустах свою одежду, грелись под ее лучами, уплетая солдатский завтрак. Мне же он не лез в горло: оно было еще закрыто распухшим языком. Не уменьшалась шишка и на лбу. Видимо, мой вид, и вид моих бойцов был не особенно симпатичный. Капитан Иванов, впервые увидев наши физиономии, хохотал, а сейчас ухмыляется; приговаривая:
- Такая участь постигнет любого агрессора!
Еще не успели доесть завтрак, как разнеслось несколько возгласов наблюдателей: - Воздух! Самолеты противника слева! Бойцы кинулись подбирать одежду с кустов, прятаться под кроны деревьев.
Звено немецких самолетов пролетело над укрывшейся колонной, повернуло на 900 и полетело по курсу нашего движения. Через некоторое время на востоке загудели взрывы бомб, а затем послышался и гул разрывов артиллерийских снарядов. Капитан Иванов насторожился. Разрыв бомб объяснимо: сбросили немцы на обнаруженную колонну или скопление людей, а вот разрыв снарядов - загадка! Впереди пока немцев не было. А гул разрывов снарядов не утихал. Забегало начальство и в колонне. Побежал туда и капитан.
Вернулся он только к обеду, сообщил, что начальство колонны так же было в недоумении артиллерийской стрельбы. Послали вперед мотоциклиста, уточнить создавшуюся обстановку. Он привез неутешительную весть: Оказывается еще вчера, 15 сентября, дивизии 1-й танковой группы противника за трое суток с плацдарма у Кременчуга, не встречая сопротивления советских войск, дошли до Лохвицей и соединились с войсками 2-й танковой группы, завершив окружение армий Юго-Западного фронта, и приступили к расчленению дезорганизованных, потерявших управление подразделений советских войск.
Сегодняшний день был началом активной операции немцев. Удару подверглись отряды, охраняющие первые колонны отступающего штаба Юго-Западного фронта.
Нашей колонне приказано частями пробиваться через немецкие заслоны к месту назначения.
Сейчас идет перегруппировка колонны. Одну из ее частей нам придется выводить из окружения и самим выбираться из котла. К вечеру будут известны наша группа и маршрут движения.
После обеда капитан снова ушел к руководству колонны, посмотреть на дележку и определить более надежную группу, с которой легче будет прорываться из окружения. Организация групп шла бурно: делили транспортные средства, вооружение, охранные отряды. Каждый высокий начальник стремился лучше оснастить свою группу, получить более боеспособный отряд охранения.
Бойцов капитана Иванова определили к хозяйственной группе колонны, состоящей из служб интендантского обеспечения, не подготовленных к боевым действиям - в большинстве женщин-телефонисток, секретарш, жен и родственников начальников этого рода служб. Соответственно их значению и выделили транспортные средства, вооружение. Чтобы умиротворить интендантов выделили им две полуторки с зенитными пулеметами, полдесятка большегрузных автобусов, полевую кухню и пару грузовиков. Протесты капитана были безуспешны. Он вынужден подчиниться приказу вышестоящего начальства, принять всю ответственность за выход группы на себя. Маршрут выхода из окружения каждая группа определяла самостоятельно.
Вечером наша "группа капитана Иванова" (такое наименование дали ей) собралась в одном из автобусов в составе штабистов более высокого ранга, командиров отряда, для выработки дальнейших действий и маршрута движения. Присутствовал на нем и я. Совещание вел капитан.
Учитывая, что Лохвицы заняты противником, а севернее его сосредоточены более мощные силы 2-й танковой группы немцев, а южнее - силы 1-й группы более слабее, разрозненные, по предложению капитана решили двигаться в юго-восточном направлении, пересечь автотрассу Пирятин - Лохвицы, форсировать реку Сулу, вырваться из кольца окружения.
Вечером группы колонны двинулись по выбранным маршрутам. Двинулась и наша группа. Первая ночь прошла спокойно. Впереди, на некотором удалении, двигалось отделение разведки пограничников, на флангах - парные наблюдатели, тоже из пограничников. Наш взвод замыкал колонну группы. На своем пути встречали группы и даже колонны красноармейцев, толпы беженцев, стремящихся вырваться из окружения, просочиться через немецкие заслоны. Никто их не объединял, не руководил движением. Справа и слева виднелось зарево пожаров, гул разрывов снарядов - там шли бои наших разрозненных войск с противником. Все войска были в беспрерывном движении: наши двигались на восток, немцы - преграждали путь отхода, окружали, уничтожали. Мы двигались на юго-восток, прямой дороги для нас не было. Часто приходилось двигаться и на север и на юг, поэтому за ночь проходили не больше 20 км. Тяжелые автобусы были обузой на бездорожье. Часто приходилось всем вытаскивать их руками на ровное место. На другой же день выявился дефицит бензина. Пришлось бросить два автобуса и малоценное барахло, а пассажирам пополнить отряд пешеходов.
Еще через день сожгли два автобуса и грузовик. Бензин экономили, берегли в запасе для полуторок с зенитными пулеметами и грузовика нагруженного продуктами и крайне необходимыми вещами. Последний маленький автобус служил походным лазаретом и отдыхом уставших и обезноженных пешеходов. Особенно трудно было с женщинами, не привыкшими к длительным переходам. Кое-кого из них пришлось оставить в населенных пунктах, а кое-кто сами покидали наш отряд. Группой по-прежнему командовал капитан Иванов. Все мужчины, не взирая на должности и ранги, сгруппированы в отделения, в стрелковый взвод под командой сержантов пограничников. Наша группа уменьшилась, стала мобильней.
Чем дальше мы продвигались на восток, тем явственнее чувствовалась боевая обстановка, возможность встречи с вражескими отрядами заграждения. Шли осторожно, выдвигали вперед группы двойной разведки: дальней из трех человек, ближней в составе отделения. Дальняя разведка двигалась примерно в километре от колонны, по намеченному маршруту, за ней посредине шло отделение бойцов, готовых при внезапности принять бой или предупредить группу об опасности.
При подходе к автостраде Пирятин - Лохвицы разведка донесла о биваке немецкого подразделения на лесной дороге, по которой мы двигались. Эта дорога упиралась в автостраду, а за ней продолжалась в таком же лесном массиве и была удобна для нашего движения. Обойти немцев стороной мешали и лесные заросли. Возвращаться назад, в поисках другой дороги - теряли много времени. Оставалось идти напролом, пробиваться боем.
Капитан решил сам осмотреть место размещения противника, чтобы принять окончательное решение.
Лес подступал к автодороге почти вплотную. Там, где в нее упирается лесная дорога, была поляна площадью с гектар. Подразделение автоматчиков, двигавшееся в сторону Пирятина, по всей вероятности, соблазнилось привлекательной лужайкой, остановилось на ночлег. Видимо, эти немцы еще не были в переделках или были слишком самоуверенны в своем могуществе, ибо, плотно поужинав, беспечно разлеглись на сочной траве поляны, подложив под головы свои ранцы из телячьей кожи, укрывшись серо-зелеными шинелями, поставив посты охранения только со стороны лесной дороги.
После рекогносцировки, капитан приказал заправить автомашины остатками бензина, собрать все ручные гранаты, раздать их лучшим гранатометчикам, разместив их на полуторках вместе со стрелками. Разведчикам поручил тихо снять немецких часовых, а водителям и бойцам без шума подогнать автомашины к поляне. По сигналу капитана, первыми на нее должны выскочить полуторки с пулеметами, поддавшись одна вправо, другая - влево, освобождая дорогу для автобуса и грузовика, которые, не мешкая должны занять освободившиеся места. Одновременно, по сигналу, включить дальний свет фар, осветить поляну и открыть по ней огонь из всех видов оружия, забросать гранатами технику, скопление немцев. По возможности стараться забрасывать гранаты до кромки леса, отсечь немцев от леса. С открытием огня всем кричать во все горло "Ура!", Бей фашистскую сволочь! и что взбредет на ум. Главное, создать больше шума, грохота, ошеломить, сонных немцев. С боем проскочить поляну, автотрассу, углубиться в лес. Таков был замысел капитана.
Было за полночь, когда особенно приятно спать, видятся радужные сны. Спали немецкие солдаты, клевали носами охрана, не слышала подползавших к ним разведчиков-пограничников, подъехавших к поляне автомашин.
Операция прошла по сценарию капитана Иванова. По сигналу, полуторки вкатились на поляну, за ними последовали остальные машины, осветили спящих немцев, открыли огонь из пулеметов по придорожной части поляны, отрезая путь немцам к автостраде, а гранатометчики забрасывали гранатами близлежащие цели, отрезая солдат от леса, направляя их в центр поляны, где их расстреливали из винтовок бойцы.
Немцы, оглушенные стрельбой, разрывами гранат, ослепленные светом автомобильных фар, напуганные криками, метались по поляне, попадали под пули пулеметов и винтовок, падали, покрывая трупами поляну. Пулеметы беспрерывно поливали поляну свинцом, поражали все живое на ней. Это длилось несколько минут, затем машины двинулись вперед, не прекращая стрельбы, не разбирая дороги, по трупам, телам раненых немцев. Хруст костей, крики раненых слились со стрельбой, разрывами гранат, победными криками наших бойцов в сатанинскую какофонию.
Тогда меня особенного поразило, хруст человеческих костей, ломаемых колесами наших машин, кровавые колеи, оставляемых ими на трупах убитых. При воспоминании об этом бое, через много десятков лет, меня передергивает. Тогда никто не смотрел под колеса, была одна мысль, одно стремление - больше убить врагов, вырваться из окружения, поэтому ни патронов, ни гранат не жалели, о гуманизме не думали.
Автодорогу проскочили благополучно. К счастью, в это предутреннее время она была пустынна. Удалившись метров на сто от нее, проверили личный состав, технику. Никто из наших не убит и не ранен. В автобусе оба ската передних колес были измочалены; где-то на поляне были проколоты, через автостраду до остановки двигался на дисках. Запасных колес не было, автобус пришлось оставить, уплотнить бортовые машины до предела, двигаться по лесной дороге вперед подальше от страшной поляны.
Хотя бой был скоротечный, без потерь, лица бойцов не выдавали радости, обычного состояния после боя. И моих бойцов и пограничников что-то мучило. Только не совесть! Мы спасали свои жизни от агрессора на своей земле. Может быть жестокость боя? Но у нас другого выхода не было. Логически, мы были правы, но что-то омрачало радость победы у рядовых бойцов. Зато начальники - интенданты, восторгались оригинальным решением капитана, его смелостью, быстротой выполнения операции по прорыву одного из заслонов, забыв о его бойцах, сумевших беспрекословно выполнить его решение, устроить для немцев мясорубку, не в пример им, начальникам, "пукающим" из своих пистолетов.
Машины, набитые людьми, хотя и медленно, но двигались вперед по лесной дороге. Ехали без разведки, наобум. Уже рассвело, солнце озолотило верхушки деревьев, проникло своими лучами в лесные дебри. Наше возбужденное состояние спадало, чувство опасности увеличивалось, но капитан вел колонну без остановки, Лес стал редеть, появилось больше полян, лужаек.
В конце одной поляны нас остановил патруль: трое бойцов и полковник с красными повязками на рукавах шинелей. Держались они с достоинством. Не испугал их даже направленный на них зенитный пулемет.
Капитан нехотя вылез из кабины полуторки, подошел к полковнику, обменялись приветствиями, показали друг другу документы, отошли в сторону от красноармейцев, долго разговаривали. Под конец, капитан козырнул, отчеканил: - Есть товарищ полковник! - повернулся, не спеша сел в полуторку, дав сигнал продолжать движение.
Вскоре лес закончился, впереди виднелся луг, а несколько дальше - камышовые заросли приречных болот, изобилуемых в этих местах. Дорога сворачивала вправо по кромке леса, а капитан повернул колонну влево к сосновому отрогу лесного массива, где видны были машины, люди, повозки. Примкнули к ним и мы, спрятав машины под группу сосен. Нам было хорошо видно, как на пригорке, у автобуса, ходил взад и вперед человек среднего роста, плотного телосложения, с большой бритой головой, в брюках с красными лампасами - генерал, и распекал группу полковников, поворачивающихся к ходившему лицом по ходу его движений.
Капитан Иванов, приведя свою одежду в порядок, дав команду далеко не отлучаться, направился к разгневанному генералу. За капитаном поспешили наши полковники - интенданты, по всей вероятности, рассчитывая, что генерал заслушает сначала их, старших по званию.
Генерал давно заметил нашу колонну с зенитными пулеметами, капитана пограничника, идущего к нему строевым шагом и спешивших его обогнать интендантов, понял ущемленное самолюбие полковников. Ответив на приветствие подошедших, приказал капитану докладывать первому, а затем одному из ретивых интендантов.
Выслушав обоих, генерал приказал капитану Иванову на базе своей группы создать роту быстрого реагирования, возглавить ее и быть при штабе отряда, который он, генерал-майор Орлов, организует из бежавших и блуждающих бойцов и командиров.
На вопрос, как быть с интендантным составом его группы, генерал резко отрезал:
- Зачислить их рядовыми под командой толковых командиров. К вашим интендантам, добавлю еще этих трех полковников, - показал на стоящих, когда-то грозных начальников.
Видя недоуменный взгляд капитана, добавил еще резче:
- В нашей обстановке нужны смелые бойцы, боевые командиры, а не трусливые начальники!
Поинтересовался вооружением группы, боеприпасами, питанием. Узнав, что в группе две зенитно-пулеметных установки из сдвоенных станковых пулеметов, винтовки у рядового и сержантского состава, наганы и пистолеты - у командного, что совсем нет гранат, очень мало винтовочных патронов, на исходе еда, посоветовал:
- Сейчас помочь ничем не могу. Все будем добывать в бою. Подключите к этому своих интендантов. Они доки в этом деле.
Так наша группа превратилась в особую роту быстрого реагирования, а проще - охранная рота штаба формируемого отряда. В этом леску уже собрано несколько сот солдат и командиров разных частей и соединений Юго-Западного фронта, разгромленных немцами в последнее время. В этот день мы узнали много неприятных новостей.
15 сентября немецкие танковые колонны - 2-я с севера и 1-я - с юга соединились в Лохвицах, завершив окружение 4-х армий Юго-Западного фронта.
Генерал М.Т.Кирпонос, передвигаясь со штабом фронта на новое место дислокации, потерял управление войсками, которые, лишившись общего руководства, вели самостоятельно тяжелые бои, прорываясь из окружения. Многие из них пробились через вражеские заслоны, как мы ночью, но большинство бойцов и командиров погибли в неравных боях с врагом, еще больше захвачено в плен.
В тяжелейших условиях пробивался первый эшелон штаба Юго-Западного фронта, охраняемый незначительным составом войск, каждодневно тающими в боях с врагом.
Только 19 сентября у села Городище Полтавской области, расположенного при слиянии рек Удой и Монога, к штабу фронта, присоединилась колонна штаба 5-й армии под охраной остатков 31-го стрелкового корпуса генерала Калинина. Вражеской разведке это было известно. Немцы готовили удар по разгрому этой группировки.
20 сентября 1941 года юго-западнее Лохвицы, в роще Шумейково немцы бросили объединенные силы на штабы Юго-Западного фронта и его 5-й армии. После жестокого боя командарм Кирпонос, начальник штаба В.И.Тупиль, член Военного совета фронта М.А.Бурмистенко и большая группа командиров погибла, командир 5-й армии генерал М.И.Потапов был ранен и контужен, в бессознательном состоянии схвачен фашистами. Много командиров и бойцов было убито, еще больше взято в плен. Некоторые участники этих боев вырвались, оказались здесь.
Генерал-майор Орлов из штаба фронта комплектует отряд с более сильной группировкой для выхода из окружения пока еще слабого заслона немцев.
Но генерал ошибался. Немцы понимали, что Киев они взяли только 19 сентября. Войска, его обороняющие, еще сильны, отходят на восток, остатки войск 5-й армии еще значительны и движутся тоже на восток, поэтому они стремятся плотно закрыть окружение, уничтожить прорывающиеся советские войска.
В воздухе беспрерывно летали их самолеты, выискивая группировки войск противника, бомбя их и направляя туда танки и бронетранспортеры с пехотой.
Не ведал генерал, что и его отряд ожидает такая же участь. Шло только формирование команд, не было еще должной разведслужбы, связи, боепитания. Отряд был похож на неуправляемый цыганский табор, где каждая кибитка жила самостоятельно.
Было уже за полдень. Капитан организовал свое подразделение, составил списки личного состава с указанием званий, рангов и должностей. В роте было три взвода: 1-й - пограничники - 20 чел., 2-й - шахтерский - мой, 3-й - интендантский - 30 чел. Первому и второму взводам капитан выдал по полуторке с зенитными пулеметами, а третьему - грузовик.
Предстояло решить задачу с боепитанием и едой. Интенданты обещали помочь в этом деле. А сейчас мы повзводно сидели у своих машин, доедая остатки провианта.
Не успели мы еще закончить еду, как гул самолетов и возглас: "Воздух! В укрытие!" заставил каждого укрыться от взора воздушного стервятника. Три штурмовика появились со стороны автострады, над лесной дорогой, долетели до реки, обогнули наш лесок и полетели вдоль кромки леса, куда повернула лесная дорога. Улетели! Вздохнули облегченно, вылезли из укрытий. Солнце ярко светило. Хотя и было 22 сентября - осень, но было тепло. После бессонной ночи и еды тянуло на сон. Капитан дал команду "соснуть часок". Чистый лесной воздух, теплое солнце моментально погрузило натруженные молодые тела в небытие. Завернувшись в шинель, моментально уснул и я. Не знаю, сколько времени продолжалось это блаженство, но проснулся я от шума двигателя машины, криков и хорошего пинка в бок. Вскочил на ноги, ничего не понимая, пока не услышал крики: "Танки! Немецкие танки!"
Все прояснилось: из нашей лесной дороги, по которой мы недавно ехали, выскакивали танки и бронетранспортеры с крестами на броне. Одни из них поворачивали влево, отрезая наш лесной "аппендицит" от лесного массива, другие поворачивали вправо, по кромке леса, а несколько бронетранспортеров проскочили прямо к руслу реки. Танки сразу же открыли огонь из пушек и пулеметов по машинам и скоплениям бойцов. Весь сброд заметался. Оказалось, многие не имели оружия, а те, кто был вооружен винтовкой или автоматом были бессильны против танков противника. Капитан не растерялся: дав команду: "По машинам! Вперед, за мной!", вскочил в полуторку, ринулся вперед, к реке. За ним последовала наша машина, а интендантский грузовик дернулся и остановился. В него попал снаряд.
Появились разрывы и вокруг наших машин, хотя шофера и делали виражи. Вдруг первая полуторка взорвалась: в нее попал снаряд. Наша машина на большой скорости врезалась в ее остатки, выбрасывая из кузова бойцов.
Я очнулся, пошевелил руками, ногами. Обрадовался - целы. Хотел подняться - не мог: сильно болели спина и бедро, на которое я приземлился. Стреляла голова, как при первом ранении, при контузии. К счастью слух был нормален. Я хорошо слышал стоны и крики моих товарищей.
Ко мне подошел Грицай с ободранным лицом и рукой на перевязи. Потрогал меня, спросил:
- Старшина, живой?
- Как будто живой, только встать не могу: бедро и спина болят.
- Ничего, пройдет! Давай помогу подняться, - просунул руки под мышки, помог мне стать на ноги.
Ноги стояли прочно. С трудом, но смог передвигаться. Грицай сунул мне в руки винтовку, на которую я опирался при ходьбе. Вокруг машин лежало много трупов. Погиб капитан, его шофер и десяток пограничников; три человека были серьезно ранены. У нас были потери меньше: погиб шофер и сержант Рогов, севший в кабину вместо меня, и три бойца, выброшенных из кузова. Грицай вывихнул руку и разодрал лицо, когда пахал носом землю, остальные тоже отделались ушибами и царапинами. Снова остался я один с горсткой бойцов. Первым долгом, раненым оказали помощь. Несмотря на бой, на берегу реки, у плетневой хибарки, заполненной сеном, начали рыть общую могилу, чтобы похоронить капитана и наших товарищей. Голова моя еще гудела и стреляла, видимо я ударился ею о землю, но обстоятельства вынуждали принимать решение. Бой в лесочке уже закончился: горели машины, вереница пленных солдат и командиров цепочкой двигалась под охраной автоматчиков вправо, по лесной дороге. Немцы нас заметили, но не спешили пленять, видимо, давая возможность похоронить убитых. Солидарность людей почитается даже бандитами.
О плене я еще не думал, был занят мыслью об убитых и раненых товарищах. И только когда увидел цепочки пленных, подумал о нем. Но что делать? Капитан ехал к реке в надежде перебраться на другую сторону, избежать пленения. Сейчас эта идея не осуществима: упущено время, надо подумать о раненых и убитых. Бойцы, видимо, это понимали, не спрашивали о своей судьбе, спешили до плена похоронить товарищей.
Подъехал бронетранспортер. Из него высыпали автоматчики, уставились на роющих, повторяя: "Гут! Гут!" - Хорошо, мол, что вы такие верные товарищи, не бросаете их даже при опасности для себя.
Мы с удивлением смотрели на немцев, на их гуманное поведение пока не услышали окрик унтер-офицера: - "Шнель, шнель, рус зольдат!" Бойцы зашевелились, понесли в могилу трупы убитых, укладывали их рядами. Когда уложили всех мертвых и накрыли их шинелью, унтер-офицер подошел к лежащим раненым, повел автоматом, выпустив по каждому короткую очередь, повернулся ко мне, показал рукой, что и этих надо хоронить в ту же могилу. Отнесли, уложили, наспех засыпали, воткнули винтовку в изголовье могилы, сняли головные уборы, прощаясь.
- Антретен! - показал унтер-офицер рукой знак построения. Выстроились в колонну по три человека. Грицай, зная о моей спине и бедре, боясь, что бы я не упал при движении, поставил меня посередине. Это заметил унтер-офицер, но ничего не сказал. Оставил четыре автоматчика, скомандовал "Марш!" - сел в бронетранспортер, укатил, а наша колонна поплелась к сбору пленных. Так я оказался в плену у немцев. Причем, пленение было необычно прозаическим, даже обидным на фоне последнего боя на лесной дороге. Это было 22 сентября 1941 года на берегу р. Монога, у хутора Слобода Городищенского района, Полтавской области.

На главную страницу

Часть вторая. Плен

Часть третья.